Текст книги "Минная гавань"

Автор книги: Юрий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

– Это ваши стихи? – спросила Роксана интимно-сдержанным голосом, как бы выключая Аркадия из общего разговора.

Когда Аркадий пододвинул свой стул поближе к Роксане, чтобы обстоятельно рассказать, что для него значит поэзия, Гриша как-то непонятно улыбнулся. И улыбка эта прошла тенью. Но Аркадий о ней скоро забыл. Роксана слушала его с тем покровительственным вниманием, с каким молодая красивая учительница выслушивает у доски ответ ученика, тайно в нее влюбленного. Аркадий без умолку говорил и все больше воодушевлялся. Он с доверчивой грустью нараспев читал Есенина и Лермонтова, которых особенно любил, потом декламировал собственные стихи. Ему хотелось завладеть инициативой в их отношениях. Но ее взор был настолько непокорным, сильным, что невольно подчинял себе Аркадия.

А Гриша, посматривая на них со стороны, опять улыбался, как если бы он знал что-то такое, о чем никто, кроме него, не догадывался.

«Да он просто завидует или ревнует», – подумал Аркадий.

– Расскажите что-нибудь о себе, – попросил из приличия Роксану, хотя говорить ему хотелось больше самому.

– Ничего интересного, – ответила она, поводя рукой с отогнутой кверху ладонью, – градусники, шприцы да больничные карты. Вы разве не успели заметить?

Приятно пристыженный, Аркадий догадался, что его тайные посещения городской больницы не остались незамеченными. И вдруг по-мальчишески запальчиво подсказал ей:

– Но у вас же есть заветные мечты! Не так ли?

– О, об этом я вслух предпочитаю не говорить.

– Но почему?

– Боюсь. Не спугнуть бы…

Гриша, верховодивший за столом, поднял руку, требуя внимания.

– Предлагаю выпить на «ты»! – И многозначительно добавил: – Полагается с поцелуем.

Аркадий, опорожнив свой фужер, вопросительно глянул на Роксану. Она решительно встала, не оставляя ему никакой надежды на завершение Гришиного тоста:

– Давайте танцевать, – и потянула Аркадия за рукав.

Включили радиолу. Поплыла какая-то нежная, плавная, качающаяся мелодия. Погасив свет люстры, зажгли три свечи в старых настенных подсвечниках. На ковер посреди комнаты легли длинные тени. Аркадий положил руку на талию Роксаны. Через ткань платья он ощущал тепло ее тела и видел ее глаза, казавшиеся неестественно огромными. Аркадий будто растворялся в этом непонятном для него и страшно манящем женском существе. Его начинала охватывать мелкая дрожь, с которой никак нельзя было совладать. И власть над ним этой женщины была уже безгранична…

Они танцевали долго. В углу комнаты, где развернуться мешал громоздкий полированный шкаф, Роксана как бы, случайно коснулась своим мягким подбородком щеки Аркадия (ростом она была чуток выше).

«Нет, невозможно… – промелькнуло в голове, – она же мой идеал, моя царевна…» И чтобы удостовериться в невозможности своего желания, он тихо позвал ее по имени.

– Что? – сказала она так же тихо и коснулась левой рукой его волос. Аркадий с отчаянной решимостью приложил эту узкую, с длинными пальцами руку к своим губам, почувствовал запах ее кожи и… металл обручального кольца. Не двигаясь, они стояли в углу комнаты минуту или две. Роксана, как бы забавляясь, продолжала перебирать свободной рукой курчавые жесткие пряди его волос.

Вспыхнул свет люстры. Аркадий повел Роксану к столу. Они сели рядом, близко придвинув друг к другу стулья.

«Неужели свершилось?..» – все еще сомневался Аркадий, с ошалелой улыбкой глядя на Роксану.

Гриша, небрежно развалившись, сидел с противоположной от Аркадия стороны стола и что-то нехотя отвечал на настойчивый шепот своей подруги. Вдруг Берта вскочила и, едва не плача, выбежала на кухню.

– Зачем ты с ней так?.. – сказала, болезненно поморщившись, Роксана, которая, видимо, понимала, о чем они шептались.

