Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)
6
Никогда еще Захар не был так одержим работой. Он отдавался ей с такой самозабвенной жадностью, с какой измаявшийся человек пьет в жаркий полдень холодную колодезную воду. Днем на него наваливалась масса неотложных дел: корабельные занятия и тренировки, ремонт механизмов, штабные совещания. И везде приходилось успевать, быть сведущим даже в мелочах. А вечером он вновь раскатывал на столе чертежи, вынимал из сейфа различные технические описания, справочники, таблицы и работал уже «для души». Иногда он засиживался до глубокой ночи, взбадривая себя крепким кофе.
Тем не менее засыпал почти мгновенно, а утром вскакивал свежим и бодрым, с ощущением удовлетворенности собой – тем, как он теперь жил, что делал и на что надеялся. Все реже сожалел Захар о прерванной научной карьере, о потере прежних связей, об упущенных возможностях. Он даже сравнивал себя с неким путником, который на развилке двух дорог некогда выбрал ложное направление, однако нашел в себе силы вернуться назад и пойти другой, единственно правильной дорогой.
Инженерный авторитет Ледорубова утвердился в бригаде после того, как в совхозе безотказно заработал изготовленный по его чертежам и расчетам новый кормораздатчик. Но этим дело не ограничилось. Начав проектировать, Захар уже не мог остановиться. И прежде он нередко думал о том, чтобы заняться более серьезной работой. А не попытаться ли усовершенствовать тот самый злосчастный блок РК-6, который он, Захар Ледорубов, угробил на заводских испытаниях?.. Захар гнал от себя эту навязчивую мысль, казавшуюся в его теперешних условиях абсурдной. Она же все чаще приходила к нему.
«Но работа навалится адова, – защищался Ледорубов перед самим собой. – Смогу ли я потянуть этот воз?..»
«Э, брось, Захарище, – тут же находилось оправдание, – ведь не боги горшки обжигают. Берись за дело, пока замысел не улетучился из памяти».
«Позволь, но почему такая уверенность? Над этим блоком сейчас мозгует целое специальное конструкторское бюро, масса людей… Это же многочисленные испытания, усовершенствования, изменения, доводки».
«И что же?.. Правильное решение сначала приходит к одному человеку, а потом уже оно захватывает умы других людей. Ведь у тебя как раз и появилась оригинальная идея новой схемы. Это благодатное прозрение. Не так ли?..»
Несколько дней Захар места себе не находил, был злым, раздражительным. А тут еще замполит Неткачев подлил масла в огонь…
Тот вечер выдался хмурым, слякотным. Нескончаемо валил мокрый снег. Над заливом набрякли низкие тучи, а с моря подступала непроглядная серая мгла. Загустевшая вода отяжелела. Холодные скандинавские норд-весты раскачали ее, с яростью обрушивая на волноломы. Казалось, все на свете пропиталось влагой и покрылось плесенью.
По распоряжению Ледорубова трюмные «раскочегарили» отопительный котел на полную мощь. Свежий пар хлестко потрескивал и ворчал в корабельных грелках. В каютах и кубриках было тепло и уютно. Ледорубову в поздний час не хотелось идти домой. Вспомнил, что печка у него давно не топлена и дров загодя наколоть не удосужился. Удобнее было бы заночевать в каюте. Стоя у иллюминатора, он глядел, как за бортом беснуется и плещет вода. Невеселые мысли бродили у него в голове.
В дверь постучали. Вошел замполит старший лейтенант Неткачев – как всегда, с улыбочкой на тонких губах, предупредительный и деликатный.
– В одиночестве, Захар Никитич? – осведомился таинственным голосом, словно боясь, что кто-то может подслушать его сокровенные мысли.
– Входите, Василий Харитонович, – отвечал Захар, жестом приглашая Неткачева сесть на диван.
– Я, знаете, ли, все никак не могу привыкнуть к здешнему климату. – Замполит уселся и перекинул ногу на ногу.
– Разве на Севере было теплее? – полюбопытствовал Захар, в душе довольный тем, что можно перед сном попросту с кем-то поболтать.
