Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)
9
Настало лето. Приморский городок утонул в густой зелени деревьев. Чисто прибранные улицы выглядели нарядными. Кусты вдоль тротуаров подстрижены, на газонах высажены цветы. Воздух насытился сладковатым дыханием цветущих лип.
Воспользовавшись тем, что тральщик стоял в планово-предупредительном ремонте, Семен выхлопотал отпуск. Буторин отпустил его лишь после того, как Ледорубов сдал все положенные зачеты и был допущен к самостоятельному управлению кораблем.
Отдыхать всей семьей поехали в Геленджик, где жила старшая сестра Ирины, Ольга. Неподалеку от моря у нее был свой небольшой домик, сад.
Встреча была радостной. Сестры почти десять лет не виделись и потому долго не могли наговориться и наглядеться друг на друга.
Потекли праздные дни под знойным южным солнцем. Днем загорали, купались, вечером лазали по горам, жарили шашлыки, пили сухое вино.
Только беззаботная отпускная жизнь скоро порядком надоела Семену, и он принялся уговаривать жену, чтобы всей семьей хоть на недельку наведаться в его родное село. Ирина об этом и слышать не хотела, убежденная в том, что перед школой Кирюшке лучше всего отдыхать и набираться сил на юге.
В один из вечеров почтальон принес служебную телеграмму. Прочитав ее, Пугачев удивился. Его зачем-то срочно вызывали в Москву, в Главный штаб.
С женой договорился, что она вместе с Кирюшкой погостит еще недельки две у сестры, после чего вернется домой, на Балтику. Тотчас Пугачев собрал свой чемодан и, попрощавшись со всеми, отправился в аэропорт, намереваясь лететь в Москву ночным рейсом.
На другой день, точно в назначенный час, Семен Пугачев входил в приемную большого морского начальника. В просторной комнате кроме Пугачева находились еще двое ожидающих. Оба – в звании капитана первого ранга. Спрашивать о том, кто их должен принять, было не совсем удобно, и Семен молча перелистывал журнал, дожидаясь, когда подойдет его очередь.
– Капитан-лейтенант Пугачев, – произнес наконец адъютант, заглядывая в блокнот. – Пройдите к товарищу адмиралу.
Семен встал, подтянулся и твердым шагом, будто на экзамен, отправился в кабинет.
Навстречу ему из-за стола поднялся моложавый, среднего роста человек в погонах вице-адмирала.
Пугачев выпрямился, собираясь представиться. Но адмирал вдруг широко улыбнулся ему как старому знакомому. И только теперь Семен признал в этом большом морском начальнике Петра Степановича Сливина, своего прежнего комбрига.
– Здравствуй, здравствуй, командир, – с теплотой в голосе сказал адмирал, пожимая Семену руку.
Петр Степанович предложил сесть в кресла, стоявшие подле журнального столика в углу кабинета. Этим он как бы подчеркивал, что разговор состоится скорее доверительный, нежели официальный.
– Часто вспоминаю нашу бригаду, товарищей, – начал Сливин. – Ведь сколько мы вместе миль на винты намотали…
Помнил Семен тот день, когда вместе с Захаром Ледорубовым они, тогда молодые лейтенанты, прибыли из училища в бригаду. Сливин был для них по службе все равно что крестный отец. Человек строгий, но доброжелательный, он опекал Семена и Захара до тех пор, пока они не стали толковыми специалистами и настоящими моряками, заслужившими в экипаже полное доверие.