– А-а, – лениво протянул Гриша, махнув рукой, – мол, знаю эти штучки, – и налил в рюмки водку, – давайте, по-нашему: за тех, кто в море, на вахте, на гауптвахте…

– Погоди, – решительно остановил его Аркадий. Он хотел, чтобы в этот вечер всем было хорошо. Поднявшись, пошел за Бертой. Она стояла у плиты и, закрыв лицо руками, беззвучно плакала. Когда Аркадий участливо взял ее за плечи, собираясь успокоить, она решительно обернулась.

«Ты-то мне зачем?!» – говорил взбешенный, откровенный взгляд Берты. И в какое-то мгновение Аркадий понял ее нехитрую уловку: во всем был виноват Гриша, его угасавшее, быть может, чувство к ней, которое она, вызывая его ревность, пыталась вернуть. Аркадий виновато улыбнулся. Берта сквозь слезы насмешливо скривила губы. Вслед за Аркадием в кухню вошел и сам Гриша, глазами попросил оставить их с Бертой вдвоем.

– Какие вы, мужчины, бессердечные, – неприязненно сказала Роксана.

Чтобы оправдаться, Аркадий преданно и молча сжал ее руку. Ему стало приятно, что Роксана искренне переживает за свою некрасивую подругу. По всему было видно, что обе они крепко привязались друг к другу, как это случается между незамужними женщинами, которые не потеряли еще надежды устроить личную жизнь. И дружба эта между красавицей Роксаной и невзрачной Бертой уже не казалась Аркадию странной.

Берта что-то успокоенно пролепетала, и по тому, как все стихло, можно было догадаться, что на кухне целуются.

Роксана презрительно улыбнулась, не глядя на Аркадия. Вздохнув, точно ей стало скучно, она выпростала руку и потрогала пальцами свои мягкие каштановые волосы. Чем-то недовольная, достала из сумочки гребень, встала и пошла в соседнюю комнату, где у Берты была спальня.

Аркадий некоторое время сидел за столом в том хмельном, бесшабашном отупении, при котором все происходящее вокруг не сразу доходит до сознания. Он пытался заставить себя думать более трезво, чтоб как-то понять столь резкую перемену в настроении Роксаны. Когда же туман от выпитого понемногу стал проходить, Аркадий вновь засомневался в возможности своего счастья и еще сильней почувствовал над собой власть Роксаны. Во всей натуре этой женщины была какая-то волнующая, цыганская откровенность – столь же прекрасная, сколь и пугающая. И, что самое странное, откровенность ее угадывалась не в словах, а в каждом движении. Это было нечто вроде обворожительно-дикого языка танцующей Эсмеральды, перед которым оказалась беспомощной вся его, заваровская, поэзия. Аркадий мучительно соображал, как ему поступить; ему хотелось еще хоть немного продлить праздничное ощущение встречи. Быть может, впервые в нем так определенно и требовательно заговорил мужчина.

Аркадий встал и подошел к двери, за которой скрылась Роксана, осторожно заглянул в соседнюю комнату. Роксана стояла к нему спиной перед зеркалом и медленно расчесывала волосы. Неяркий свет настольной лампы оттенял ее высокую стройную фигуру.

«Сейчас или никогда…» – внезапно решил Аркадий. Подойдя, настойчиво повернул ее за плечи. Слегка привстав на цыпочки и ужасаясь нелепости своего положения, поцеловал в край губ.

– Аркадий, – раздраженно прошептала Роксана, пытаясь увернуться от его рук, но он, осмелев, еще сильнее обхватил ее, целуя в щеки, в подбородок. Она засмеялась: – Хочешь, я сама тебя поцелую?

…Аркадий не отпускал ее. Он почувствовал, каким послушным и мягким стало тело Роксаны. Аркадию было неловко стоять, и он поставил ногу так, чтобы упереться в тахту. Они вдруг сели на нее, по-прежнему не прерывая поцелуя.

Роксана умоляюще потрясла головой.

– Мне пора домой, – вздохнула она, высвободив губы и оттолкнув Аркадия, – прошу тебя, не провожай… – А глаза ее говорили обратное…

От Роксаны Аркадий вышел, чуть забрезжил рассвет. Отойдя несколько шагов от порога, увидел в растворенном окне милое, заспанное лицо, ее руку, обнажившуюся из-под широкого рукава халата и махавшую на прощание. Хотелось вернуться. Но утро торопило его, и вскоре хутор остался далеко позади. Аркадий спешил на лодку.