– Не в том дело, – тотчас оживился Неткачев. – Север – это бодрый мороз, это первозданной чистоты снег, это простор. А вы когда-нибудь видели знаменитые северные сполохи?
– Не приходилось. Но хотел бы полюбоваться ими.
– А какая там богатая охота! – продолжал замполит, все больше вдохновляясь. – Однажды мне посчастливилось голубого песца подстрелить. Жена из него чудесный воротник сделала. А здесь, – Неткачев изобразил на лице кислую мину, – целишься в зайца, а попадаешь, извиняюсь, в домашнюю кошку. Был со мной, представьте, презабавный случай… – И замполит принялся рассказывать одну из своих нескончаемых охотничьих историй.
– Боцман у нас тоже этим увлекается, – вспомнил Захар. – Уже который раз приглашает меня вместе поохотиться. Да вот некогда – все дела.
– Напрасно, Захар Никитич, – убежденно сказал замполит. – Я бы не упустил возможности с ружьишком побродить. Соглашайтесь. Честное слово – не пожалеете. Настоящего охотника не столько добыча интересует, сколько сам процесс охоты, общение с природой. Здесь надо почувствовать в себе поэта…
– Насчет поэзии затрудняюсь… Я человек рационального, математического, так сказать, склада.
Замполит протестующе замахал руками:
– И не поверю! А ваша работа все эти дни над чертежами кормораздатчика? Без вдохновения такое невозможно. Это ли не поэзия?! Что там ни говорите, а вы конструктор с божьей искрой. Уж поверьте.
Захар невольно ухмыльнулся:
– От этой искры теперь даже прикурить нельзя.
– Будто! – усомнился замполит. – Давно хотел спросить вас: неужели вы как ученый хотите себя похоронить?..
– Громко сказано, Василий Харитонович. Какой же я ученый, коль скоро состою в должности строевого офицера?
– Но вы же кандидат наук.
– Сейчас это не так уж важно. Согласитесь, ученая степень с уставом корабельной службы как-то не совсем согласуется. Да мало ли что там было? Понимаете – было… И я не хочу возвращаться к тому, с чем навсегда покончил. А сделать более-менее грамотный чертеж обязан всякий уважающий себя инженер. Тут семи пядей во лбу не требуется.
– Жаль, если это всерьез. А у меня одна идея… – Замполит качнул головой, серьезно и пристально глядя на Захара, как бы намекая: «Вот хотел сказать нечто, да не знаю теперь – стоит ли говорить?..»
Захар скептически улыбнулся, – мол, всевозможных идей у меня у самого хоть пруд пруди. Толку-то от них что…
– А не попытаться ли вам создать, скажем, нечто вроде матросского конструкторского бюро? – выдал все-таки Неткачев свой замысел.
– Какое?.. – Захар от удивления вскинул брови. – Знаю матросскую чайную, наконец – матросский клуб. Но матросское конструкторское бюро? Извините… Это выше моего разумения. Да и зачем оно?
– А вы спросите у своих моряков. Это они, собственно, подсказали.
– Кто именно?
– Многие, – уклончиво ответил Неткачев. – Не в том суть. Важна сама идея.
– Тогда почему же они прямо ко мне не обратились?
– Судите сами, Захар Никитич: уж если я не в силах вас убедить, то смогут ли это сделать они?.. Возможно, имелись какие-то причины сначала посоветоваться со мной.
«Опять этот настырный Стыков, – догадался Захар. – Выгонишь его в дверь – он в окно лезет…»
– Ну, так как же? – настаивал замполит.
– Едва ли что выйдет.
– И все-таки попытайтесь. Увлекательной работы масса: всякие там рацпредложения, изобретения. Да мало ли еще что?.. Главное, есть люди, которые в конструкторском деле знают толк. И работать хотят. А вот руководителя нет.
«Ох этот Стыков… – подумал Захар. – Его идея, возможно, и хороша сама по себе, но вряд ли целесообразна сейчас, когда все силы брошены на то, чтобы по всем показателям боевой и политической подготовки выбиться в передовые».
А Неткачев продолжал доказывать, что корабельное конструкторское бюро еще теснее сплотит весь коллектив, повысит техническую грамотность моряков.