Предложив сигареты, Сливин засыпал Семена Пугачева вопросами о том, как обстоят дела в бригаде. И Семен рассказывал подробно, стараясь не упустить ничего важного. Сливин слушал его, улыбаясь и кивая, будто продолжая вспоминать то время, когда он командовал тральщиками. Возможно, припомнилась Петру Степановичу его собственная морская юность. И Семену даже показалось, что глаза Сливина, всегда внимательные и живые, на мгновение заволокло какой-то тихой печалью, сожалением о том, чего уже никогда не вернуть…
«Что ж, – подумал Семен, – видимо, и адмиралы грустят, вспоминая о давней своей лейтенантской жизни…»
Но понимал Пугачев, что пригласили его в этот кабинет отнюдь не для приятных воспоминаний. Он ждал, когда ему скажут о главном…
Наконец Сливин встал, как бы давая этим понять, что неофициальная часть беседы окончена, и сказал все еще доверительным, но более твердым голосом:
– Вызвал я вас, собственно, вот зачем. Есть идея предложить вам, Семен Ильич, должность командира большого противолодочного корабля. Что вы на это скажете?
Семен ответил не сразу. Такого он никак не ожидал и словно прикидывал в уме свои возможности.
– Честно говоря, товарищ адмирал, какой же командир не мечтает подняться на мостик, который хоть на ступеньку выше… Вопрос в том, достоин ли я?
– Что ж, возникающее сомнение – признак поиска истины. Не скрою, прежде чем предложить вам новую должность, мы придирчиво взвесили все ваши качества и возможности, так сказать, все «за» и «против». Перетянуло в вашу пользу. Но что вас тревожит? Давайте начистоту, Семен Ильич.
– Получается, что я на повышение иду как бы вне очереди, кому-то переступая дорогу…
– Прошу точнее.
– Но ведь мой экипаж вот уже какой год топчется на втором месте. В первые мы так и не выбились.
Сливин таинственно улыбнулся, как бы припомнив что-то только ему известное.
– А ведь верно: четвертый год – и все на втором. Только на первом-то месте другие экипажи более года или двух лет не удерживаются. Чем вы это можете объяснить?
– Отчасти ходом соревнования, его остротой.
– Отчасти… А вы дипломат, Пугачев. Кстати, по поводу последнего распределения мест… Об этом я достаточно осведомлен. Буду с вами откровенен. Видимо, не секрет, что начальник вашего политотдела стоял за то, чтобы первое место по итогам соревнования присудить вашему экипажу. Но Буторин, с его неуемным темпераментом, сумел всех убедить, что больше второго вы не заслуживаете. Однако в справедливости такого решения усомнился сперва лишь замполит Неткачев. Ходил в политотдел, доказывал свою точку зрения. А где же были вы, почему не поддержали своего комиссара?
– Я судил о наших общих, да и собственных недостатках более строго. Вот это и не позволило мне свой экипаж считать достойным лидерства.
– Похвальная скромность. Но уж слишком заметна ваша природная доброта. Вообще-то я не против этого качества. Только доброта должна быть не всепрощенческая, не мягкая, как пуховая перина, а принципиальная, жесткая и неразменная, как сама правда. Это я вам не в укор говорю, а на будущее. В ваших профессиональных и организаторских способностях, в умении создать единый, дружный экипаж сомнений не возникает. Только вот маловато у вас командирской жесткости. Подумайте об этом. А в остальном лично у меня претензий нет. Теперь дело за вами. И суть не в том, чтобы просто сказать «да». Надеюсь, понимаете, сколь велико доверие, которое вам будет оказано. Большому кораблю – большое плавание. Придется решать задачи, имеющие подчас государственное значение. Вот я и спрашиваю вас: готовы ли вы взять на себя такую ответственность?
Семен мгновение выждал и спокойно ответил:
– Готов, товарищ адмирал.
Уже на другой день Семена Пугачева представили более высокому морскому начальству. Состоялась недолгая деловая беседа, после чего кандидатура Пугачева на новую должность была окончательно утверждена. В тот день Семена ожидал еще один приятный сюрприз. Он собирался уже отметить у дежурного пропуск, чтобы покинуть здание штаба, но его снова пригласили в кабинет Сливина.
Захар подумал, что Петр Степанович решил поздравить его с новой должностью и пожелать, как водится, счастливого пути. Только никак не мог он предположить, что спустя несколько минут выйдет из адмиральского кабинета, держа в руках новенькие погоны капитана третьего ранга. Оказалось, что именно в этот день был подписан приказ о присвоении Семену Ильичу Пугачеву очередного воинского звания.