Над болотом навис туман. По сторонам дороги трава лоснилась от росы. Вблизи и вдали верещали птицы.

Аркадий не мог унять счастливой глупой улыбки. Болела голова. Все тело от бессонной ночи размякло и отяжелело. Он был умиротворен и доволен собой. И все-таки, не понятно даже почему, ему было немного стыдно, будто он, вскрыв без разрешения конверт, прочитал чужое письмо. И хотелось заглушить в себе это стеснительное ощущение стыдливости, чтобы целиком отдаться радостным переживаниям.

Подлодку готовили к выходу в море. Хотя дополнительные швартовы еще не были отданы, сход на берег старпом запретил. Все ждали Мезгина, который задерживался в штабе.

Прежде чем спуститься в шахту рубочного люка, Аркадий долгим взглядом посмотрел сперва на сосны, потом на небо, как бы надолго прощаясь со всем этим и желая накрепко сохранить в своей памяти. Его звали будни глубин, скупые на радости и щедрые на тревоги.

Когда Аркадий очутился в первом отсеке, им завладело ощущение знакомых предметов, запахов, звуков. Как всегда, этот отсек напоминал внутренность большой трубы, где по бортам, рядом с запасными торпедами, в два яруса протянулись койки, заправленные жесткими суконными одеялами. Пахло тавотом, сыростью и железом. Голоса людей казались глуховато-утробными, сильными, точно раздавались они из глубины пещеры. На что бы ни обращал Аркадий внимание, во всем была торжественность близившейся минуты выхода в море. Здесь даже собственное счастье, с такой щедростью подаренное ему Роксаной, переплавилось просто в хорошее настроение, при котором он испытывал необычайную жажду деятельности. Правда, когда к Аркадию за чем-нибудь обращались матросы, он отвечал им невпопад, но быстро соображал, что от него требуется. Нестерпимо хотелось кому-то сказать: «А у меня есть Роксана…» Заваров просто не мог вообразить, что Лешенко, Стогов, Кошкарев или кто-нибудь еще может быть счастлив настолько, насколько счастлив он. Ему не верилось, что где-то может быть другая женщина, подобная Роксане. Аркадий понимал, что держит себя по-дурацки. Чтобы не вызывать лишний раз недоумения ребят, их снисходительных улыбок, он сделал вид, что очень занят проверкой стрельбового щитка, которому мичман Бутков накануне сделал полную переборку.

А в отсеке тем временем шли привычные работы. Матросы крепили по-походному корабельное имущество, ремнями привязывая в шпациях – пространстве между двумя шпангоутами – уложенные в сумки водолазные аппараты, аварийные брусья, жестяные банки галет. Отвлекаясь от навязчиво-радостных мыслей, Аркадий прислушивался к голосам. Между делом матросы старались говорить о вещах, совсем не относящихся к службе. В этом было их стремление показать, как прочно вжились они в свой отсек, и в этом выражалось их вежливое желание не замечать всей странности поведения лейтенанта.

– Стогов, не затягивай ремни так сильно, – властно говорил Игнат Лешенко, указывая тем самым на свое старшинство перед одногодком по службе. Потом его взгляд остановился на Кошкареве: тот сгорбившись, сидел на койке.

– Кошкарев, – старшина ехидно сощурился, – отрабатываешь позу роденовского мыслителя? Заправь койку. Пошевелись!

Кошкарев спустился на палубу и словно остолбенел, глядя на старшину пустым, ничего не выражающим взглядом.

Лешенко начинал злиться:

– Что, так и будешь стоять? Или снова захотел вне очереди «Балтику из трюмов черпать»?

Кошкарев послушно взял ведро, ветошь и, встав на коленки, принялся поднимать паёлы, чтобы спуститься в трюм.

Старшина подошел к нему и, крепко взяв за плечи, поднял перед собой. Сказал тихо:

– Издеваешься?

– Вы же сами, товарищ старшина, приказали выбрать из трюма воду.