Прозвучал колокол «громкого боя». Пронзительный и неотвратимый, он рассыпал по всему кораблю прерывистые трели морзянки, подчиняя людей необходимости расстаться с обжитым теплом кают и кубриков.
– Корабль к бою-походу изготовить! – раздалось по трансляции.
Тотчас загремели под ногами бегущих палубы и трапы. Разноголосо загудели механизмы, засветились шкалы приборов. Вот заработали дизеля, и тральщик будто окончательно ожил: по его стальному корпусу пробежала нервная дрожь.
Офицеры собрались в ходовой рубке, обступив Пугачева. В толстой меховой куртке и кожаных штанах, вправленных в просторные сапоги, Семен походил на доброго ручного медведя. Он неуклюже топтался, поводил плечами, точно ему не терпелось с кем-нибудь побороться.
– Дело вот какое, – командир сделал паузу, придав своему простецкому лицу официальную строгость. – С острова Черноскальный получена радиограмма. Там на посту наблюдения и связи серьезно заболел матрос. Вертолет в такую погоду посылать нельзя. Значит, надо туда пробиваться нам. Обстановка сложная. Шторм – до восьми баллов. Но и это еще не все: ожидается резкое похолодание. Отваливаем сразу же по готовности. Словом, вот так. Офицеров прошу по местам.
Захар направился в штурманскую рубку, которая располагалась за переборкой, в соседнем помещении. Уточнил вместе с Завалихиным курс, посоветовал, как лучше учитывать дрейф и течение. Штурман, как обычно, выглядел серьезным и строгим. На вопросы Ледорубова отвечал слегка волнуясь и кратко, как он привык это делать в училище на уроках по штурманской подготовке.
По предварительным расчетам, к острову подойти могли лишь рано утром. Дело осложнялось тем, что вплотную приблизиться к берегу тральщик не мог: мешали подводные камни. Но спускать на воду шлюпку тоже было небезопасно: шторм усиливался, и на спокойную волну надеяться не приходилось. Пугачев рассудил, что принять окончательное решение, каким именно образом добраться до берега, можно было только на месте.
Перед самым отходом на борт прибыл хирург из местного госпиталя. Его сразу же проводили в радиорубку, чтобы по рации следить за состоянием больного и в случае необходимости вовремя оказать помощь советом.
В динамике щелкнуло и просвистело.
– С якоря и швартовых сниматься! – прозвучала команда.
Преодолев несколько ступенек по наклонному трапу, Ледорубов выскочил на ходовой мостик. В лицо ударил сырой, промозглый ветер. В свете прожектора ослепительно сверкал летящий снег.
Вахта была на местах. Пугачев расхаживал от борта к борту, растягивая за собой пружинящий шнур микрофона. Перегибаясь за брезентовое ограждение мостика, он наблюдал, как матросы в оранжевых жилетах, надетых поверх альпаков[2]2
Альпак – меховая куртка.
[Закрыть], выбирали на борт капроновые концы швартовых. Прикладывая к губам микрофон, командир отдавал распоряжения.
На полубаке погромыхивал шпиль. Боцман Глушко мощной струей мыл из брандспойта выползавшую из воды якорную цепь, покрытую толстым слоем придонного ила. Убрали трап.
Тральщик начал медленно, будто с неохотой, отваливать от пирса. Водная поверхность в свете тусклых береговых огней выглядела лоснящейся и черной, напоминая собой тяжело колыхавшуюся нефть. Прощальным, тоскливым голосом взвыла сирена. За кормой обозначились поднятые винтами вихревые потоки. Пирс отдалялся и таял за пеленой нескончаемо падавшего снега.
Штормовое море поджидало корабль сразу же за бетонной стенкой. Как только он вышел из гавани, первая волна безжалостно и тяжело, словно кулаком в скулу, ударила в его форштевень. И тральщик, будто споткнувшись, рухнул во впадину, но волна снова приподняла его и опять с глухим придыхом ударила. Дизеля, испытывая перегрузку, начали выть, будто не в силах были стерпеть мучительной обиды и боли. Все исчезло в непроглядной мятущейся тьме.
