Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)
Сон пришел неспокойный…
…Летает по лодке мохнатый, растрепанный клубок ниток, из которого торчат оборванные концы. Аркадий гоняется за ним и никак не может поймать. Но вот ухватил-таки его, стал распутывать, а клубок не поддается… Подошли какие-то люди, взялись каждый за свою нить и потянули в разные стороны. Потом оказалось, что вместо нитей – струны. И люди играют на них – каждый свою мелодию. Аркадий чувствует, что его струна фальшивит, путая всю музыку. Он хочет натянуть ее, и… нет сил. А струна все дребезжит басовито и властно, словно сигнальный ревун подлодки.
«Боевая тревога», – еще не открывая глаз, соображает Аркадий и в следующее мгновение привычно сваливается с дивана, прежде чем успевает окончательно проснуться. Дверь каюты распахнута настежь. По коридору из первого отсека в центральный ошалело проскакивают моряки. По их возбужденным, помятым от сна лицам Заваров догадался, что акустики обнаружили корабль-цель.
Торпедная атака началась. Подойдя к переговорной трубе, Заваров принимает доклады из отсеков, а сам все время поглядывает на Мезгина, полагая, что тот в любую минуту скажет: «Покомандовал, и хватит». Но Лука Фомич, усевшись на рундуке у гирокомпаса, сонно щурит глазки, позевывает и всем своим видом дает понять, что вмешиваться не намерен и вообще… непонятно, зачем его разбудили. Кирдин сидит в штурманской выгородке и скептически поглядывает на Заварова, – мол, посмотрим, что ты накомандуешь… Даже отвернувшись, Заваров чувствует на себе этот леденящий старпомовский взгляд, и сто́ит большого труда заставить себя не думать о нем.
На боевых постах работа шла как ей и положено: рулевой держал курс, боцман – глубину, акустик докладывал изменение курсового угла цели. Из включенного динамика уже неслись певучие звуки посылок чужого гидролокатора: сторожевые корабли, прослушивая глубину, старались нащупать лодку. К тому же поблизости кружили вертолеты. Ничего другого не оставалось, как в подводном положении подкрасться на дистанцию торпедного залпа и только в самый последний момент всплыть для уточнения данных под перископ.
Когда этот момент, по мнению Заварова, настал, он скомандовал:
– Боцман! Всплыть на перископную глубину!
– Рано еще, – не утерпев, вмешался Кирдин. – Даже при таком способе… – И что-то пометил карандашом в записной книжке.
– Боцман, исполняйте, – твердо сказал Аркадий наперекор старпомовскому совету. Он догадался, что сближаться с «противником» разумнее было бы по данным гидроакустики, но изменять первоначально принятое решение не стал. На тренировках в кабинете торпедной стрельбы атаки под перископом удавались ему лучше.
Вместо того чтобы разозлиться, Кирдин, потешно сморщив лоб и подняв брови, улыбнулся, точно упрямство лейтенанта доставляло ему удовольствие.
Старпом оказался прав. Когда Аркадий поймал в объективе силуэты конвоя, четко выступавшие на светлеющем предутреннем горизонте, стало ясно, что дистанция торпедного залпа и в самом деле велика. Торпеда, израсходовав топливо и освободившись от балласта, могла бы всплыть, не достигнув корабля-цели кабельтовых на пять, а то и больше. Аркадий снова скомандовал погружение.
Кирдин теперь нарочно старался на Аркадия не глядеть, чтобы опять не улыбнуться. Напустив на себя скучающий вид, он принялся затачивать карандаши. Но зато оживился командир. Когда Заваров встречался с ним глазами, Лука Фомич ободряюще кивал, – мол, так держать. Лодка вновь подвсплыла. И Заваров, решительно обозлясь, нацелился перископом на контуры надводного корабля с единственным желанием – не промазать.
– Первый замер, товсь! – приказал торпедному электрику. – Ноль! Курсовой тридцать. То-овсь…
Мигая огоньками сигнализации, работал автомат торпедной стрельбы, приближая момент залпа. И вот на пульте вспыхнула красная лампочка. Заваров положил палец на пусковую кнопку, чувствуя, как сильно начинает биться сердце, отдавая в висках тугими толчками крови. Он знал, что лампочка будет гореть всего лишь несколько секунд, но этот ничтожный отрезок времени становился бесконечно долгим и таким значительным, словно в электронной машине была запрограммирована и теперь неумолимо решалась его, Аркадия Заварова, судьба.