– Я так не могу… – Закрыв глаза, старшина схватился за щеку. – Толя, нет, ты слышишь, что он говорит? – спросил страдальческим голосом, призывая Стогова в свидетели. – Я же только пообещал дать наряд вне очереди, а приказал всего лишь поправить койку, на которой этот недоросль сидел в рабочее время.

Колокола «громкого боя» оглушительно заиграли аврал. Матросы, надевая на ходу оранжевые спасательные жилеты, побежали строиться на верхней палубе. Лодка снималась со швартовых.

Лейтенант Заваров стоял вахту. В надводном положении шли второй час. За бортом была тишина. В корабельных недрах надсадно и глухо, точно в закрытую дверь молотили кулаками, работали дизеля. Выхлопные газы подмешивали к утренней свежести сладковатую изгарь отработанного соляра. Море – гладь, до самого горизонта сплошной бледно-серый глянец. И только лишь в полутора кабельтовых по левому борту оно слегка рябило небольшой полоской – казалось, кто-то ради забавы легонько дул, стараясь остудить воду. Бриз был настолько ласков и нежен, что Аркадий невольно жмурился, будто его гладила по лицу мягкая женская рука. И первые строчки сложились легко и просто, как бы навеянные самим ветром:

 
Вот оно, любви моей начало,
Светлое, как неба бирюза, —
Девушка застыла у причала,
Грустью затуманены глаза…
 

– Гляди, лейтенант, так и замурлыкать недолго, – усмехнулся Кирдин, сидевший со своим янтарным мундштуком в зубах на ограждении рубки. Курил старпом неторопливо и рассеянно, будто ничто на свете его сейчас не интересовало, кроме созерцания дыма, который выпускал колечками. Аркадий покосился на его самоуверенное горбоносое лицо и ничего не сказал. Стихи пропали…

«Вот зануда, – подумалось, – так и хочет прицепиться».

Аркадий в голосе старпома слышал не столько иронию, сколько предупреждение, означавшее: «Все сочиняешь? Ну-ну… Дай только повод – опять стружку сниму».

На ходовой вахте, когда служба на долгие часы сводила их вместе, Аркадий чувствовал себя не в своей тарелке. Казалось, что старпом не только держит под прицелом своих недобрых, по-кошачьи зеленоватых глаз каждый его шаг, движение, жест, но и предугадывает мысли Аркадия еще до того, как они появляются. Эти зеленоватые глаза преследовали его теперь всюду, где бы он ни находился. Думалось, что и в самом дальнем закутке лодки от них не найти спасения. Всем своим видом Кирдин будто подавлял в Заварове всякое стремление быть самостоятельным.

На трапе раздались тяжелые шаги. Из отверстия рубочного люка выросла невысокая, плотная фигурка Луки Фомича Мезгина. Командир мельком посмотрел на старпома, потом на Заварова, как бы стараясь угадать, о чем они только что говорили, и уселся на разножке. Круглое, полное лицо его приняло простецки-добродушное выражение. Казалось, ко всему на свете командир относится с заведомым юмором, в котором таится философски-рассудительный ответ на любой случай жизни.

– Погодка, погодка-то, – нараспев проговорил Мезгин густым, довольным басом. – Если не отстреляемся по конвою на пять баллов – грош нам цена.

– Гидрология сейчас – не обрадуешься. Глубина прослушивается насквозь, – невозмутимо сказал старпом, убежденный, как всегда, в непогрешимости своих доводов. – Надводный корабль может обнаружить нас куда раньше. Вот попробуй дать залп, чтоб не промазать.

– Это уж как повезет, – вмешался Аркадий, решив, что настал удобный момент потихоньку сгладить свою провинность.

Старпом поморщился, точно услыхал какую-то глупость.

– Между прочим, лейтенант, это не лотерея. Другой раз вам так не повезет…

Аркадий умолк. Викинг оказался более злопамятным, чем он предполагал.

– Кстати, Заваров, что у вас делается по левому борту?

– Вертолет! Слева, курсовой двадцать! – опередив Аркадия, доложил вахтенный сигнальщик.

– Вот видите, это же раньше надо замечать, – с сожалением сказал старпом и махнул рукой, как бы добавив: «Что с него взять? Одно слово – поэт…»

Командир потер ладонью широкий, гладко выбритый подбородок, что-то соображая, потом сказал:

– Вахтенный офицер, в воздухе вертолет «противника». Действуйте за меня!