Обезлюдела верхняя палуба, люки и двери наглухо задраены, броняшки на иллюминаторах опущены. Корабль будто напрягся, всем своим мощным телом сопротивляясь волне.
Вахту несли во внутренних помещениях. Штормовой грохот здесь уже не казался таким всесильным и беспощадным. Корпусная броня надежно защищала людей и механизмы от разгулявшейся стихии.
В ходовой рубке – полумрак. Лишь светились шкалы приборов да разноцветные лампочки сигнализации. Негромко, успокаивающе жужжали репитеры и датчики. Само помещение рубки Захару отчего-то напоминало парикмахерскую. Здесь тоже стояли массивные кресла с высокими спинками и подлокотниками: одно – для командира, другое – для рулевого, а третье – для вахтенного офицера. Правда, сидящие в этих креслах люди глядели не в зеркала, а в невысокие, раздвинутые по ширине лобовые стекла, под которыми вместо умывальников разместились обильно усыпанные тумблерами и кнопками пульты управления.
За окном – сплошная темень. Могло показаться, что корабль идет вслепую, и даже не идет, а вхолостую работает дизелями, без толку перелопачивая винтами воду и сжигая топливо. Будто сам Нептун кружился над ним, переваливая потехи ради с ладони на ладонь.
И все-таки лопасти вращавшихся винтов упрямо двигали тральщик наперекор волне и ветру. Ощупывали невидимый горизонт раскинутые крылья радара и обстреливали дно певучие посылки эхолота, измеряя подкильную глубину. Работали матросы и офицеры на боевых постах, превозмогая одуряющую качку и сон.
Легли на расчетный курс, которым предстояло идти до самого острова.
– Пойду минуток двести вздремну, – сказал Пугачев Захару. – Командуй. Потом подменю тебя. – Что-то вспомнив, Семен вдруг широко улыбнулся, обнажив крупные белые зубы: – А помнишь, Захар, как ты в училище на лекции по химии однажды заснул? Преподавательница тебе: «Курсант Ледорубов, вы спите?..» А ты ей: «Ни в коем случае, Нонна Тарасовна, слушаю шумы подводных лодок…» А та: «Странно, я и не знала, что менделеевская таблица элементов способна вызывать такие глубокие ассоциации…»
– Нигде так хорошо не спалось, как на химии. – Захар тоже улыбнулся, вспомнив тот давний эпизод, и спросил: – А все-таки, Семен, почему это мы идем на остров, а не тральщик Сомова? Они же в готовности стоят, могли бы раньше нас отойти.
– Начальству виднее, – отвечал Семен, разводя молнию куртки. – Видно, больше надеются на нас.
– И еще потому, что у нас дизеля шибче, – вмешался в разговор механик.
Он весело подмигнул, – мол, знаем, где собака зарыта. Выждав, когда командир спустился на жилую палубу, Зубцов подошел к Захару, сидевшему в кресле, и сдержанно-интимным голосом поведал:
– Между прочим, у Сомова на тральце вспомогательный движок барахлит. А у нас в бэче пять – полный порядочек. На нас, старшой, положиться можно.
– Вот как? – Захар сделал вид, что не замечает его фамильярности. – И тем не менее первое место по бригаде удерживает экипаж Сомова.
– Комбриговы любимчики, умеют в глаза пыль пустить. А мы работяги.
– Мягко выражаясь, слухи о нашем превосходстве сильно преувеличены, – возразил Захар. – Помнится, когда подводили итоги, именно ваши мотористы оказались не на высоте: в теории были слабоваты. А в результате – у нас второе место.
– Когда это было, год назад? – обиженно спросил механик. – А теперь?
– Вот годовые итоги подведут – видно будет.
– Что там итоги! Просто есть лошади двух типов: цирковые, для парада-алле, и ломовые, на которых… возят. Вопрос в том, от какой из этих лошадей больше пользы.
– По-вашему выходит, что у нас какой-то комплекс неполноценности. Но где же выход?..
На это Зубцов ответить не успел. Его позвали к телефону.
«Не он один так думает, – размышлял Захар. – Столько лет оставаться на втором месте! У кого душа не заболит?»