Когда лампочка наконец погасла, Аркадий готов был усомниться, смог ли он все-таки нажать кнопку, до того онемела от нервного напряжения рука.
По тому, как лодку сильно качнуло, он понял, что торпеда вышла. Мезгин украдкой подмигнул Заварову, как бы сказав: «Мы-то, командиры, все с тобой знаем… А кто сомневается – зря это делает».
Посылки гидролокатора стали раздаваться в динамике сильней и резче. Аркадию чудилось что-то неземное, космическое в их таинственном звучании. Они словно хлестали по корпусу лодки, со звоном от него отскакивая.
– Похоже, нас обнаружили, – сказал Кирдин, вскидывая глаза к подволоку, будто через корпусную сталь мог разглядеть, что делается на поверхности.
– Берут нас в клещи, – сказал командир, гулко хлопнув ладонями по коленкам и вставая, – надо теперь отрываться от кораблей охранения. Ну да не впервой! А теперь, Аркадий Кузьмич, глядите повнимательней, как мы с Кирдиным это делать будем.
В центральном – полумрак. Дополнительное освещение Мезгин приказал выключить, чтобы экономить электроэнергию. Уже несколько часов надводные корабли гоняли подлодку, и было неизвестно, когда удастся всплыть на подзарядку батарей. От долгого пребывания под водой воздух отяжелел и сгустился.
– Прям как в бане духота, – пробовал шутить Мезгин, утирая платком вспотевшее лицо, – еще бы веничек – и в самый раз.
Вот командир нахмурился и поднял кверху короткий толстый палец, требуя внимания. Аркадий услыхал какой-то резкий, певуче затухающий звук, будто снаружи в борт лодки запустили камнем.
«Гранаты швыряют», – догадался он. И хотя слабые, безвредные щелчки в корпус лодки всего лишь имитировали разрывы глубинных бомб, все понимали, что, случись сейчас настоящий бой, их положение было бы тяжелым. Море будто притаилось, готовясь ворваться внутрь лодки. А тем временем в отсеках шла обычная работа…
Противолодочные корабли, видимо, потеряли контакт с лодкой. Посылки гидролокаторов уже еле прослушивались, отдаляясь все дальше и дальше. В центральном стало поспокойнее. Лица моряков повеселели.
– Что теперь скажешь? – услышал из штурманской выгородки голос командира Заваров. – Все еще сомневаешься в его способностях, Георгий Петрович?
– Что значит сомневаюсь? – пробурчал старпом. – Лишь бы дело свое знал да стишками поменьше занимался.
– Представь себе, и стишки нужны.
– Неужто?
– Не удивляйся.
– Так вы полагаете, что все мы имеем счастье служить с новоиспеченным поручиком Лермонтовым?
– Едва ли. Заваров и сам на этот счет не заблуждается. Но ведь поэзия – не самоцель. Это свой взгляд на жизнь. И необязательно тут быть Лермонтовым, Есениным или кем-то еще. А впрочем… Помнишь ли ты, к примеру, хотя бы одно стихотворение Сергея Есенина наизусть?
– Это еще зачем?
– Затем, чтобы среди интеллигентных людей хотя бы букой не казаться.
Выждав, когда командир выйдет из выгородки, Аркадий заглянул к Кирдину. Склонившись над планшетом, старпом ухмылялся и качал головой, словно удивляясь нелепому, заведомо невыполнимому пожеланию.
– Я насчет Кошкарева… – начал Аркадий, надеясь уговорить старпома, чтобы тот отменил взыскание матросу.
Кирдин выслушал его как бы между делом, не переставая вычерчивать на планшете курсы противолодочных кораблей.
– Все, – сказал с облегчением и бросил карандаш на стол, – вот теперь точно оторвались. Они нас ищут уже не там, где надо.
– Как с Кошкаревым быть? – напомнил Аркадий.
– Вы командир, вот и решайте. Давно бы следовало…
– Не я же объявлял ему месяц без берега.
