Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)
Моряки приступили к закачке в баллон сжатого воздуха. Кошкарев подсоединил к РПЗО трубопровод, но в расходной магистрали воздушного давления не оказалось. Кошкарев остался к этому равнодушным. Стогов же что-то неодобрительно пробурчал. Старшина, повернувшись к Заварову, разочарованно развел руками.
Аркадий решительно направился в компрессорную, которая располагалась в отдельной постройке метрах в пятидесяти от мастерской. Моториста увидал еще издали. Тот сидел на лавке у входа в компрессорную и строгал ножом какую-то деревяшку. Аркадий рассерженно погрозил ему кулаком. Моторист кивнул и скрылся за дверью. Вскоре дизель-компрессор заработал – задышал торопливо и шумно, точно загнанная собака.
Когда Аркадий вернулся в мастерскую, то услыхал знакомый глухой шум, с которым сжатый воздух «набивался» по мелко дрожащему тонкому трубопроводу в баллон. Лешенко со Стоговым укладывали в ящик инструмент. Кошкарев стоял у контрольного манометра. Не успел Аркадий подойти к матросам, как старшина вдруг метнулся к Кошкареву и, отпихнув его локтем, открыл стравливающий клапан. Набранный воздух со свистом рванулся из отсека наружу.
– Ты что?! – испуганно и зло крикнул старшина.
Кошкарев с побелевшим, растерянным лицом глядел на него и молчал.
Аркадий удивленно посмотрел на моряков.
– Что тут у вас? – спросил он как можно спокойнее, хотя в душе появилось предчувствие чего-то недоброго.
– Да вот, – Лешенко взбешенно кивнул на Кошкарева, – надо было воздуху набрать сколько положено, а он столько закачал – страшно подумать.
При этих словах Аркадий побледнел, поняв, что минуту назад РПЗО могло в куски разорвать избыточным давлением воздуха. Неуверенно махнув рукой, как бы сомневаясь еще, снято ли в отсеке давление, Аркадий попросил снова вскрыть горловину. Заглянул в нее, подсвечивая переноской[5]5
Переноска – переносная электролампочка с кабелем.
[Закрыть], с таким ощущением неприязни и любопытства, с каким когда-то в детстве смотрел в пустоту кладбищенского склепа, ожидая появления костлявой старухи с косою на плече.
– Не знаю, как вышло, – тихо сказал Кошкарев, – что-то, видать, перепутал.
Лешенко ехидно хохотнул:
– Перепутал! Послушай, а тебе по пьянке не случалось вместо жены обнимать телеграфный столб?.. В случае той путаницы ты бы мало чем рисковал, а здесь – собственными потрохами. Усек разницу?
– При чем здесь жена? – Голос Кошкарева дрогнул.
Моряки виновато затихли, ожидая, что лейтенант начнет сейчас долгую «проповедь». Аркадий вместо этого не спеша вытер чистой ветошью испачканные тавотом руки, поправил на голове черную, с белым кантом пилотку и приказал успокоенным, ровным голосом – будто ничего не случилось – продолжать работы.
«Достукался…» – обреченно думал Аркадий и подбирал для себя такой эпитет, который вслух никогда бы не произнес. Непременно хотелось накричать на моряков, влепить Кошкареву три наряда вне очереди. Но Аркадий смолчал. И от такой неопределенности морякам стало неловко. Лешенко еще больше начал покрикивать на Кошкарева, требуя то гайки на трубопроводах покрепче обжать, то не разбрасывать «где попало» инструмент. Стогов тоже постоянно косился на первогодка, как бы выискивая повод придраться к нему. Кошкарев выглядел беззащитным и подавленным. Он послушно делал все, что ему приказывали, и, казалось, не понимал, отчего так неразговорчив и мрачен лейтенант, криклив и рассержен старшина, задирист и груб Стогов. «Ну, виноват, – страдальчески говорили его печальные, повлажневшие глаза, – я и не оправдываюсь – наказывайте». Он с надеждой посматривал то на лейтенанта, то на старшину и ни в ком из них не находил снисхождения. Их занимало что-то другое, совсем отличное от того, о чем в эту минуту думал Кошкарев.