Аркадий вскочил со своего места, крикнул зло и решительно, как если бы ему представился случай отыграться на старпоме:

– Стоп дизеля! Все вниз! Срочное погружение!

И сразу же в центральном отсеке прерывисто закрякал своим простуженным басом корабельный ревун.

Перед тем как спуститься в рубочный люк, старпом по-мефистофельски улыбнулся и оглушительно хлопнул в ладони, выстреливая окурок из мундштука за борт, а потом в мгновение исчез с мостика, будто провалился в преисподнюю. Аркадий последним юркнул в шахту рубочного люка. Ухватившись за маховик, он повис на нем всем телом, яростно разворачивая кремальеру и наглухо задраивая вход в лодку. Хлопнули клапаны вентиляции, лодка дала дифферент на нос, и было слышно, как над самой головой, глухо вздохнув, сомкнулось море.

Странное ощущение испытывал Заваров во время погружения лодки. Становилось немного жутко и весело, как бывало в детстве, когда он на спор с мальчишками прыгал с крыши сарая в кучу песка. В первые минуты казалось, что глубина давит не на корпус лодки, а на него самого. Аркадий не боялся этой глубинной силы, он хорошо чувствовал и понимал ее.

– Отменно справился. Как думаешь, Георгий Петрович? – сказал командир, кивая на Заварова, когда тот спустился по трапу в центральный отсек.

Старпом пожал плечами, словно возразив: «Если бы уж погрузиться он не сумел, тогда что еще с него спрашивать…»

Сняв пилотку, Лука Фомич причесал свои жидкие белесые волосы и повернулся к Аркадию.

– А теперь мы вот как сделаем: считай, Аркадий Кузьмич, ни меня, ни старпома здесь нет. Выбыли из строя. Но ты должен выполнить боевой приказ – прийти в заданный квадрат и «пустить ко дну» надводный корабль-цель.

– Как это?.. – растерялся Аркадий, не поняв, шутит командир или же говорит всерьез.

– А вот как знаешь! – Лука Фомич махнул своей широкой, с короткими толстыми пальцами рукой, отрезав все возражения.

Старпом недоумевающе усмехнулся.

Командир нахмурился.

Тогда Георгий Петрович отозвал Мезгина в сторонку и тихо, чтобы не услыхал Аркадий, стал говорить:

– Не понимаю, Лука Фомич, ведь задача серьезная. Сорвем атаку – вся часть из-за нас пострадает.

– Отвечать за все буду я, Георгий Петрович.

– Я не уверен, что Заваров со всем этим делом справится как надо.

– Отчего ж? Аркадий Кузьмич очень даже лихо орудует в кабинете торпедной стрельбы. И на полигоне он дважды самостоятельно выходил в атаку, стрелял воздушным пузырем. А почему бы не попробовать его, как говорится, в деле? И потом, всегда можно вмешаться и поправить. Мы ведь рядом с ним будем.

– Но чего ради рисковать?

– А сам сообрази. – Командир подмигнул старпому и вышел в носовой отсек.

Старпом что-то недовольно пробормотал, неприязненно глянул на Заварова и направился в противоположную сторону, в корму лодки. У лаза в соседний отсек он споткнулся о какую-то жестянку, лежавшую не на своем месте, и отчитал трюмного, не повышая голоса, с пристрастием и вдохновенно, как это умел делать, когда бывал не в духе.

«Теперь жизни даст…» – подумал Аркадий, не завидуя тому, кто сейчас в кормовом отсеке подвернется Викингу под горячую руку.

Аркадий не сомневался, что сумеет привести лодку в заданный квадрат: экипаж на боевых постах отработан, механизмы в исправности. Иное дело – самостоятельно атаковать цель практической торпедой. Здесь все, как в бою: никаких условностей.

«С чего начать?» – мучительно соображал он, оглядывая центральный. Посреди отсека, будто могучие стволы деревьев, стали в ряд шахты перископов, выдвижных антенн, вентиляции; по подволоку змеились трубопроводы, кабели; на щитах, словно грибы после дождя, шляпка к шляпке, теснились маховики клапанов. Вахтенные работали на боевых постах так же сосредоточенно и спокойно, ничего в отсеке не изменилось, а Заварову стало не по себе, точно он вдруг оказался на незнакомом корабле.