– Ну при чем здесь месяц без берега? – Кирдин с укоризной посмотрел на Заварова, словно тот не понимал простейшей истины. – Скажите, вы держали когда-нибудь на руках ребенка, пусть не своего, а чужого?
Заваров недоуменно скривил губы, не зная, что отвечать.
– Вот видите… – продолжал старпом, и надменное лицо его сразу стало каким-то оттаявшим, мягким.
«Где я видел его таким, не похожим на себя?..» – подумал Аркадий. И решительно не мог вспомнить.
Так и не сказав ничего определенного, Кирдин встал и следом за Мезгиным направился к трапу. Лодка всплыла в надводное положение.
«Слова все, слова… – глядя ему в спину, неприязненно думал Аркадий. – Что ему до чужого горя?»
Перед ужином, когда Заваров собрался заступить на ходовую вахту, его позвали в радиорубку.
– Командир велел вам прочитать и расписаться, – с профессиональной строгостью сказал радист и подал журнал, где была аккуратно записана радиограмма с борта плавбазы: «Торпеда прошла под днищем, по корме. Благодарю личный состав».
Аркадий готов был расцеловать серьезного радиста.
В кают-компании, куда он вошел, стол был уже накрыт. Офицеры ужинали.
– Может, стихи по этому поводу прочтешь, Кузьмич? – улыбаясь маленькими глазками, встретил его Мезгин.
Аркадий отчеканил слова громко, весело:
В глубину, в океан, как в бой,
А не праздной прогулки ради!
Я надолго над головой
Кремальеру неба задраил.
Мы недаром едим свой хлеб
И утюжим подводный космос —
Чтоб за нашей спиной стране
Только мирные снились весны.
– Ну, понесло, – проворчал старпом, выковыривая из плова кусочки баранины, которую не любил.
– А что, – Мезгин откинулся в кресле, – по-моему, очень даже неплохо. Ведь не хлебом единым…
Викинг и бровью не повел, так он был занят делом.
Надев меховую куртку, Заваров уселся на ограждение рубки. Море посвежело. Подводная лодка шла на легкой волне, мерно покачивая бортами. Мысленно Аркадий давно уже был на берегу, хотя в базу могли прийти лишь поздно вечером. Необыкновенно приятной казалась та минута, когда лодка наконец коснется бортом причальной стенки и когда он спустя некоторое время постучится в знакомую дверь. В предчувствии встречи с любимой женщиной ему хотелось вопреки возможному прибавить обороты дизелям настолько, чтобы лодка в мгновение одолела мучительное пространство, отделяющее ее от берега. Загодя он придумывал даже слова (те самые, неповторимые), которые непременно должен сказать Роксане и которые, быть может по легкомыслию своему, не сказал в тот раз. Эта невысказанность теперь приятно тяготила Аркадия.
«Ну что ж, – удобно привалившись боком к леерному ограждению рубки, не без самодовольства думал он, – на развилке трех дорог я не ошибся: победил змия, добыл клад и нашел царевну…»
– На мостике! – раздался из шахты люка глухой, утробный голос Кошкарева. – Прошу разрешения наверх.
– Разрешаю, – отозвался Заваров.
Перед ним выросла долговязая, нескладная фигура матроса.
Аркадий нехотя оттолкнулся от лееров, принимая официальный вид.
– Я до вас… – Кошкарев виновато и грустно улыбнулся. – Спасибо вам.
– Да за что? – не понял Аркадий.
Кошкарев вынул из кармана робы сложенный листок и протянул его Аркадию. Это был отпускной билет сроком на десять суток, аккуратно заполненный четким старпомовским почерком и закорючливо подписанный Мезгиным.
– Вы даже не представляете, что для меня это значит. – Кошкарев вздохнул и заморгал глазами. – Спасибо еще раз.
– Я-то здесь при чем? – выговорил Аркадий, чувствуя неловкость. И вновь представились ему старпомовские глаза, но не суровые, как прежде, а скорее, укоризненные, сожалеющие о чем-то.
…Вспомнил Аркадий, когда и где он видел Кирдина таким, не похожим на себя. Георгий Петрович вел тогда по улице за ручки двух своих близнецов: мальчика и девочку. Стараясь приладиться к детским шажкам, старпом нарочно семенил ногами, пригибался, словно хотел сравняться ростом с малышами. Его бородатое, вечно хмурое лицо казалось оживленно-ласковым и покорным. Заметив Аркадия, Георгий Петрович смутился, будто был уличен в чем-то предосудительном.