Наконец Лешенко не выдержал, подошел к Заварову.
– Да, товарищ лейтенант, – сказал убежденно и весело, словно дело касалось сущих пустяков, – механизмы в полном порядке. Торпедой хоть сейчас можно стрелять: дистанцию пройдет как надо.
– Вы так полагаете? – спросил Заваров, усмехаясь.
– Не только я – все мы, – настаивал старшина. И в поддержку его слов Стогов согласно кивал, растягивая большой рот в улыбке.
– Перестаньте, – раздраженно сказал Аркадий, оторвавшись от горловины и сматывая на локоть кабель переноски, – раньше-то где вы все были?
В душе Заварова шевельнулась слабая надежда, что о случившемся никто ничего не узнает, стоит лишь ему об этом промолчать. Давление воздуха, накачанного в баллоны сверх нормы, уже не казалось настолько угрожающим, чтобы из-за него поднимать шум.
«Недоразумение если и было, то в рабочем порядке, – стал уговаривать себя Аркадий. – И потом, для пользы дела я имею полное право поступать так, как нахожу нужным. Моряки поняли, в чем тут причина, и теперь они с Кошкарева глаз не спустят. А то пойдет разная канитель…»
– Будем считать, нам повезло, – сказал Аркадий и, посмотрев на часы, с облегчением добавил: – Занятия окончены. Ступайте на приборку…
Экипаж подводной лодки был размещен в кубриках плавказармы, расположенных на нижней палубе. Каюты офицеров находились в надстройке. Перед тем как пойти в кают-компанию обедать, Аркадий спустился по трапу в помещение своей команды, чтобы проверить малую приборку. Об этом его попросил Кирдин.
Когда Аркадий вошел в кубрик, матросы уже сидели за столами, перебрасываясь короткими фразами, и по-флотски проворно, точно боясь, что вот-вот прозвучит сигнал тревоги, орудовали ложками. Пахло мясным рассольником и селедкой, которая крупными кусками была наложена в общую миску.
Палуба оказалась чисто прибранной, бушлаты на вешалке заправлены, в рундучках – полный порядок. Аркадий с деловым видом заглянул в хозяйственный уголок, но и там придраться было не к чему. Для верности он спросил дежурного:
– Как в команде, все в норме?
– Претензий никаких нет, – отвечал дежурный.
«Так уж никаких?» – подумал Заваров. На мгновение встретился взглядом с Игнатом Лешенко. И хотя взор старшины ровным счетом ничего не выражал, Аркадию он показался вопрошающим, ожидающим чего-то. И если еще вчера Аркадий случайному взгляду не придал бы никакого значения, то теперь в нем была тайна, предполагавшая верность, но отрицавшая искренность в их отношениях.
«Зачем же я себя-то обманываю, – подумал он, – ведь чепе случилось… И никуда от этого не денешься».
Отчего-то представилась самодовольная физиономия Буткова с ехидно-торжествующим выражением, которое непременно проскользнет на ней, как только всем станет известно о происшествии в торпедной мастерской. Отмахнувшись от неприятных мыслей, как от наваждения, Аркадий решительно направился к трапу, ведущему на верхнюю палубу.
Кают-компания, куда он вошел, представляла собой просторный салон, отделанный красным деревом и вставными зеркалами. Но подволок был невысоким, так что люди едва не касались головой верхних плафонов. Длинные столы, застланные накрахмаленными, ниспадавшими до самого пола скатертями и тесно заставленные обеденными приборами, выстроились вдоль стен. Вестовые в белых форменках навыпуск бесшумно передвигались по мягкому ковру, разнося тарелки с супом и графины с клюквенной водой и квасом. Разговаривать было принято только вполголоса.
Доктор Вишняков, оттопырив мизинец, держал вилку с такой ресторанной непринужденностью, словно только и дел у него было, что напоказ ковырять фаршированный перец. Полное белое лицо его с насмешливыми глазками и маленькими, постоянно шевелящимися губками было все в движении – он как бы подкреплял каждое произнесенное слово соответствующей мимикой.