К месту новой службы Семен должен был явиться после того, как рассчитается в бригаде со всеми дедами. На это ему отпускался месяц. Оставшихся от отпуска трех дней вполне хватало и на то, чтобы ненадолго заглянуть в свою родную деревеньку.
Всю ночь, пока скорый поезд мчал его от столицы на восток, Семен не спал. Вспоминал детство, старых друзей. Мысленно он представлял себе тот путь, который прошел от крыльца родного дома до командирского мостика. Его жизнь, как он думал, нельзя назвать легкой, но Семен был доволен, что нашел в ней свое место, что был все-таки счастлив, достигнув того, к чему стремился. Служил как полагается, женился на любимой женщине, растит сына. А что касается ближайших перспектив, то лучшего и вообразить невозможно: его, Семена Пугачева, ждал океан.
На станции ему удалось разыскать попутную машину. Из уважения к флоту лихой колхозный шофер мчал Семена по пыльному проселку на полной скорости. Мелькали знакомые перелески, неглубокие овражки, поля. Три года не был Семен дома и теперь налюбоваться не мог родной сторонкой. С волнением и грустью узнавал он места, где прошло все его детство.
Перед самой околицей Семен попросил, чтобы его высадили. Особая прелесть была в том, чтобы не торопясь пройтись по деревне. Близился вечер, но жара еще не спала. Семен снял тужурку, расслабил галстук и расстегнул ворот кремовой рубашки. Нестерпимо хотелось скинуть ботинки и, как в былые годы, шагать босиком по утоптанной тропинке, что вела мимо палисадников.
Пугачев обогнул косогор, на котором возвышалась облупившаяся церковка со ржавым амбарным замком на железных дверях. Сразу же за косогором открывался пруд, по берегам которого тесным рядком стояли, будто обнявшись, древние ветлы. А там, за деревьями, родной дом, старая бревенчатая пятистенка. Крытая почерневшей дранкой крыша. Через плетень перекинут половичок, на кольях – две махотки, словно чьи-то смешные сказочные головы, выставленные напоказ.
Семен шагал размашисто, волнуясь и радуясь предстоящей встрече с матерью. Он увидал ее в окне. И не выдержал – побежал к крыльцу… Мать охнула, заспешила навстречу, громыхнув где-то в сенцах пустым ведром. Вот она показалась в дверях. Маленькая, в платочке, в ситцевом фартучке. Протянула дрожащие руки. Они обнялись, расцеловались. Семен смеялся, мать со слезами на глазах улыбалась.
– Заходи, родимый, заходи, – приглашала она.
И Семен шагнул через порог. Пахну́ло ни с чем не сравнимым запахом родного жилья. Все простенько, все как в далеком детстве: побеленная русская печь, вдоль окошек – широкая лавка, чисто выскобленный стол. В правом углу божья матерь со святыми угодниками греются у крохотного лампадного огонька.
– Сынок, дак чего ж ты один? – спросила мать. – А где же Иринушка?
– Понимаешь, у сестры осталась погостить. Они десять лет не виделись.
– Ой, чо ж так-то? – удивилась мать. – Ну и ладно, и слава богу, что сестрицы свиделись. А ты бы внучка привез. Поглядеть бы на него разочек. А то ведь помру, так и не увижу.
– Ну что ты такое говоришь? – Семен нежно обхватил руками ее плечи. – Ты у меня еще крепкая, сто лет живи.
Она горестно покачала головой:
– Не така уж я шустрая теперь, какой помнишь меня. Поясницу вот к дождю или снегу так и ломит. Поизносилась…
– Звал же тебя: приезжай, живи у меня. Неужели бы тебе плохо было?
– На том спасибо, милой сын, – старушка поклонилась. – Да ведь на кого кинуть дом, хозяйство?.. Иван с Колькой вон через улицу наискосок от меня живут. Снохи привечают, слова дурного от них не слыхала. Опять же внучатки: пятеро их у меня, твой Кирюшка шестой будет.