– На дорогу-то вам деньги нужны, – забеспокоился Аркадий, шаря по карманам, – у меня вот тут пять рублей – берите. Придем в базу – достану еще.
Кошкарев отрицательно закрутил головой:
– Не надо. Мне Лешенко со Стоговым кое-что наскребли.
Но Заваров силой засунул в карман Кошкареву свою пятерку и зачем-то стал оправдываться:
– Понимаешь, всю прошлую получку пришлось доктору взаймы дать. У него на «Москвича» не хватает, а очередь подошла.
Над морем смеркалось. Солнечный диск, лишь коснувшись линии горизонта, начал будто переворачиваться, пока не превратился в медно-раскаленную полосу. Эта полоса медленно сплющивалась. Отражая небо, вода стала сиренево-розовой и постепенно синела, по мере того как остывал небосклон.
С каждой пройденной милей все ближе становился берег. На мысу открылся проблесковый огонь маяка. Вскинув бинокль, Аркадий видел, как загорался и с медленным дрожанием погасал огонь, будто за морем наблюдал одноглазый циклоп. Вблизи прибрежного мелководья волна поутихла. Оправившись от бортовой качки, подлодка пошла успокоенно и ровно. Ход сбавили до среднего. Засемафорил береговой пост, и в ответ ему защелкал прожекторным затвором вахтенный сигнальщик. Разобрав текст, доложил Аркадию:
– Дежурный приказал швартоваться к пятому причалу.
– Есть, к пятому, – отозвался Аркадий насколько мог спокойно и даже равнодушно, а все в нем кричало: «Здравствуй! Вот и я…»
Доктор, стоявший рядом, аккуратно подравнивал пилкой ногти, покачивал головой, посмеивался. Он был в том возбужденно-игривом, превосходном расположении духа, которое всякий раз, под конец похода, будто по цепной реакции, охватывало весь экипаж. Единственно, что омрачало слегка Вишнякову настроение, это невозможность нынче сойти на берег. Ему подошла очередь оставаться в команде за старшего, или, как принято говорить на флоте, быть обеспечивающим. Но доктор и здесь надежды не терял. В подобных случаях Заваров нередко соглашался подежурить за него. Выждав удобный момент, доктор вкрадчиво начал:
– Хорошо тебе, Кузьмич, неженатому…
– А зачем жениться, если самому от этого плохо? – прикинулся Аркадий непонятливым.
– Дело сделано, Кузьмич… – И откровенно поинтересовался: – Обеспечивающим за меня остаться не желаешь? Вечернюю поверочку проведешь – и спи себе спокойно до утра в каюте. Сплошная благодать – один, никто не мешает… – Мечтательно зажмурившись, доктор стал фальшивым голосом расписывать прелести холостяцкой жизни.
– Зря стараешься, не могу, – остановил его Аркадий. – Полцарства любому за сегодняшний вечер! – И стал насвистывать мелодию свадебного марша Мендельсона.
Доктор не обиделся, но был крайне удивлен.
– Механик, слышишь этот трубный зов молодого лося? – призвал он себе на помощь Горина.
– Слышу, – буркнул Горин, закуривая, – парень в девках засиделся. Разве не понимаешь?
Аркадий доверительно улыбнулся своим прорицателям.
– Женитьба не напасть… – философски начал рассуждать Вишняков. – Но вот на ком? Послужишь эдак на лодке годика три-четыре, заматереешь, и женитьба уже проблема, идефикс. Не знаю, отчего это происходит: то ли в ком-то не находишь достаточных качеств, то ли в самом себе – мужества. В такой дыре, как наша, разве можно составить подходящую партию? Если что и найдешь, так это стерильную Марусю из гарнизонного буфета.
– Вот именно, – поддакнул ему Горин. – Отпускные пляжные знакомства тоже не в счет. Тебе от них удовольствие, а доктору потом ненужные хлопоты… И не женись, Аркадий, пустое это дело! Вот как на пенсию выйдешь, старуху подберешь себе – что надо, верную и с дипломом.