Ледорубов не мог отрицать, что экипаж Сомова заслуживает всяческих похвал хотя бы потому, что сумел по итогам боевой и политической подготовки переместиться с третьего места сразу на первое. Но и пугачевекий экипаж был не хуже. Возможно, он превосходил даже своих соперников более ревностным уходом за техникой, безаварийной работой. Захар допускал, что в какой-то мере сказывалось то предубеждение, с которым Буторин относился к Пугачеву, как к человеку, не способному «срывать с неба звезды». Комбриг любил свежие идеи, большие, шумные начинания. Его раздражали добросовестные тихие работяги, к числу которых относился Пугачев. Тем не менее, не один комбриг оценивал достижения и промахи экипажей, когда в бригаде требовалось назвать лучший корабль. Учитывалось мнение офицеров штаба и политотдела, которых при распределении мест едва ли можно было упрекнуть в необъективности.
«Что предпринять?» – постоянно думал Захар. Он перебрал в голове множество всевозможных вариантов, с тем чтобы улучшить работу, и ни один из них не подходил. Оставалось согласиться с замполитом, который предлагал Захару создать матросское конструкторское бюро и всколыхнуть этим самую активную часть экипажа, зажечь моряков интересной идеей.
Тральщик все сильнее валило с носа на корму. От каждого удара волны корпус дрожал как в лихорадке, успокаиваясь лишь на короткое время. Сидевший рядом с Ледорубовым рулевой крепился из последних сил, чтобы отстоять вахту. Он то и дело наклонялся к жестяной банке из-под галет, его тошнило.
А у Захара качка вызывала сильный аппетит. Он ненасытно грыз сухарь за сухарем, которыми предусмотрительно набил карманы альпака.
Широко расставляя ноги и шатаясь, в рубку вошел хирург – высокий, тощий майор. На бледном лице – капли пота и мертвенная усталость. Глаза широко, вопрошающе раскрыты – да когда же эта мука кончится?.. Добравшись до Ледорубова, врач изнеможенно обхватил спинку кресла.
– Как он там?.. – спросил Захар о больном матросе.
– Совсем плохо. – Доктор покрутил головой так выразительно, что всем стало ясно: из-за качки ему и самому-то не намного лучше. – Нужна срочная операция. Никакими советами я помочь уже не в состоянии. Вся надежда теперь на вас.
– Но что мы можем? – Ледорубов сочувственно поглядел на измученного, еле державшегося на ногах майора, догадываясь, о чем он хочет попросить. – Вы же сами видите, какой шторм.
– А если подумать… – настаивал доктор.
Ледорубов обернулся к Зубцову:
– Что скажешь, механик?
– Слишком рискованно, – ответил тот. – Дизель, он ведь все равно что сердце: перегрузишь сверх нормы – и «скорая помощь» не поможет.
Доктор наклонился над кандейкой. Отплевавшись, уперся упрямым взглядом в Ледорубова.
– Хочу знать, капитан-лейтенант: у вас есть отец, брат, сын?.. Представьте одного из них на месте моего больного, а тогда поступайте, как совесть велит.
– Доктор, не считайте нас личными врагами! – Ледорубов ткнул пальцем в шкалу дистанционного термометра. – Глядите, как греются подшипники!
– Но разве подшипник дороже человека?..
– Не можем, доктор, поймите. Просто не имеем права.
– Все осторожничаете! Неужели за свою собственную жизнь боитесь? Эх вы!.. А я-то надеялся…
Захар скрипнул зубами, гневно перебил его:
– П-послушайте, вы, это уж с-слишком! Если угробим д-дизеля, в-вообще до острова не дойдем. Такой в-вариант вас устраивает?
– Извините, – майор сник. – И все-таки сделайте хоть что-нибудь, умоляю… Дорога каждая минута.
В какое-то мгновение они встретились взглядами, и Захара будто кольнуло чем-то острым. Оба они, видимо, подумали об одном и том же: «Мы люди, и все мы смертны. И есть же у каждого из нас за душой что-то свое, бесконечно святое, без чего нельзя называться человеком. Ради всего святого – ради жизни…»
Вырвав телефонную трубку из зажимов, Захар набрал номер каюты командира.
После короткого совещания решили вопреки всем инструкциям и запретам увеличить обороты дизелей. На вахту заступили самые опытные мотористы.