– И не убеждай меня, – говорил он механику Горину, – если нет приличной практики, ни о какой диссертации, даже мечтать не приходится. В академии на последнем курсе я восемнадцать аппендиксов удалил, а на лодке за три года, пардон, хоть бы у какой кошки хвост отрезать. Только и заботы, что прыщи да царапины зеленкой мазать.
– Значит, профилактикой можешь похвастать. Что ж тут плохого? – невозмутимо отозвался Горин и, доев закуску, пододвинул поближе тарелку с рассольником. – У нас в адъюнктуре, – механик сделал паузу, чтобы придать словам большую весомость, – совсем иначе дело поставлено. Чем меньше поломок механизмов в море, тем легче защитить диссертацию. Тему ты можешь выбрать любую. И поверь мне: комиссия с большим удовольствием будет читать реферат о том, как избежать возможной аварии, чем о том, как ее устранить. Это уже вопросы надежности – вот в чем гвоздь программы.
– Ты путаешь разные вещи, – доктор поморщился, будто его собеседник не понимал простейшей истины, – с железками обращаться куда проще, чем с живым организмом. Тут и сравнивать нечего. – Он провел по воздуху вилкой, как бы воображаемой чертой отделяя область медицины от механики. – Суть – в степени везучести. К примеру, Сашка Чередан, нашего же выпуска. Две операции в море сделал: одну – своему же матросу, другую – какому-то рыбаку. Вот это я понимаю. А у нас в команде все, как тамбовские лошаки, здоровы. – Посмотрев на Заварова, поинтересовался: – Аркадий Кузьмич, а вам ничего не надо вырезать, хотя бы «на бис»?.. Помните, как в анекдоте?
Аркадий промолчал.
– Дело вкуса, – не унимался доктор, – а то умолять будете – не стану.
Заварову совсем не хотелось острить. На душе было до того противно, что на подначку доктора хотелось ответить какой-нибудь грубостью, лишь бы разрядиться. Видимо догадавшись об этом по сердитому взгляду Аркадия, Вишняков больше не приставал.
«Мне бы твои заботы, – Аркадий сдержанно вздохнул, – если кому из нас не везет, так это мне».
С покорной обреченностью, с какой люди решаются на добровольное покаяние, он тяжело поднялся из-за стола, не кончив обеда. Выждав несколько томительных минут, подошел к старпомовской каюте. Постучал.
Капитан-лейтенант Кирдин, стоя у распахнутого иллюминатора, курил сигарету, вставленную в янтарный мундштук. Изредка он широко и плавно, как-то по-балетному, отводил руку и стряхивал пепел в обрезанную, начищенную до блеска гильзу, которая служила пепельницей. Коротко стриженную голову он держал на широких плечах прямо, будто позируя перед скульптором. По мнению Заварова, Викинг обладал строго рациональным, техническим складом ума. Он хранил в памяти массу всяких цифр, точных формулировок, создавших ему репутацию ходячего справочника. Старпом, как и все на лодке, знал, что Аркадий увлекается стихами. Хотя своего неодобрения по этому поводу прямо и не высказывал, но давал понять, что не выносит в людях «праздной отвлеченности».
Пока старпом курил, Аркадий сидел в жестком кожаном кресле, соображая, с чего бы ему начать. Надеясь сосредоточиться, он закрывал глаза. И случай в торпедной мастерской казался каким-то нелепым, мохнатым клубком, из которого нужно слово за словом вытягивать нить разговора. Аркадий никак не мог уцепиться за подходящее слово.
За переборкой, в соседней каюте, слышались голоса, смех: пользуясь обеденным перерывом, там забивали «козла». По коридору пробухали тяжелые штормовые сапоги. На палубе, стараясь подстроиться одна к другой, бренчали две гитары.
Старпом нацелился мундштуком в пепельницу и, оглушительно хлопнув в ладони, метко высадил окурок:
– Ну, я слушаю, слушаю вас, Аркадий Кузьмич.
– Произошло чепе, – неожиданно для себя резко сказал Аркадий и тут же поправился: – Правда, не совсем чепе, оно могло только случиться.
Георгий Петрович изумленно вскинул острые, как у врубелевского демона, брови. На аскетически сухом, вытянутом лице его, от уха до уха обрамленном рыжеватой скобкой шотландской бороды, отразилось недоумение, которое затем сменилось раздражением.