– Диплом не помешает, – назидательно, как жезл, поднял пилку Вишняков, которому изменяло чувство юмора, как только он начинал говорить о собственной супруге. – К примеру, каким образом дошел я до дверной ручки загса? Постепенно и вовремя. Разумеется, на брегах Невы была возможность выбора, чего здесь нет. Познакомился со своей будущей половиной на первом курсе и до пятого – пока диплом не получила – настолько ее воспитал, что она полностью стала в моем вкусе. Считается, что взгляды и убеждения у нас общие, но я-то знаю, что это мои взгляды и убеждения. Суть в женской верности, и сам виноват, если не сумеешь добиться ее.
Доктор выжидающе глянул на механика.
Раскуривая сигарету, Горин усмехнулся. Было известно, что с женой он недавно разошелся.
Гриша, который на ограждении рубки возился со своим пеленгатором, кидал то на доктора, то на механика сердитые взгляды, словно кому-то из них собирался возразить. Но спорить ему было некогда. Он работал.
На берег Аркадий сошел со своими моряками уже затемно. Кошкарева решено было проводить на вокзал всей командой. Шагали быстро и молча.
Кошкарев чувствовал себя неловко, оттого что ребята и даже сам лейтенант оказывали ему такое внимание. Хотелось сказать, что он признателен им за все, что они для него сделали. Но времени было в обрез. Вот уже показались одноэтажное здание вокзала и стоящий около него поезд.
– Если потребуется какая-нибудь срочная помощь, вы тотчас отбейте телеграмму, – напутствовал Заваров. – Сделаем, что сможем. И не стесняйтесь, ведь мы свои люди.
У входа в вагон Аркадий благодарно пожал Кошкареву руку, а Лешенко со Стоговым по очереди обняли его. Матрос до того разволновался, что едва сдерживал слезы.
Поезд тронулся. Кошкарев вскочил на подножку. Сорвав с головы бескозырку, он замахал ею, что-то выкрикивая.
– А все-таки толковый из него матрос получится, – убежденно оказал Лешенко, когда поезд скрылся за поворотом.
– Я не сомневаюсь, – подтвердил Заваров.
– Знаете, товарищ лейтенант, – вмешался в разговор Стогов, – вот предложи мне сейчас перейти на другую лодку с любым повышением в должности – я бы отказался. И знаете почему? Сработались мы все, сдружились…
– Верно, ребята, верно, – согласился лейтенант. – Главное, ведь мы одной соленой волной крещены. И служба у нас такая, что друг за друга – вот как надо, – он стиснул свои ладони в крепком рукопожатии. – Кошкарев это понял, и я теперь спокоен за него.
Перрон опустел, но они втроем разговаривали еще несколько минут, пока не выкурили по сигарете.
Морякам пора было возвращаться на лодку, истекал срок их увольнительной. Попрощались.
По дороге на хутор Аркадий нарочно заставлял себя не торопиться, чтобы не выказать Роксане своего нетерпения и взволнованности. Из головы улетучились все слова, которые он загодя придумал в море. И единственным желанием его теперь было – скорее постучать в знакомую дверь. Обогнув болотистое озерцо, дохнувшее прелым запахом осоки, Аркадий невольно ускорил шаг. До его слуха уже доносился лай хуторской собаки и еще какие-то неясные звуки, означавшие близость жилья и конец его столь долгого пути.
В доме Берты, мимо которого проходил Аркадий, горел свет. В окне через тюлевую занавеску маячила высокая Гришина фигура. Его слов нельзя было разобрать, но показался он Аркадию возбужденным, если даже не рассерженным.
«Опять поссорились», – снисходительно решил Аркадий, открывая соседнюю калитку. И тут услыхал другие голоса. Один из них, женский, несомненно принадлежал Роксане, другой, по-мужски хрипловатый и настойчивый… мичману Буткову. Сделав по дорожке несколько шагов, Аркадий в нерешительности остановился, прячась в тени густого, неухоженного сада. Из приоткрытой двери дома сочился неяркий свет, освещая говоривших.
Мичман, в рабочих сапогах и в альпаке, стоял на нижней ступеньке крыльца, загораживая Роксану, которую держал за локти.
– Ты что, Роксаш? – бубнил он просительно.