По боевой трансляции майор обратился к экипажу, доверительно рассказав как бы лично каждому всю неутешительную правду: о том, что больной потерял сознание, что пульс его еле прощупывается и что возможен летальный исход… И моряки взяли на себя ответственность за жизнь незнакомого им человека как бы наравне с доктором.
– Крепись, ребята! – подбадривал замполит боевые посты. – Выручать идем своего же брата матроса. Вы уж не подведите.
Но моряки и без того старались изо всех сил. Весь экипаж будто пришел в согласное движение, воспрянул духом, поборов муторную качку. Казалось, никогда прежде единение людей не достигало здесь такой надежной прочности, никогда еще вахту не стояли так добросовестно, а команды не исполняли так безукоризненно и четко. Общая цель рождала единственное желание: выжать из техники все возможное, чтобы, выиграв время, опередить надвигавшуюся смерть.
К острову тральщик подходил, когда чуть занялся хмурый рассвет. Ветер немного поутих, но волна все еще оставалась крупной. О том, чтобы пришвартоваться к пирсу, не могло быть и речи – не позволяла отмель. К тому же у береговой черты просматривались выступавшие из воды камни.
На ходовом мостике промозгло и ветрено. Несмотря на шерстяной свитер и теплую меховую куртку, Ледорубова донимала дрожь. Хоронясь за ветробойным стеклом, он делал энергичные, резкие движения руками, плечами, корпусом. Доктор, подняв ворот шинели, нетерпеливо пританцовывал рядом, поколачивая ногой об ногу. В руках он держал чемоданчик с хирургическими инструментами и различными медикаментами. Все ждали решения командира.
Приблизившись, насколько это было возможно, к берегу, Пугачев поднес к губам заиндевевшую головку микрофона.
– Гребцов – в шлюпку! Шлюпку – к спуску! – раздался его голос, усиленный корабельной трансляцией.
Боцманская команда закопошилась у четырехвесельного ялика. Дюжий Глушко, покряхтывая, пронес на руках бензиновый мотор и принялся подвешивать его на корме шлюпки.
– Действуй, Захарище, – Семен легонько двинул своего приятеля кулаком. – Только не рискуй без толку. А то знаю тебя…
– О чем ты говоришь? – Захар поглубже нахлобучил шапку. – Идем не прогулки ради…
– Правее, правее все время бери, а то ветром снесет вашу скорлупу в сторону от пирса, – напутствовал Пугачев, когда ял спускали за борт.
Коснувшись воды, шлюпка заплясала у корабельного борта, удерживаемая на пеньковых фалинях. Рассерженно фыркнул и застучал мотор.
– Отваливай, боцман, – распорядился Захар, поудобнее усаживаясь на корме рядом с мичманом Глушко.
Шлепнули по воде разом отданные фалини, и шлюпка рванулась под уклон волны, словно застоявшаяся лошадь.
– Глядите-ка, на пирсе нас уже встречают, – возбужденно сказал доктор, он приподнялся с банки и замахал руками.
– Да сидите же вы! – Ледорубов рассерженно придавил его плечо рукой. – Не хватало еще вывалиться за борт.
– Ох, как тихо идем, – сокрушался доктор, поколачивая кулаком в кожаной перчатке по привальному брусу.
– Это вам не мотоцикл, – буркнул Захар, – на всю железку не выжмешь.
К берегу шлюпка приближалась не кратчайшим прямым путем, а по огромной дуге: ветром ее постоянно сносило в сторону. Однако у боцмана Глушко был верный глаз. Пирс, вырастая в размерах, медленно наваливался. Слышны стали голоса людей, которые что-то кричали.
По днищу царапнуло. Боцман выругался и резко переложил руль на борт.
– Стоп машина! – крикнул он. – Дальше нельзя. Впереди камни – днище можем проломить.