«Собственно, из-за чего тут волноваться? – убеждал себя Аркадий, – лодка отличная, матросы – что надо. А что касается старпома – он меня плохо знает…» И принял первое решение: вызвал из седьмого отсека Буткова, где тот распоряжался кормовыми торпедными аппаратами, и приказал ему перейти в первый отсек, чтобы командовать оттуда всей торпедной боевой частью. Бутков, который уже прослышал о столь неожиданном повышении в должности своего лейтенанта, небрежно приложил руку к пилотке, давая понять: «Приказ я выполню. А в отношении вас никто не запретит мне оставаться при своем, особом, мнении…» В его взгляде Аркадий уловил какую-то неприятную перемену, в значении которой не разобрался.

…Вчера, когда он провожал Роксану домой, по дороге им попался этот самый Бутков, непонятно зачем в столь поздний час околачивавшийся на хуторе. Роксану тот смерил презрительным взглядом, на Аркадия даже не взглянул, сделав вид, что не узнал. И вот теперь, не без тайной гордости и тщеславия, Аркадий предположил, что Бутков ко всему прочему считает его завзятым волокитой и бабником.

«Да и что вне службы его интересует, кроме «натурального хозяйства», – с сожалением подумал Аркадий. – Поставил человек дом, обзавелся огородом, коровой и убежден, что в таком достатке – вся радость жизни».

Получив указания, Бутков привычным протянутым, лыжным, шагом отошел от него и скрылся за переборкой. Аркадий неторопливо сунул руку в карман кителя, как это любил делать Мезгин, и направился проверять работу на боевых постах. Когда он подошел к рулевому, который, не отрывая глаз от картушки, поворачивал штурвал, в отсеке снова появился Кирдин. Георгий Петрович мельком глянул вокруг и тут же властно протянул руку, собираясь отдать какой-то приказ. Но Аркадий упредил его, догадавшись в чем дело:

– Рулевой, вправо не ходить!

– Есть, товарищ вахтенный офицер!

Впервые не смущаясь тяжелого старпомовского взгляда, Аркадий посмотрел на Георгия Петровича. По лицу Викинга скользнуло удивление. Он зачем-то потрогал бороду, как бы проверяя, на месте ли она, и пошел к себе в каюту, ничего не сказав.

Ночь. В центральном отсеке матовые плафоны льют с подволока неяркий, чуть мерцающий свет. Приглушенно, как бы опасаясь разбудить отдыхавшую подвахту, хлопают гидроусилители, им вторят электродатчики, жужжанием своим напоминая колыбельную, которой дремлющая мать убаюкивает ребенка. А через переборку доносятся вздохи дизелей. Лодка идет на перископной глубине, высунув из воды воздухозаборную шахту. Заваров так распорядился, чтобы еще затемно сделать на ходу подзарядку аккумуляторных батарей. Отведенное на это время кончалось, и он ждал лишь доклада электриков, чтобы снова уйти на безопасную глубину. Вести подлодку в надводном положении Аркадий не мог. Поисковые вертолеты, прикрывающие конвой на дальних подступах, каждую минуту могут окружить подлодку гидроакустическими буями. Потому приходится маневрировать на разных глубинах и курсах, чтобы не обнаружить себя до подхода к заданному квадрату.

Заваров прильнул к окулярам перископа. Вцепившись в рукоятки, он поворачивал тумбу с таким азартом, словно боролся на помосте со своим противником, собираясь уложить его на обе лопатки. Аркадий видел узкую полоску моря, дрожащий шлейф лунного отражения на воде и край неба, подсвеченного крупными звездами. Он знал, что где-то в этой теплой, летней ночи на много миль впереди подлодки полным ходом идет плавбаза. Ее сопровождают противолодочные корабли. Как только на горизонте появятся темные силуэты или же акустик доложит, что слышен шум винтов, он, Аркадий Заваров, не должен упустить выгодной позиции, чтобы атаковать цель практической торпедой.

Звякнул телефон. Аркадий вынул трубку из зажимов и по-мезгински, нараспев, сказал:

– Слу-ушаю вас.