– Перестань, – раздраженно и устало говорила она, стараясь высвободить локти.
– Его ждешь?
– Я не спрашиваю, кто тебя ждет. Кажется, мы условились… Ты же не собираешься разводиться со своей женой?
– Дался он тебе… Это не вдруг сделаешь.
– Ты просто трус.
– Зачем обижаешь? Вот останусь – и поговорим.
– Нет, не останешься. Знаю, что тебе от меня надо…
– Так мне завтра подойти?
– Нет.
– Когда же?
– Как ты мне надоел! – Она вздохнула. И потом, ожесточась, сказала властно: – Одно из двух: или ты уйдешь, или я опять спущу собаку…
«Но какую? У нее же нет собаки», – растерянно подумал Аркадий, точно это могло иметь сейчас какое-то значение.
– Какая ты, право… – не сдавался Бутков. – Я же знаю, не нужен он тебе. Он же мальчишка еще, сосунок!
– Не твое дело, надоест – сама выгоню.
– Так чего же ты хочешь?
– А сама не знаю… Просто хочу немного счастливой быть. Надоело одной…
– Уж больно ты разборчива, – хмыкнул Бутков и деловым тоном, каким в отсеке распоряжался насчет мыла и ветоши, похвастал: – А я, понимаешь, хозяин своему слову: шубку-дубленочку заказал тебе кой у кого. Через недельку будет. Позвонить тебе, когда дежуришь-то?
– Ступай, – сказала она с таким царственным презрением, что даже Аркадию стало не по себе, точно это его выпроваживали из дома.
Хлопнула дверь. Протяжно шмыгающие шаги стали приближаться. Аркадий стоял, не понимая, что ему теперь делать. Он не в силах был понять все услышанное.
Аркадий не двигался, но Бутков все же заметил его. Дальше скрываться не имело смысла, и Аркадий вышел из тени на освещенную луной дорожку. Прищурив глаза, будто притворно дремлющий кот, приготовившийся к прыжку, мичман шагнул к Аркадию, но, узнав его, лениво буркнул:
– А, это вы. Зашел вот молочка у хозяйки попить.
– И я тоже, – с издевкой и непонятно откуда взявшейся злобой отвечал Аркадий, – только Роксана Владимировна скотину не держит…
Бутков усмехнулся, оставляя на усмотрение Аркадия, верить ему или нет.
«Меня голыми руками не возьмешь, молод еще, – откровенно говорили его нагловатые глазки. – Все знают, кто такой Бутков. А если и сходил от жены «на сторону», так это мое личное дело».
Но, поняв, что теперь прежней независимости по отношению к лейтенанту уже не будет, отступчиво буркнул:
– Домом, видать, ошибся. Темно, – и вышел за калитку, старательно притворив ее за собой.
Разговор с Бутковым поставил в путанице неясных догадок все на свои места. Аркадий опять вспомнил, как в прошлый раз, когда он провожал Роксану, у ее дома им повстречался Бутков. Он тогда нарочито презрительно ухмыльнулся, она же сделала вид, что эта усмешка не имеет к ней никакого отношения. И спросила поспешно, будто упреждая Аркадия: что это за флотский тип так поздно шляется по хутору? Аркадий небрежно отвечал, что этот тип – старшина его команды, не придав никакого значения словам Роксаны.
«Неужели она вот так запросто умеет обманывать?!» – мучительно размышлял Аркадий, в то время как что-то в нем отчаянно сопротивлялось и требовало: иди к ней и поймешь ее, простишь… Но чем дольше он в нерешительности стоял на месте, тем больше понимал, что никогда уже не сможет переступить порог этого дома. Аркадий будто очутился на зыбком плоту, и, по мере того как этот плот неотвратимо и медленно отходил от берега, все меньше оставалось возможности перепрыгнуть через расширявшуюся полосу воды.
«Зачем я сюда шел?.. Куда теперь иду?.. Что мне надо?..» – уходя с хутора, казнил себя Аркадий, не в силах понять, что с ним происходит. Его ноги все норовили идти в противоположную сторону – туда, где его пока еще ждали. Временами он останавливался и с непонятным ожесточением глядел на дрожащие огоньки, пробивавшиеся сквозь густую, темную массу деревьев. Хотелось махнуть рукой на все сомнения, вернуться назад, и… будь что будет. Но воображаемый плот все дальше и дальше относило от берега.