Терзая в руках пилотку, Аркадий принялся рассказывать, что произошло в торпедной мастерской.
Старпом, полуприсев на столе и обхватив ладонями локти, молча поглядывал зеленоватыми, начавшими недобро леденеть и щуриться глазами на Аркадия. Поскольку он имел достаточно выдержки, то привык слушать собеседника не перебивая, как бы с интересом оценивая каждое слово на искренность и благозвучие.
– Все? – сказал Георгий Петрович, когда Аркадий умолк, и, не дождавшись ответа, стал продолжать за него: – Итак, Лешенко вовремя среагировал, стравил опасный избыток воздуха. Допустим, что этого ему сделать не удалось. Тогда, если бы в торпеду набирали воздух еще две минуты, прочность корпуса достигла бы критической точки разрушения… – Старпом взял для наглядности логарифмическую линейку и очертил ею в воздухе воображаемую кривую действия разрывающих сил. – Что эквивалентно… – подернул движок линейки, умножая числа, – взрыву фугасного снаряда. Иными словами, в мастерской, где вы работали, повышибало бы стекла и двери.
Георгий Петрович не любил бездоказательных фраз – предпочитал образную точность.
– Чем же это вы, Аркадий Кузьмич, так шибко были заняты, что не уследили за Кошкаревым? – спросил он.
– Так я говорил: воздуха не было. Отошел на минутку в компрессорную.
– Это не меняет дела. Пускай вас не было, но командирский авторитет ваш должен был остаться. Если бы моряки постоянно ощущали ваше присутствие, то ничего бы не случилось. Уверены в людях – это хорошо, а коль нет такой уверенности, вы шагу не смеете ступить в сторону, пока опасные работы не кончены. Поэтому я и спрашиваю: о чем вы думали, какая посторонняя мысль мешала вам сосредоточиться и помнить о главном?
– Точно не помню, неинтересно.
– Для вас, может быть, но не для меня. – И властно протянул руку, щелкнув пальцами.
Аркадий догадался, чего от него хочет старпом. Он покорно выложил на широкую ладонь Георгия Петровича свою записную книжку со стихами. Тот лишь раскрыл ее и тут же, скептически ухмыльнувшись, кинул на полку, висевшую над столом.
– Прелюбопытно знать, на что уходит половина ваших мыслей в рабочее время…
– Тут я не виноват, – сказал Аркадий и не к месту добавил: – А вообще, каждый человек имеет право на увлечение.
– Да вы понимаете, во что бы оно обошлось?! – не стерпев, повысил голос Кирдин, но, мгновенно справившись с собой, тихо пояснил: – Еще немного, и мне пришлось бы на всех вас писать похоронки. Вот что прикажете с вами делать: предложить вам одуматься на гауптвахте или украсить вашу биографию первым выговором?
Кирдин с любопытством разглядывал Аркадия, словно ему только теперь представилась возможность изучить своего подчиненного. Растерянность лейтенанта, видимо, подействовала на Георгия Петровича. Он повторил свой вопрос устало и расслабленно, как бы немного смилостивившись:
– Что же мне все-таки с вами делать, Аркадий Кузьмич?
Старпом осторожно провел по линейке ладонью.
– Накажите, – неуверенно попросил Аркадий. – Я виноват и приму любое взыскание.
– Наказание последует само собой, – сказал старпом раздосадованно, подобно тому, как недоволен бывает шахматист, когда ему подсказывают заведомо очевидный ход.
Георгий Петрович неловко повел рукой, и линейка свалилась со стола.
– Надеюсь, понимаете, насколько ответственна предстоящая курсовая задача? Ведь стрелять придется по маневрирующей цели… – И старпом принялся говорить как по-писаному, все больше воодушевляясь: – В море потребуется полная самоотдача. Нужно быть подлинным знатоком своего дела, чтобы почувствовать себя на учениях, как в бою. Командир должен быть уверен в каждом. Необходима полная сосредоточенность. В противном случае наступает неуверенность. В бою это самое страшное состояние, потому что оно сродни поражению. Вера – это победа. Ведь что такое современный подводник? Его характер – сплав убежденности, мастерства, воли, страсти… А что получается? – И, разведя руками, снова заговорил своим обычным голосом, спокойно и властно: – Я не знаю, что в вас преобладает: офицер над поэтом или же наоборот… Вы наяву живете как во сне… Пример? Извольте – сегодняшний случай в торпедной мастерской.