Механик Горин, не сдерживая зевоты, доложил, что плотность аккумуляторных батарей в норме.

– Боцман, – скомандовал Заваров с такой командирской небрежностью, какая, по его мнению, должна сопутствовать подводным асам, – погружаемся. Глубина – тридцать. Курс прежний.

– Есть, тридцать, – буркнул боцман, пожилой мичман-сверхсрочник. И стрелка глубиномера медленно поползла по шкале к назначенному делению.

Дизеля, простуженно кашлянув, смолкли. Неслышно заработали на винт электромоторы. И вновь лодку сковала подводная тишина. Она из глубины просочилась внутрь прочного корпуса и всепобеждающе разлилась по каютам, закуткам, выгородкам. Теперь каждый звук казался уже непозволительно громким, инородным явлением. В каком бы отсеке ни находился Аркадий, он умел по звукам определять, что происходит в лодке. Клапана вентиляции хлопали, как выдвигаемые ящики стола; носовые горизонтальные рули, отваливаясь, издавали звук, схожий с шипением в воде раскаленного железа, а трюмная помпа выла на высокой ноте, будто сирена воздушной тревоги. Но были еще и другие, таинственные, шорохи, проникавшие из-за борта. Когда Аркадий прислушивался, то временами отчетливо улавливал слабый свист, будто маленький мальчик играл на дудочке. Кирдин, у которого не было никаких неясностей, как-то в кают-компании объяснил это явление «определенным состоянием» морской воды и уверял, что в Атлантике есть место, где «колокольчики позванивают»… Аркадий, напротив, не хотел тут искать логического объяснения. Для него это был зовущий, доверительный голос глубин. Воображением своим Аркадий раздвигал сталь прочного корпуса и видел несказанную красоту Нептунова царства, в котором шла подлодка.

…Вот заросли нежных водорослей, а там проступают причудливые замки коралловых гротов, затевают хоровод необыкновенные рыбы, где-то притаились в камнях морские чудища… Неясность этих подводных звуков помогала ему слагать новые стихи:

 
Море дышит мехами старыми —
Звук органа летит, звенит.
Вот рокочет оно гитарами,
Вот грохочет оно литаврами,
Бубенцами легко звенит.
Так в симфонию звуки вяжутся.
Неужели они тебе,
И усталому, не покажутся
Гимном силе, труду, борьбе?..
 

До полигона осталось еще три часа ходу. Сдав вахту старпому, Заваров собрался отдохнуть. Прежде чем направиться в свой «шкаф», как называли тесные выгородки офицерских кают, решил обойти лодку. Открыв лаз, боком прошмыгнул в первый отсек. И сразу же окунулся в прохладный полумрак, из которого доносилось разноголосое посапывание и похрапывание. Под ногой звякнул стальной паёл. В дальнем конце отсека, где у торпедных аппаратов скупо светили два плафона, качнулась длинная тень вахтенного. Стараясь не задеть локтем спящих, Аркадий по узкому проходу между койками стал пробираться вперед. На вахте стоял Кошкарев. Аркадий скептически оглядел своего подчиненного. Вид у него был какой-то не флотский, безалаберный: широкие и худые плечи выставлены вперед, роба не по росту – коротковатая. На смуглом, со впалыми щеками, узким подбородком и надутыми губами лице будто отпечаталась вселенская скорбь.

«Все у него через пень-колоду: один ботинок вычистит – другой забудет, скажут открыть крышку на левом аппарате – откроет на правом», – неприязненно думал Аркадий. Кошкарев всегда нагонял на него тоску своим унылым видом. На этот раз, когда Аркадий, осмотрев торпедные аппараты, собирался пойти к выходу, на скучном лице Кошкарева появилось какое-то умоляющее движение, словно он боялся среди спящих людей остаться наедине со своими думами. Аркадий выжидающе глянул на него. Матрос вяло улыбнулся, что могло означать: «Да я просто так… тоска». И опять сник, отдаляясь в мыслях от лейтенанта, непонятно зачем все еще остававшегося в отсеке, и от ребят, которые в своих коротких снах блуждали неведомо где.

– Как вы находите, Кошкарев, – сказал Аркадий лишь затем, чтобы не молчать, – контакты на стрельбовом щитке больше не залипают?

