Текст книги "Минная гавань"

Автор книги: Юрий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)

Стефан привстал, ему померещилось, что где-то совсем рядом защелкал соловей. Поглядев на ребят – не кажется ли им то же самое, – он понял вдруг, что это в висках стучит кровь. И снова уронил голову на подушку.

А соловей опять защелкал, еще настойчивей и громче.

«Вот проклятый… Ну что ты привязался? – подумал Стефан, обхватывая голову руками. – Дорога кончается, а ты все трещишь, что-то обещаешь… Трепач».

Вспомнилась та далекая ночь, когда строем шли они через лес на лодку. Каким несбыточным счастьем представилась ему эта дорога… Если б можно было пройти по ней в обратном направлении и все время дышать, дышать, дышать… Так просто и так невозможно…

Стефан не испытывал больше ни страха, ни беспокойства. Всего лишь несколько часов тому назад он едва ли сказал бы себе: «Да брось придуриваться, посмотри, какой ты на самом деле…» И ему стало совестно за себя. Никогда, как сейчас, не хотелось так много переделать или пересмотреть в своей жизни.

Стефан простить себе не мог, что в тот последний вечер, прощаясь со Светланой, молол какую-то бесшабашную чепуху. А должен был бы говорить о главном, что касалось бы только их обоих… Но догадается, поймет ли?.. И ему хотелось хоть чем-нибудь загладить свою вину перед ней. Теперь, когда жить оставалось совсем немного, Стефану хотелось быть великодушным. Он должен был ради Светланы сделать что-нибудь необыкновенное. Стефан так порешил, и ему стало немного легче, будто в отсеке прибавилось живительного кислорода.

«Отчего сразу не догадался, как много мне счастья привалило? – подумал Протопопов, переведя взгляд на фотографию своей девушки. – Пускай всего лишь несколько вечеров… но это больше, чем вся жизнь… Теперь, что бы ни случилось, мы всегда вместе…»

Он протянул к изголовью руку, сорвал плексигласовую рамку, в которой была фотокарточка, и сунул ее под тельняшку. Стефан перехватил вопрошающий взгляд Виктора и сказал откровенно:

– Знаешь, ты молодец, что тряхнул меня о шпангоут. Только не думай, что я такой пижон…

Виктор удивленно приподнялся на локте, будто не расслышал или не понял, что ему сказали. «Неужели он и вправду любит?» – промелькнула догадка. Мог бы и раньше догадаться – по тому, как переменился Стефан, повстречав свою мадонну.

От Стофкиного откровения в душе у Виктора словно все оборвалось – он вспомнил про Наташу. Сам того не понимая, Протопопов казнил Виктора за его грубую выходку, и старшина считал эту нечаянную месть справедливой.

– Кто знал, – растерянно говорил он, – ты в базовом клубе – светский лев. И вдруг…

– Это всегда вдруг… Мне казалось, что все женщины, без исключения, могут притворяться и обманывать. А чему было верить, если собственная мать на все мои письма – ни строчки в ответ. А я точно знаю – она их получила все до одного… Вот дурак! Все еще надеялся разжалобить ее… Решил, что все они такие… Потом это самое «вдруг»: глаза большие и печальные, как у мадонны, – Светкины глаза… Точно так же на меня когда-то глядела моя родная бабушка. Подумать страшно, сколько намучилась из-за меня… Бывало, двойку ли схвачу, подерусь ли с кем – она лишь глядит на меня, чуть не плача, да головой качает. Ну хоть бы отругала или подзатыльник дала… Самое обидное, что прощения теперь у нее не попросишь… Мне ли прощать? Меня бы простил кто… Дай такую возможность, я бы при всех на колени встал – что перед бабушкой, что перед Светкой… И валял же я иной раз дурака: мадонна ко мне всем сердцем, а я… Не верил, что из-за девушки можно голову потерять.

– Успокойся, – сказал Виктор, – теперь голова останется при тебе. Важнее, как вспомнят о нас.

– А, думай не думай… То, что мы сохраним, не важно, а как вспомнят о нас, мы все равно не узнаем. Витек, я страшно боюсь, что наступит страх перед неизбежным.