Для большей убедительности Кирдин строго показал на полку, словно лежавшая там записная книжка представляла нечто такое, к чему теперь опасно прикасаться.
– Аркадий Кузьмич, я хочу лишь ясности между нами. Могу ли я рассчитывать на вашу собранность, доверять вам без опаски или же должен проверять каждый ваш шаг, дабы вы снова чего-нибудь не натворили?
– Постараюсь, – пообещал Аркадий.
– Это не ответ. Бросьте вы, пока не поздно, свои стишки, – настаивал старпом, все больше раздражаясь на заваровскую уклончивость. – Полагаю, интеллекта вашего от этого не убудет. Сперва, как говорят на флоте, выпейте шлюпку компоту и съешьте четырнадцать метров селедки. Послужите, станьте мастером своего дела, а потом увлекайтесь, чем хотите. Словом, ступайте и подумайте хорошенько.
Под вечер старпом зачитал перед строем офицеров лично отстуканный на машинке приказ, в котором Заварову был объявлен строгий выговор. Кошкарев получил месяц без берега, Лешенко – благодарность.
– Везет же некоторым, – сочувственно усмехнулся Гриша, когда после ужина они возвращались домой, – избавил от необходимости по трояку скинуться на венок. А то подложил бы свинью, если бы пришлось на это до получки занимать.
– Не экономь на доброй памяти, – мрачно отговаривался Аркадий, – все там будем…
Дома, как только переступил порог, Заваров скинул ботинки и завалился на койку. Он пребывал в каком-то странно размягченном состоянии, подобно тому, как после неудавшейся попытки поднять штангу с непомерно большим весом, уронив ее на помост, человек чувствует полнейшую расслабленность воли и тела. Несмотря на скверное настроение, в нем теплилась утешительная мысль, что уже нет и не будет вопрошающих взглядов старшины, никакой неопределенности между ними. И сам выговор теперь не казался таким страшным. Главное – совесть его была спокойна, и на душе стало легче. Единственное, чего желал теперь Аркадий, – это поскорее уснуть, чтобы несчастливый для него день поскорей кончился, уступив место многообещающему новому утру.
«Спозаранок уйдем в море, и несчастья останутся на берегу, – думал Аркадий, как бы жалея и убаюкивая себя. – Море – оно, как старый мудрец, все поймет и рассудит. Надо лишь слушать его и ждать…».
– Ты чего там бормочешь? – прервал его размышления Гриша. – Кого это «ждать»?
– Я?.. – Аркадий смутился. У него была манера нашептывать свои мысли вслух. – Наверное, рифма пришла, – неуверенно сказал, отворачиваясь к стенке.
– Пора бы поторопиться, если уж договорились идти, – напомнил Гриша. – Я как-то на дни рождения и на похороны опаздывать не привык.
– А без меня нельзя?
– Смотри сам.
Аркадий подумал, что все равно скоро не уснет, а валяться весь вечер на койке тоже не годится – тоска заест. Так как Гриша не имел привычки упрашивать, он нехотя (так, чтобы Гриша понял, какое ему делают одолжение) свесил с койки ноги и лениво потянулся.
– Можете, Григорий Иваныч, мною располагать.
– Добро, – отвечал Гриша таким ровным голосом, что нельзя было определить, доволен он или же просто согласен с тем, что ему сказали.
Но Аркадий все больше вдохновлялся.
– Прошу тебя, давай наденем парадную форму. Пусть Берта знает, что для нас ее день рождения – праздник. И оружие прицепим. – Он достал со шкафа чемодан и принялся искать в белье свой кортик.
Гриша снисходительно улыбнулся, однако возражать не стал.
– Как ты думаешь, – продолжал суетиться Аркадий, – подарить ей томик Лермонтова – это ничего?
– Сойдет, – бесстрастно согласился Гриша. – Она тоже приготовила тебе какой-то сюрприз.