– Вот видишь, какая ты богатая! Тебе жить да жить.
– Так все одно не переживешь больше того, что на роду написано… Я вот все думаю: посмотрел бы теперича дед на внучаток своих родненьких. Царствие ему небесное. – И она перекрестилась, глядя на фотографию мужа, висевшую в простенке между окнами.
Семен его не помнил. Слишком был тогда мал, когда отец, простившись с ними, уходил на фронт…
На дворе послышались ребячьи голоса, в сенцах затопали босыми ножками, но перед дверью все стихло. Видимо, никто не решался войти первым.
– Племянники твои пожаловали, – сказала мать и громко позвала: – Чо у дверей-то гоношитесь? Входите.
Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель друг за другом просунулись три мальчугана. Они остановились у порога, смущенно переминаясь с ноги на ногу и выжидающе глядя на своего дядьку.
Подмигнув им, Семен открыл чемодан и принялся извлекать подарки: кому тельняшку, кому флотский ремень, кому коробку конфет.
Следом пришли со своими женами и Семеновы братья: старший – Иван и средний – Николай. Как и полагается, троекратно расцеловались.
Выйдя на крыльцо, мужчины закурили. А в доме тем временем загремела посуда, зашипели сковородки, запахло вареным и жареным. Мать уже командовала снохами, которые помогали ей готовить.
Вскоре начала собираться и прочая многочисленная родня. Явился дядя Афанасий, надевший по случаю приезда племянника старенькую гимнастерку с медалью «За отвагу». Победно громыхая деревянной ногой, он подковылял к Семену, молодецки расправил отвислые прокуренные усы и подставил щеку для поцелуя. Он тотчас вмешался в разговор между братьями и всех склонил к политической теме, в которой считал себя знатоком.
– Вот ты, Семен, видный человек, офицер, – говорил дядя Афанасий, когда все уже входили в дом, ожидая от хозяйки приглашение к столу. – Ответь мне, как старому гвардии солдату, на такой вопрос. Ну что это супротив нашего пребывания на дальних морях на Западе голос поднимают? Какие такие особые права у них на это имеются?
– Силу нашу почувствовали, дядя Афоня, вот и шумят.
– А вы что же? – строго спросил старик.
– А мы дело знаем. Ходим своим курсом, где прикажут.
– Вона, плаваете, значит. Это хорошо. А к примеру, далеко ли ты, Семка, бывал-хаживал?
– По-всякому случалось: ходил и далеко, и близко…
– Ну да, понимаю. Об этом с бухты-барахты говорить не полагается. А каким же кораблем, если не секрет, командуешь теперь?
– Не секрет, – отвечал Семен. – Пока тральщиком. А доведется в скором времени командовать большим противолодочным кораблем.
– Так-так. Большому кораблю, как говорят, большое плавание. И в далекие страны будешь ходить?
– Это уж как водится.
– Вот те на-а, пеньки дубовые. – Дядя Афанасий торжествующе поднял палец и обвел взглядом всю родню. – А ведь он, Семка-то, нашего пугачевского роду-племени. Дед его, Ерофей Кузьмич, сиволапым мужиком был, горе на поденках мыкал. А внук в больших чинах, можно сказать, государственной важности человек.
– Будет тебе, старый, – урезонивала мать своего брата, – дай людям роздых. – Поклонившись, она сказала с простым крестьянским радушием: – Милости просим, гости дорогие, на хлеб-соль нашу.
Народу собралось человек двадцать. За столом было шумно и празднично. Разговаривали обо всем, что представлялось важным: о сенокосе, о дождях и ветрах, о новом председательском газике и о соседском телке, которого на прошлой неделе в малиннике задрал медведь. После очередной рюмки дядя Афанасий запел свою любимую: «Хаз Булат удалой, бедна сакля твоя…» Братья сильными голосами поддержали своего дядьку.