– И я тоже… – признался старшина, – только его не будет, пока мы все вместе.

– Добро, я от тебя ни на шаг не отойду, Витя…

Стефан разволновался, ему стало трудно дышать.

Все молчали. Хронометр будто отстукивал шаги: уходило время. Виктор понимал, что бесполезно пытаться отвлечь ребят от неизбежных тяжелых мыслей. Ребята прощались. Они в представлении Виктора приобретали как бы один голос, одно лицо, один характер, и он сам уже не отличал себя от других. А в голове шумело все сильней, глуше. Он не заметил, как в затухавшем сознании начало растворяться окружающее. Все куда-то плыло, текло, исчезало… И Виктор боялся шевельнуться, словно где-то внизу его подстерегал осьминог, ждавший лишь случая сдавить щупальцами. Это представление делалось настолько навязчивым, что старшина не мог от него избавиться. Тогда, поборов страх, он свесил руку и принялся осторожно шарить под койкой, пока его пальцы не коснулись омерзительно-влажной головы чудовища. Виктор тронул ее, но слизистое тело без труда скользнуло меж пальцев. Это вода… Она через все пройдет и все поглотит. Виктору показалось, что никого уже рядом нет…

Напрягая остаток сил, старшина перевалился через край койки и упал вниз. Вода на какое-то мгновение взбодрила его. Вновь появилась способность понимать, где он и что с ним происходит. Выплюнув воду и откашлявшись, старшина стоял посреди отсека, держась руками за койки. Над самой головой два плафона, как затухающий свет костра, изливали нервное мерцание. По воде расходились оранжево-синие узоры масла. Отсек напоминал порожнюю бочку из-под мазута, наполовину заполненную водой. Никто не мог из нее выбраться. Она была слишком большой и перемещалась в пространстве со скоростью три – пять узлов.

Канаков тоже сполз со своей койки. Он привалился к старшине, и Виктор обнял его.

– Что, Витя… – впервые назвал он старшину по имени. – «Прощайте, товарищи… все по местам…»?

– Захотелось красиво умереть?.. Нет, Миша… – Старшина выдавил из себя улыбку. – Мы будем жить столько, сколько сможем. Жить!

Старшина приподнял Стофку за плечи и сказал ему тем привычно озабоченным голосом, каким спрашивал по субботам, готовы ли к увольнению на берег:

– Вставай, слушай приказ…

Грязные, в мокрых робах, матросы стали плечом к плечу. Виктор поглядел на их измученные лица и подивился, увидав в глазах ребят решительность и силу. Показалось, что теперь людей в строю не приказ держит, а то кровное, что каждому из них досталось от отца, деда, прадеда, от родной земли, за которую готовы сражаться и умереть. Полувалов хотел сказать что-нибудь теплое, но, испугавшись собственной мягкости, попытался взять прежний суховатый тон.

– Минут через десять уже нечем будет дышать. Если каждый из нас наденет свой кислородный аппарат… спокойно будет лежать на койке… продержится лишний час, ну, полтора. А кто хочет, может еще раз попытаться заделать пробоину. Тогда расход кислорода повысится… время сократится наполовину… Это все, что мы можем… Но вода перестанет прибывать – плавучесть лодки сохранится. Честное слово, если весь экипаж выстоит, будем и мы живы.

Старшина ждал. Но никто не торопился выйти вперед. Это слишком тяжелый шаг, и здесь, в тесном отсеке, для него оставалось мало места. Взглянув друг на друга, ребята вынули из нашивных карманчиков тельняшек свои комсомольские билеты и передали их старшине.

Канаков стал подбирать необходимый для работы под водой инструмент. Протопопов принялся налаживать кислородные аппараты.

Когда все было готово, Стефан сказал:

– Мне бы парочку писем написать: одно в Челябинск, а другое… – и грустно улыбнулся. – Как, старшина?

– Это можно. Даю всем пять минут.

Вырвав из вахтенного журнала чистые страницы, ребята разбрелись по углам.