– Да ну? – с любопытством оживился Аркадий. – Она тебе сказала? И какой?
– Этого я не знаю. Женский секрет.
Из дому вышли в сумерки. Свернули на проселочную дорогу, которая от шоссе уходила к роще, огибая край болота и пробиваясь через густое ячменное поле. Солнце село за лес. В предчувствии теплой вечерней сырости робко начинали квакать лягушки. Над дорогой столбом вилась мошка, лениво изгибаясь в безветрии, точно зарождающийся смерч.
Хутор, где жила Берта, был в получасе ходьбы от города. Аркадию никогда там не случалось бывать, хотя нередко проходил мимо, отправляясь в свободное время побродить по лесу. Прежде само существование близ дороги нескольких аккуратных, крытых черепицей домиков, разместившихся, как на островке, под старыми липами, его занимало не больше, чем любое другое место на земле, где жили незнакомые люди. Теперь было иначе. Все, что его огорчало, радовало, возбуждало и успокаивало минувшим днем, представлялось менее значительным, чем те новые обстоятельства, в которых он оказался, согласившись пойти вместе с Гришей к его Берте. Он весь был в предчувствии необычности приготовленного ему сюрприза. То ему казалось, что Берта, отвергнув Гришу, непременно объяснится ему в любви, то предполагал, что ему подарят хорошенького котенка, непременно с голубым бантом на шее. Вернее же всего – угостят обещанной салакой.
Толкнув рукой калитку в невысоком решетчатом заборе, Гриша пропустил вперед Аркадия с той самоуверенной небрежностью, с какой хозяин вводит в свой дом гостя. Аркадий увидел довольно просторный двор, заросший вдоль ограды густой стеной крыжовника и малины. Весь участок был разбит на грядки, дорожки, клумбы. Каждый клочок земли старательно ухожен и прибран. Дом кирпичный, с широкими окнами и мансардой – такие обычно ставят на побережье эстонские рыбаки. Крыльцо заменял небольшой навес, который с одной стороны подпирала увитая плющом кирпичная кладка с асимметричными сквозными проемами в виде кругов, квадратов и прямоугольников. Входная дверь, как бы раздваивалась сверху донизу узким застекленным окном, через него из прихожей сочился неяркий свет. От калитки до порога вела широкая, выложенная пористым известняковым плитняком дорожка.
В сгустившихся сумерках пахло цветами, дымом и резковатым запахом навоза. Где-то за домом, в сарае, тяжело вздыхала и хрупала сеном корова. У самой двери вскочил здоровенный пес. Он раза два глухо подал голос – не угрожающе, а как бы недовольно интересуясь: «Ну кто там еще?..» Узнав Гришу, лениво мотнул хвостом и снова улегся на место, положив длинную скучную морду на лапы.
Вошли в прихожую. Постучав и не дождавшись ответа, Гриша открыл дверь в комнату. Она была просторной, со вкусом обставлена мебелью и выглядела не хуже любой городской квартиры, расположенной где-нибудь в Мустамяэ[6]6
Мустамяэ – новый жилой район в Таллине.
[Закрыть]. Гриша бесцеремонно заглянул в соседнюю комнату, где свет не горел, потом на кухню.
– Никого, куда-то вышла.
Аркадий в нерешительности затоптался в дверях, не зная, куда девать свою мичманку. Гриша взял ее и, ловко метнув через порог, нацепил на оленьи рога, висевшие на стене в прихожей. И все-таки Аркадию было неловко в этой незнакомой большой комнате, словно он сомневался, действительно ли рады будут хозяева их приходу…
Но Гриша не разделял сомнений своего друга. Расстегнув тужурку и заложив руки за спину, он принялся задумчиво расхаживать по комнате. Остановился около стола, который был уже накрыт, и посмотрел на него, как бы удивляясь: «Это еще откуда?» Потом нахмурился, решив: «А впрочем, сойдет…» Подцепил вилкой соленый грибок и отправил его в рот. Пожевал, удовлетворенно поморщился и кивнул Аркадию, – мол, не желаешь ли и ты попробовать?