– Позвольте, но как же быть? – всполошился доктор. – Какие-нибудь двадцать метров…
– Не беспокойтесь, – сказал Глушко, – здесь мелко. Можно и пешком…
Ледорубов с сожалением отметил, что хирург одет довольно легкомысленно – щегольская, тонкого сукна шинель, модные хромовые ботиночки. Не говоря ни слова, Захар взял увесистое вальковое весло и принялся промерять им дно. Потом так же молча, держась руками за привальный брус, перевалился за борт. Вода поднялась ему чуть выше пояса. Нестерпимо студеная, она сперва ожгла, потом будто омертвила его леденящим холодом. Ледорубов шевельнул ногами и решил, что все в порядке: можно двигаться. Стыков попытался было следовать за ним, но Захар лишь отмахнулся, – мол, один справлюсь. Он протянул руки, чтобы подхватить доктора.
– Не мешайте, я сам, – возразил майор, собираясь ступить в воду.
– Дайте его, – раздраженно потребовал Захар. – Ведь окоченеет, а ему оперировать надо.
Глушко бесцеремонно заграбастал сопротивлявшегося доктора и передал его на руки Ледорубову.
– Пустите же, в конце концов! – бушевал доктор, пытаясь вырваться. – Ваша галантность не к месту. Что я вам, женщина?
Но Захар держал его крепко. Почувствовав бесполезность своих усилий, доктор смирился.
– Сказали тоже, «дайте его», – передразнил он Ледорубова, – будто я вам какая-нибудь вещь.
– Не разговаривайте, – с натугой выдавил из себя Захар, осторожно нащупывая ногами скользкое каменистое дно. – Глупо возражать.
– Вот и не возражайте, – проворчал доктор, который, видимо, имел привычку последнее слово оставлять за собой.
Доктор оказался не очень тяжелым, но вес добавлял чемоданчик с инструментами. Напрягаясь, Захар ступал по дну с такой осторожностью, с какой мог бы идти молодой неопытный отец, держа на руках новорожденного ребенка.
«Только бы не поскользнуться…» – это было единственным желанием Захара.
Колыхавшаяся вода мелела с каждым шагом, но идти становилось все труднее. К ногам будто приковали цепями двухпудовые гири, которые приходилось волочить за собой. Двигаться мешала намокшая одежда.
Доктор все время страдальчески морщился, недовольный своим неловким положением. Захар близко от себя видел его плоский удлиненный подбородок и крупную родинку на бледной щеке. Подумалось, что с таким некрасивым лицом и вздорным характером едва ли человек может располагать к себе. Быть может, он не столько раздражен, сколько несчастлив… И Захар почувствовал к нему сожаление, точно встретил родственную душу.
– А вы мне нравитесь, капитан-лейтенант, – вдруг сказал доктор. – Давайте знакомиться: Голанд, Борис Давыдович.
– Ледорубов, Захар Никитич, – еле выжал из себя, а в душе на чем свет стоит «перекрестил» доктора: нашел тоже время, когда знакомиться…
У пирса Голанда подхватили сразу несколько человек, помогли ему взобраться по обледенелым перекладинам трапа наверх.
Когда Ледорубов повернул обратно к шлюпке, Борис Давыдович окликнул его. Захар остановился.
– Непременно разотритесь как следует спиртом, – посоветовал доктор, – и выпейте граммов сто.
– Можно и двести, если дадут, – ответил Захар и снова пошагал к шлюпке.
Только лишь Ледорубов перевалился через борт шлюпки, как Глушко тотчас усадил его на банку рядом со Стыковым и сунул в руки весло.
– Чтоб грести у меня зверем! – крикнул не столько матросам, сколько Ледорубову. – Слушай мою команду: весла-а на воду!
И шлюпка, наперекор волне, рванулась к тральщику. Никогда еще матросы не гребли с такой неутомимой яростью, помогая тарахтевшему движку. Ворочая тяжелым вальковым веслом, Захар немного согрелся, но стыли ноги – сапоги и брюки начали затвердевать, покрываясь коркой льда.
Силуэт корабля все увеличивался. Вот шлюпка скользнула вдоль его борта, окрашенного сероватой шаровой краской, и подошла под вываленные кильблоки. В считанные минуты ее подняли на ростры.