Мать не сводила с Семена полных ласки и нежности глаз. С озабоченным видом подкладывала ему в тарелку малосольные огурчики, рассыпчатую картошку, кусочки душистой баранины. И все твердила:
– Кушай, сынок, кушай.
А веселье было в самом разгаре. Старший брат Иван играл на баяне, женщины с визгом отплясывали. Сильно захмелевший дядя Афанасий сидел в обнимку с Николаем и что-то растолковывал ему, то и дело жестикулируя. Махорочный дым, колыхаясь, висел над потолком сплошной пеленой.
Семен почувствовал, как хмель и ему ударил в голову. Он встал и вышел на крыльцо.
Тихие сумерки плыли над селом. В сенцах пели сверчки. Закурив, Семен спустился с пригорка. На берегу пруда он сел на поваленный ствол дерева. Пахло сыростью и водорослями. Дуплистые, в два обхвата ветлы наклонились к воде, едва не касаясь ее серебристыми ветвями. Под ними тесной кучкой проплывали утки. Сердито крякая, они двигались чинно и медленно, будто начальство на инспекторской поверке. Тени и запахи сгущались. Луна взошла на полнеба. Она ярко светила и напоминала Семену не задраенный на ночь корабельный иллюминатор.
Потягивая дымок сигареты, он любовался тихой, спокойной гладью воды. Трудно было вообразить, что где-то есть иная, неспокойная вода, необузданную силу которой столько раз приходилось ему испытывать на себе. Милый пруд, это маленькое море детства… Отсюда началось его долгое плавание… Омрачала лишь мысль, что завтра он должен уже уезжать, так и не наглядевшись вдосталь на родные места, не наговорившись с матерью.
«Вот всегда так, – досадовал Семен, – все в спешке, все некогда! Видать, обидится, старая, что якоря недолго держат меня у родного крыльца: тянет море, зовет… Только вот все равно невозможно, чтобы хоть на денек, хотя бы на минутку не заглянуть сюда. – И выплеснулось негромко, будто из неведомых тайников души: – Эх, родная ты моя! Да что стоил бы твой блудный сын без хатенки нашей, без этих самых ветел-старух. Гляну лишь глазком на них, и тогда любые штормы стерплю. Это все во мне, я всегда душой и мыслями здесь…»
10
Свой тральщик Пугачев сдавал Захару Ледорубову. К великой радости Семена, его друг был утвержден в должности командира корабля. Лучшего преемника Семен и не желал.
Настал день, когда весь экипаж тральщика выстроился на юте по большому сбору. Моряки стояли в строю настороженно притихшие, переговаривались шепотом, словно опасаясь ненароком спугнуть торжественность близившейся минуты прощания со своим бывшим командиром.
Завалихин, ощущавший на своих плечах приятную «тяжесть» недавно приколотой третьей звездочки, неторопливо, как и подобает будущему помощнику командира корабля, расхаживал перед шеренгами моряков. Было слышно, как всхлипывала у бортов вода, нежно поскрипывал корабельный трап и тоскливо жаловались друг другу чайки.
По левому борту, где-то за надстройкой, по палубе раздались шаги.
– Равня-айсь! Смирно! – в ту же секунду подал команду Завалихин и четко зашагал навстречу приближавшимся командирам.
Вскинув руку к козырьку, Пугачев и Ледорубов выслушали рапорт. Потом Семен поздоровался с моряками.
Строй ответил ему на одном дыхании, дружно. Казалось, дрогнула под ногами палуба и зарябила в гавани вода…
Семен Пугачев вышел на середину строя, обвел свою команду взглядом, как бы здороваясь с каждым моряком лично. Грустно улыбнулся.