Ровно через пять минут Стефан подал Виктору два сложенных треугольником листка. Михаил протянул один треугольник, не забыв пояснить, что это сугубо личное, для родителей.

– Эх, Мишка, – не утерпел Протопопов, – неужели ты за всю свою жизнь так и не познакомился ни с кем? Хоть бы соседке своей написал.

– Опять за свое, – проворчал Виктор.

В какое-то мгновение потухшие Стофкины глаза засветились прежним озорным блеском, – мол, знай наших, голыми руками не возьмешь. И с этой улыбкой на изнуренном лице, включившись в аппарат, он первым ушел под воду. Михаил чуть улыбнулся Виктору, как бы извиняясь за Стофку, и, тоже прикусив загубник, принялся натягивать на голову резиновый водолазный шлем.

Полувалов сложил вместе пять писем и три красные книжечки, обернул их фольгой от шоколада и поглубже запрятал в герметичный бачок. Намертво завинтив крышку, Виктор нырнул вслед за ребятами к пробоине…

Первым очнулся старшина. Он сидел в ограждении рубки на влажных рыбинах – деревянной решетке – и ошалело мотал головой. Никита настойчиво совал ему под нос пузырек, из которого несло чем-то нестерпимо едким. Канаков, пока без признаков жизни, лежал рядом. Над ним со шприцем в руках склонился корабельный доктор. Отяжелевшее, обвисшее тело Протопопова только еще вытаскивали на мостик из шахты рубочного люка.

За ограждением было по-утреннему пасмурно и тихо. Лодка чуть покачивалась на присмиревшей волне. Где-то в корме по борту оглушительно бухали кувалдой. Эти удары проясняли сознание Виктора. Они будто вколачивали в него жизнь, которая недавно уходила вместе со щелчками отсечного хронометра. Теперь же это иссякавшее время словно задержалось, а потом начало прибывать.

Через несколько минут очнулся Протопопов, потом Канаков. Доктор вытер платком вспотевший лоб, ободряюще потряс кулаком – теперь, мол, глядите у меня… – и поспешил в центральный, чтобы по корабельной трансляции сообщить радостную весть всей команде.

– Ну и силен же ты, – не без восхищения говорил Никита, придерживая за спину своего дружка. – Твои ребята чуть концы не отдали, а ты все еще копошился у пробоины… струбцину чуть не зубами затягивал…

Виктор ничего не помнил.

– Дай закурить, – попросил он, пытаясь подняться.

– Сиди, сиди, – удержал его Никита и, убедившись, что доктора нет, полез в карман за сигаретами.

Стефан закряхтел, подсаживаясь поближе к Виктору. К пачке потянулся и Канаков, уже окончательно пришедший в себя.

– Ты же не куришь, – удивился Никита.

– Я за компанию, – оправдывался Мишка.

– Да ладно, Никит, – смилостивился Протопопов, – не мешай ему окончательно стать мужчиной.

Мишка взял раскуренную Никитой сигарету, глотнул дыма, закашлялся. Швырнув окурок за борт, достал зеркальце и начал причесываться.

На мостике появился командир лодки. Новенький, щегольской китель его весь был измят, выпачкан тавотом и ржавчиной. По его небритому посеревшему лицу было видно, как он нечеловечески устал. Пристально оглядев поднявшихся перед ним матросов, сказал:

– Так, добро… Всех троих буду представлять к правительственной награде. Как вернемся в базу – каждому по пятнадцать суток отпуска. – И повернулся к вахтенному офицеру, как бы давая этим почувствовать свою занятость и полное спокойствие за них.

– Что я говорил, – многозначительно подмигнул товарищам Канаков, – даже по пятнадцать…

– Мишель, так что насчет твоей соседки? – напомнил Протопопов.

– Потом договоритесь, – обрезал старшина. – Ребятам надо помочь. Все вкалывают, а мы расселись тут…

Втроем они спустились на нижнюю палубу и прошли в кормовой отсек. Несмотря на протесты доктора, настояли, чтобы их включили в ремонтную команду.

Вскоре лодка дала малый ход, затем средний. Вахта продолжалась.