От Гришиной молчаливой деятельности Аркадию отчего-то стало еще больше неловко. Чтобы не выказать своей стеснительности, он уселся в кресло подле приемника и с небрежным видом положил ногу на ногу. Хотелось начать с Гришей какой-нибудь отвлеченный разговор, только он не знал о чем.
– Кто это? – спросил Аркадий, показывая на стену, где висел большой портрет пожилого бородатого мужчины в толстом водолазном свитере.
Гриша перестал расхаживать и остановился против фотографии, глядя на смурное, неулыбчивое лицо.
– Ее отец, – сказал, качнув головой куда-то в сторону окна, – рыбачил на сейнере. В позапрошлом году погиб в море.
– Суровый старик, – высказал Аркадий свое предположение.
– Нет, я бы не сказал.
– Ты его знал?
– Виделись. – Гриша достал из кармана сигареты. – Вообще, фотография неудачная и совсем не передает его настоящего облика. Ты думаешь, ее батя и вправду такой мрачный? Нисколько. На всем хуторе не было человека жизнерадостнее его. Улыбался он редко, это правда, но шутил так остроумно, что все со смеху покатывались. – Гриша закурил, продолжая говорить: – Есть такой особый тип людей, которые могут на глотку любой беде наступить, не теряя чувства юмора. Эта самая беда, может быть, у него где-то там, – Гриша показал себе на грудь, – но ты ее никогда не заметишь. Посуди сам. Судьба точно назло все ему делала. Едва не в один год схоронил отца, мать, жену. И осталось у него трое детей. Но человек этот не опустился, не запил с горя. По-прежнему ходил в море, детей растил и все такой же веселый оставался. Какой-то напористый он был. Вот и Берта – упрямая, но добрая. Ей тоже нелегко теперь с двумя младшими братишками приходится, а ничего, живет так, что некоторые и позавидовать могут. Пацанов на все каникулы забрала к себе ее тетка. Она живет где-то тут, неподалеку. Я тебя как-нибудь с ними познакомлю, интересные пацаны.
Аркадий настороженно слушал товарища. Судя по всему, Гришу давно считали здесь своим человеком, только непонятно было, чем это все могло кончиться… Как ни пробовал, Аркадий не мог себя убедить в серьезности Гришиных намерений в отношении Берты. Слишком разные они были люди. Когда Аркадий мысленно сопоставлял их внешность, то плоская сутуловатая Берта явно проигрывала рядом со статным симпатичным парнем, каким был Гриша.
«Да мало ли у него женщин было! – скептически думал Аркадий. – Об одних он так же вот, с большим чувством, говорил, других всерьез не принимал. И не женился. Что ему? Сегодня он здесь, на Балтике, а завтра дадут приказ, и… где-нибудь в Заполярье на якоря станет».
Вошла Берта, держа в руках стопку тарелок.
– Вы уже здесь? – спросила, ничуть не удивившись их появлению, как спрашивают старых знакомых.
Гриша насмешливо прищурился и кивнул, – мол, как видишь, чего же тут спрашивать.
Аркадий учтиво встал.
Освободившись от тарелок, Берта улыбнулась Грише и подошла к Аркадию. На ней было облегающее вязаное платье с приколотой у плеча серебряной сактой и узконосые туфельки на шпильках. В голубых глазах девушки было столько живости, что не осталось и следа от той лениво-медлительной манеры, с какой она держалась на рынке за прилавком.
Аркадий пожал протянутую ему крепкую маленькую руку и принялся говорить обычные в таких случаях комплименты. Берта, будто забыв о существовании Гриши, болтала с Аркадием о разных пустяках, по-женски придавая им гораздо больше значения, чем они того заслуживали. Аркадий слушал Берту с дружелюбным вниманием, забавляясь, как всегда, ее мягким коверканьем слов. Свое мнение высказывал вполне серьезно и не спеша, будто был крайне заинтересован в том, что ему говорили.
Гриша стоял у распахнутого окна. Он курил с напускным безразличием. Во время разговора Берта принималась поправлять волосы и при этом не упускала возможности из-под руки стрельнуть глазами в сторону окна.