– Нет.

– Так… Ну что ж! Добро. Следите за процентным содержанием водорода. Я пойду, пожалуй.

В тусклых глазах Кошкарева вновь появился какой-то нервический, испуганный проблеск. И он сказал:

– Простите, если можете, товарищ лейтенант…

Аркадий устало махнул рукой: «Насолил ты мне, братец. Только не ночью же об этом говорить…»

– Я знаю, – хмуро продолжал Кошкарев, – вам за меня строгача дали.

– Это уж как водится, – криво ухмыльнулся Аркадий.

– Нехорошо получилось… В торпедной мастерской тот раз я и сам не понимал, что делаю. Телеграмму из дому получил… Вспомнил опять и вроде как отключился… Сын у меня умер, – сказал вдруг Кошкарев.

– Как умер?! – болезненно сморщившись, переспросил Заваров.

Кошкарев пожал плечами: «Не понимаете, как умирают?..»

– Вон что… И давно случилось?

– Порядком. А узнал, когда с моря прошлый раз пришли.

– И вы молчали?

– А что говорить… Все равно ведь на похороны опоздал. Вы же знаете, в автономке сколько пробыли…

Аркадию стало мучительно неловко, будто он сам в чем-то провинился перед матросом. Заваров никак не мог сообразить, что в таких случаях полагается делать: просто посочувствовать или же предложить свою помощь? Но Кошкарев напомнил:

– Жене моей тяжело приходится куда больше, чем мне. Раньше я ей хоть звонил с городской почты. А теперь вот старпом дал месяц без берега. Не знаю, как уж она там…

Аркадий тронул Кошкарева за локоть, как бы говоря: «Все понимаю. Крепись, моряк».

Осторожно, чтобы не разбудить Гришу, Аркадий отодвинул дверь «шкафа», не раздеваясь, втиснулся на верхний диван. Каюта представляла собой тесный закуток, но Заваров благодаря малому росту мог полностью вытягивать ноги. А рослый Гриша все жаловался, что ему приходится выставлять коленки «домиком», чтоб головой не продавить переборку в каюту механика. Теперь же Заварову на упругом диване было неудобно и тесно. Он никак не мог найти подходящего положения, чтобы заснуть.

– Что ты дрыгаешься? – сонно проворчал Гриша. Включив свет, он сел на диване. Посмотрел на часы, протяжно зевнул и снова завалился, щелкнув выключателем.

– Страшная это вещь – смерть, – задумчиво сказал Аркадий, вызывая друга на разговор.

– Не бойся, – продолжая зевать, отозвался Гриша, – от сна в подплаве никто еще не умирал.

– Да я не о том. У Кошкарева сын умер…

Гриша молчал.

– А я-то Кошкарева дрючил, – сострадательно говорил Аркадий. – Ну что ему до всего этого? Глупо. Вот сказал он, а во мне будто в самом что-то отмерло.

– Для тебя это не смерть, а только видимость смерти, – отозвался Гриша, – совсем не то, что для Кошкарева.

– Зачем так говоришь? – Аркадий обиженно заворочался, приподнимаясь на локте. – Я прошлым летом схоронил отца. Разве не понимаю, как это больно?

– Как сказать… Именно сейчас – не совсем… Потому что ты с этой женщиной по-глупому счастлив. Не так, что ль?

«Но почему, почему ты против Роксаны?!» – хотелось крикнуть. Только Аркадий смолчал. Он понимал: возражать Грише – значит говорить о своем счастье, в то время как кто-то другой рядом так несчастен. И сознание подспудной вины перед Кошкаревым усилилось еще больше. Он закрыл глаза, и ему представилось лицо Роксаны так ясно, словно она была рядом. Он почти физически ощутил запах ее волос, нежность кожи. И воспоминание о той ночи, которую провел с ней, навеяло вдруг новое, пугающее и радостное ощущение, которого никогда прежде ему не приходилось испытывать. Аркадий подумал, что, может быть, и он сам скоро станет отцом, у них будет сын… Воображение уже рисовало ему картины семейного покоя, уюта – все то, о чем так любят мечтать моряки в дальнем плавании, когда после вахты засыпают на своих жестких койках.