Захара под руки повели к люку. В душевой с него сняли окостеневшую одежду, уложили на лавку и, как наказывал доктор, принялись нещадно растирать спиртом. С послушным безразличием он делал все, что ему приказывали: сгибал и вытягивал ноги, потряхивал руками, переваливался с боку на бок. Всезнающий и всемогущий боцман обрабатывал его тело с такой профессиональной изощренностью, будто состоял в должности массажиста при знаменитых сандуновских банях. От этой процедуры к Ледорубову возвращалось ощущение собственного тела. Кожу саднило, мышцы ломило. Приняв горячий душ и напившись чаю, он окончательно пришел в себя.
Тральщик дрейфовал у острова до тех пор, пока продолжалась операция. Наконец семафором передали, что опасность миновала: матрос будет жить. Голанд решил остаться на острове и при первой же возможности переправить больного на материк. Вертолет стоял наготове, ожидая лишь улучшения погоды.
Получив разрешение возвращаться в базу, Пугачев распорядился ложиться на обратный курс.
Настроение у Ледорубова стало таким бодрым, словно он хорошо отдохнул и выспался. От сознания удовлетворенности собой будто прибыло силы. Ему хотелось говорить, двигаться, что-то делать. Захар оделся во все сухое и пошел на вахту.
– Валяй вниз, – предложил Семен, – согрейся, отоспись как следует. Я за тебя отстою.
– Ни в коем случае, – запротестовал Захар. – Вахта моя. Значит, и стоять мне. После такой купели я как новорожденный.
– Добро, коли так, – согласился Пугачев и, поманив друга пальцем, шепнул ему на ухо: – В кубриках сейчас только и разговору что о тебе. Видал как?.. – Семен многозначительно поднял брови – такое, мол, надо ценить.
Захар, усаживаясь в кресло, сокрушенно покачал головой, как бы говоря: «Нашел тоже, чему удивляться…» Тем не менее он был доволен, что смог сделать человеку ощутимое добро и тем самым нравственно возвыситься в собственных глазах. Не так давно ему казалось, что, развивая способность к рациональному мышлению, он навсегда убил в себе простые человеческие эмоции, живую непосредственность: с недоверием реагирует на обыкновенный смех, осторожно относится к проявлению доверительности. А ледяная балтийская вода будто взяла и смыла все условности в его представлении о людях. Ледорубову теперь хотелось как-то по-другому жить, работать, мыслить.
«А Стыков молодчина все-таки, – подумал Захар, обращаясь взглядом к рулевому, который сидел в соседнем кресле. – Не останови его, так он не раздумывая прыгнул бы за мной в воду». И сказал ему:
– Насчет создания у нас конструкторского бюро – ваша идея?
– Не только моя, – отозвался рулевой, не отрывая глав от репитера.
– И что же вы решили?
Стыков на это лишь пожал плечами: что же, мол, получится без вас… вы ведь отказались нам помочь…
– Ну что же, давайте попробуем, – сказал Ледорубов. – Составьте список всех желающих и завтра представьте его мне. Денька через два проведем организационное собрание.
– Значит, так, – Стыков возбужденно заерзал в кресле, – Лещихин, Колесников, Помигуев…
– Все, все. Потом, – прервал его Захар. – Лирическая минута кончилась. Не забывайте, что мы на вахте.
Тральщик беспорядочно валяло с борта на борт и с носа на корму. Когда он не попадал в такт колыхания волны, море, будто осерчав, резко всхлестывало до самой надстройки, норовя тяжелой лапой пришлепнуть его за непослушание.
Холодало с часу на час. Началось обледенение. Леера, мачты, антенны, палубные механизмы – все стало покрываться белой ледяной коркой. Вскоре тральщик более походил на бродячий айсберг, чем на боевой корабль. Захар, как и все, кто вместе с ним стоял вахту, понимал, какая надвигалась беда. Потеряв остойчивость, корабль мог перевернуться под тяжестью беспрестанно нараставшего льда.
И снова колокола «громкого боя» прервали тишину отсеков. Морякам предстояла нелегкая работа, чтобы в схватке с морем отстоять свой корабль.
Все свободные от вахты выбрались на верхнюю палубу. Обвязавшись прочными капроновыми шкертами, чтобы не смыло волной за борт, принялись скалывать лед. В дело пошли топоры, кирки, лопаты.