Аркадий догадался, что каждое слово, произнесенное Бертой, предназначалось не столько ему, сколько Грише. Между ними как бы продолжался начатый раньше спор. И сейчас даже интонация голоса приобретала определенный смысл. Для чего это делалось, понять было нетрудно. Так всегда бывает, когда подчеркнутым невниманием хотят кого-то уязвить, но, встречая вместо предполагаемой ревности снисходительную улыбку, раздражаются сами. Так случилось и с Бертой, когда Гриша повернулся к ней и, ехидно сморщившись, дал понять, что на кухне что-то пригорело. Берта рассерженно фыркнула, будто во всем виновато его равнодушие, и выбежала из комнаты.
Некоторое время все трое, и каждый по-своему, молчали: Гриша насвистывал мотив «Не брани меня, родная», Берта непобежденно стучала кастрюлями, Аркадий откровенно думал: «Скорей бы к столу». Было ясно, что кого-то еще поджидали.
На дворе сердито гавкнула собака, послышался успокаивавший ее женский голос. В прихожей зацокали каблучки. Аркадий выжидающе глянул на дверь. В следующее мгновение он перестал понимать происходящее: в комнату вошла Роксана. С выражением заведомой победы на красивом властном лице она прошла к Берте на кухню, мимоходом поздоровавшись с мужчинами кивком и обезоружив обоих улыбкой. Гриша ободряюще подмигнул, Аркадий же безвольно и недоверчиво улыбнулся.
Из кухни послышались поцелуи, женская болтовня, смех. Аркадий подумал, что такие теплые отношения бывают, видимо, только между очень близкими людьми. Но вот обе они вышли торжественно притихшие, как перед свершением какого-то языческого обряда, о котором они за дверью успели договориться и который мужчинам надлежало принять с покорностью и страхом.
Роксана подошла к Заварову с таким видом, будто не знает его. Аркадий назвался и осторожно пожал протянутую ему руку. Он сказал что-то невпопад и скорчил глупую гримасу. Роксана подавляла, сковывала его зрелой красотой тридцатилетней незамужней женщины, точно это и впрямь была всесильная богиня Диана. Держалась она прямо и свободно. Зеленоватого оттенка ситцевое платье выгодно облегало стройную, начавшую немного полнеть фигуру. В каждом движении сквозила удивительная, почти девическая легкость.
Но впечатление от Роксаны у Аркадия было странным. «Что-то есть в ней необыкновенно цыганское, танцующее… – невольно думалось ему. Ей известно нечто такое, о чем я и понятия не имею…» И оттого, что невозможно было разгадать эту женщину, Аркадий окончательно стушевался под ее насмешливым и любопытным взглядом. Когда же Роксана отвернулась, чтобы сесть на услужливо пододвинутый Гришей стул, Аркадий обреченно решил, что для него все в жизни безнадежно потеряно.
– Гриша, твой друг всегда такой стеснительный? – сказала Роксана, уже не глядя на Аркадия, точно он ее теперь мало интересовал.
– Что? – рассеянно спросил Гриша, по-хозяйски сосредоточенно оглядывая стол и протягивая руку к шампанскому. – А, нет. Это он просто так. У него привычка перед бутылкой вставать по стойке «смирно». Вот сейчас вышибу пробку – и он сядет.
Женщины из вежливости улыбнулись. Аркадий понял наконец, что он и вправду зачем-то стоит, в то время как все сидят за столом и ждут его.
– Садитесь же, Аркадий, – капризно потребовала Роксана, отодвигая для него стул.
Аркадий повиновался. В тот самый момент Гриша хлопнул пробкой и сказал, кивнув на друга:
– Убедились? Аркаша – человек твердых правил.
Все засмеялись, и Аркадий с вдруг нахлынувшим на него весельем принялся хохотать сам над собой громче других. Смеясь, Роксана доверительно коснулась рукой плеча Аркадия, как бы снимая между ними все условности. И в следующую минуту Аркадий был уже счастлив в предчувствии чего-то необычного, что непременно должно случиться с ним в этот вечер. Он вызвался произнести первый тост в честь новорожденной. И ему кстати на память пришли самые нужные, красивые стихи. Он их прочел с таким воодушевлением, что за столом принялись аплодировать и уже потом потянулись чокаться фужерами с именинницей.