Подходя к своему дому, Аркадий заметил, что на лавке у крыльца кто-то сидит. Вспыхивала красной точкой горящая сигарета. Аркадий догадался, что это Гриша. И его нисколько не удивило, что тот сидит здесь один в столь поздний час. Друг был нужен ему сейчас, как само спасение, будто уже заранее проведал о том положении, из которого Аркадий не видел выхода.
– Что, не застал дома? – спросил Гриша тем бесстрастным голосом, каким обычно спрашивают из учтивости, продолжая размышлять о чем-то своем.
– Застал, но не одну, – выдавил из себя Аркадий, тяжело опускаясь на лавку рядом с Пришей.
– Ну и что же ты?
– Ушел.
– Ну и дурак! – Гриша помолчал и вдруг предложил: – Хочешь, я пойду и набью морду тому, кто там у нее есть?
– Для чего? У меня ведь это все было всерьез, – признался Аркадий, – очень всерьез…
– Хм, разве ты собирался на ней жениться?
– Но почему же нет?! – зло выкрикнул Аркадий в какой-то мгновенной вспышке самозащиты и тут же сник перед очевидной невозможностью обманывать самого себя.
– Ты даешь… Ведь она два раза была замужем. Или ты не знал?
– Какое это имеет значение? – сказал Аркадий с грустью, как бы стараясь убедить товарища, что с Роксаной все теперь покончено и в душе ничего уж к ней не осталось, кроме сожаления, неприязни и горечи. И он чуть слышно проговорил: – Я думал, это царевна…
– Скорее всего, царица Тамара, – поправил Гриша и, невесело усмехнувшись, успокоил: – Не расстраивайся. Она тебя всерьез не принимала. Побаловалась от скуки.
– Какая пошлость!
– Ты думаешь? Это тебе только кажется, что любовь с ней закрутил ты. Она выбрала тебя еще прежде, чем ты ее. Остальное – детали, как говорят актеры, вживание в образ по системе Станиславского.
– Для чего это все? – изумился Аркадий, не понимая, почему его товарищ так зло и больно говорит. – Ведь нельзя…
– Отчего ж нельзя? – спокойно и ядовито возразил Гриша. – Это ее увлечение, все равно как стихи для тебя. У каждого свое хобби. Но замуж она бы за тебя едва ли пошла. Тебе нет еще двадцати трех, а ей уже тридцать два. Чувствуешь в ваших возрастах роковой поворот чисел? Она суеверна. Ты ее даже своей зарплатой не сможешь соблазнить.
– О чем ты говоришь?! – вспыхнул Аркадий, не желая понимать Гришиной иронии. – А если это была… – Он хотел сказать «любовь», но удержался, впервые испугавшись этого слова. Чем отвратительнее казалась ложь Роксаны, тем глубже он прятал в самом себе мучительное признание, что еще сильней любит эту женщину. Ему отчего-то стыдно было перед ней, будто не она, а он ее в чем-то обманул. Аркадий догадывался, что Роксана по-своему была несчастна.
– Раз не можешь обойтись так, как она с тобой, – серьезно посоветовал Гриша, – найди себе кого-нибудь попроще. А эту… пока не поздно, выкинь из головы.
– Хорошо тебе говорить, пока самого не касается. – Аркадий с усилием, как бы разгоняя дурные мысли, потер пальцами лоб.
– Эх, Аркашка, – Гриша своей сильной, доброй рукой обхватил Аркадия за шею и притянул к своему плечу, – тебе легче, у тебя была всего одна ночь… А что, если, как у меня, не одна?
– Тебе видней.
– Еще бы! Я вот сижу и думаю: подлец я или трус?
– Да ты что?
– Погоди… Знаешь, я привык обходиться по правилу: надо – так надо. Думал: знай лишь свою работу, а все остальное, как выйдет, само приложится. Очень это удобная штука – не размышлять над своими поступками. Ну, вот я… Служил на крейсере комендором. До этого тянул в Сибири провода, пил на собачьем холоду спирт, ценил дружбу хороших парней. И женщины у меня бывали, разные попадались… Был случай, пыталась одна женить на себе «запрещенным приемом». Не вышло у нее. А вот Берта только что сказала мне… Понимаешь, у нее будет ребенок. В первый раз я испугался, потому что она никогда еще не обманывала меня. Вот тот случай, когда стоишь нагим перед собственной совестью.
– Это хорошо, когда женщина говорит правду, – горько улыбнулся Аркадий.
– Берта очень гордая, – продолжал Гриша, – ни о чем не просит меня, даже не упрекает. А вот сказала, и – решай как знаешь.
– Что ж тут решать?
– То самое, ребенок может быть…
– И ты ушел от нее?
– Как видишь. Впрочем, не насовсем…
Они помолчали. Гриша всласть затягивался дымом, Аркадий размышлял о нем и о себе. Странно подействовала на него откровенность друга. Она вызвала чувство сострадания не столько к Грише, сколько к самому себе. И у Заварова невольно вырвалось:
– Доброе сердце у твоей Берты.
– То-то и оно, – оживился Гриша, – ведь сам понимаешь: не все золото, что блестит. И потом, какой дурак выдумал, что надо непременно жениться на красавице, да еще с дипломом? Ведь известно, диплом не прибавляет ума – разве что знаний. Простой житейский опыт, если хочешь, это и есть источник мудрости. Только не надо стыдиться этой простоты, – с жаром доказывал Гриша больше самому себе, чем кому-то еще, кто бы попытался ему возразить. – Главное, на Берту можно положиться, как на самого себя. А насчет диплома – нам вполне хватит и одного моего. Вместе так вместе.
За углом дома по траве прошуршали чьи-то быстрые шаги, раздался настойчивый стук в окно.
– Мы здесь, – нехотя отозвался Гриша, поднимаясь с лавки.
Из темноты на освещенную луной сторону двора вышел оповеститель.
– Лешенко? – спросил Аркадий, узнав по стройной, подтянутой фигуре своего старшину.
– Так точно, товарищ лейтенант. Приказано всем немедленно прибыть на лодку. Выход в море.
«Оно и лучше», – наивно подумал Аркадий, словно в море у него разом могли исчезнуть все неприятности и разрешиться все сомнения.
Захватив чемоданчики с вещами, друзья торопливо зашагали по дороге.
Гриша вдруг остановился:
– Как же я так уйду? А Берта?
– Что Берта? – переспросил Аркадий.
– В море мы пробудем неизвестно сколько. Вдруг она ребенка не захочет оставить? Я же ничего ей не сказал.
– Так беги, полчаса у тебя есть.
Сунув Аркадию свой потертый фибровый чемоданчик, Гриша сорвался с места, и скоро топот его ног затих.
Над морем ярилась гроза. Крупный ливень обрушился на лодку. Под напором дождевых струй тяжело пела стальная обшивка бортов, палубы, надстройки. Полыхали низкие молнии, ворчал гром, а за всем этим из-под нависшей крутой тучи лукаво и весело подглядывало утреннее солнце. Раздвигая хмурую, взбитую грозой воду, корабль нацелился форштевнем в середину огромной радуги, словно хотел пройти полным ходом под самой аркой.
Сдернув с головы пилотку и прищурившись, Аркадий сидел на ограждении рубки, наслаждаясь тем, что вода хлещет ему в лицо. Струйки стекали за ворот, но он не двигался. Казалось, что это чьи-то прохладные добрые слезы, будто он встретил такое сочувствие, на которое не мог даже рассчитывать.
Гроза скоро сместилась к горизонту, небо стало голубым, чистым, словно его, как после большой корабельной приборки, привели в полный порядок.
И вдруг Заварова охватило беспричинное беспокойство, точно он забыл или потерял что-то очень важное. Аркадий даже похлопал по карманам своего промокшего кителя.
– Ты что это, Аркадий Кузьмич, вроде как не в себе? – заметил командир, который вышел на ходовой мостик покурить. – Чего плащом не накрылся?
– Забыл, – сказал Аркадий.
– Забыл, значит? – в тон ему переспросил Лука Фомич, как бы догадываясь о его состоянии, но не желая об этом говорить прямо.
– Не то мыло, не то зубную щетку… – искренне соврал Заваров, стараясь не глядеть командиру в глава, – и вспоминать не хочется…