– Вот и расстаемся, – начал он. – Гляжу я на вас, и до чего же мне уходить отсюда не хочется. Сколько миль вместе пройдено, и где мы только не побывали… Да будь моя воля, всех бы забрал с собой на новый корабль. Но… – как бы извиняясь, Пугачев глянул на Ледорубова, – кому-то и здесь надо служить. Сердечно рад, что командир ваш новый именно тот человек, достойнее которого я бы и не пожелал вам. Да вы и сами это знаете не хуже меня. И хотелось бы вот еще что сказать… – На мгновение Пугачев задумался, как бы подбирая наиболее задушевные слова. – Всю прошлую ночь я глаз не мог сомкнуть. Лежал и думал. Пытался представить себе смысл такого понятия, как корабельная палуба… Вот ходим мы по ней каждый день, швабрим ее, подновляем суриком. А в море ее то волной хлещет, то солнцем жжет, то льдом покрывает. Гуляют по ней вольные ветры, как по всей нашей необъятной родной земле… Как бы далеко и надолго ни уходили мы в море, эта земля родная незримо притягивает к себе частицу свою малую – нашу корабельную палубу. Для нас она вроде как Родина в миниатюре, огражденная государственными границами корабельных бортов. И нет в море нам опоры под ногами надежнее этой. В разное время все мы сойдем с корабля, разбредемся по разным городам и весям. Но едва ли кто из нас сможет забыть этот кусочек Родины и вот этот святой для нас флаг на корме, с которым, уходя, мы станем прощаться.
Семен выпрямился, отдал честь перед строем. Потом подошел к кормовому флагу и, сняв фуражку, поцеловал шершавое, потрепанное ветром полотнище. Уже ни на кого не глядя, ступил на трап и быстро сбежал по нему на берег.
Строй десятками добрых глаз устремился вслед своему бывшему командиру, пока тот не скрылся за дверями контрольно-пропускного пункта.
Выйдя за пределы Минной гавани, Пугачев по привычке глянул на прибрежный валун и увидел Кирюшку, сидевшего на своем излюбленном месте. Прицеливаясь, Кирюшка бросал камешками по дощечке, которая считалась вражеским крейсером и который он должен был непременно потопить.
– Кирилл Семенович! – позвал Пугачев. – Зачехляй орудия, пошли домой.
Поджидая сына, он полез в карман за сигаретами. Кирюшка подбежал и вцепился в отцовскую руку.
– Как дела, адмирал? – поинтересовался Семен. – Выиграл этот бой?
– Потопил всю эскадру, – гордо отвечал сынишка.
– Добро! Тогда освобождайся от лишнего боезапаса, – и принялся вытряхивать из его карманов мелкие камешки.
– Пап, давай не по шоссе пойдем, а по берегу, – предложил Кирюшка.
И хотя этот окольный путь в город был длиннее, отец с сыном по нему часто ходили. Обоим нравилось немного уединиться и поговорить о чем-нибудь интересном, касавшемся только их.
Семен глянул на часы и покачал головой.
– Понимаешь, маме надо бы помочь по хозяйству. А то скоро гости начнут собираться, чтобы попрощаться с нами. И дядя Захар придет.
– Ну па-ап, – Кирюшка обиженно надул губы. – Ты же обещал.
– Что с тобой делать, – сдался Семен. – Раз уж обещал, отступать некуда.
Они взобрались на высокую кручу, тянувшуюся вдоль берега, и пошли по тропинке. Слева от них лежало море. Водная ширь – сплошной бледно-серый глянец, и только у берега его шершавило небольшой вытянутой полоской.
– А знаешь, сынок, отчего во-он там, – Семен показал рукой, – вода немного рябит?
– Это же мель, – укоризненно произнес Кирюшка, видимо подумав: «Большой, а не знаешь…»
– Не совсем так, – отвечал отец. – Это остатки дамбы, насыпанной из камней. Когда-то царь Петр Первый решил на этом месте построить для своего парусного флота огромную гавань. И дамба должна была во время шторма загораживать корабли от волн. Только насыпать ее было нелегко. Умер царь, а дамбу так и не достроили до конца. Страной начала править царица Екатерина. В то время вольный казак Емельян Пугачев поднял народное восстание против царицы и ее слуг. Храбро дрались крестьяне под руководством своего вождя, только не смогли победить. Одолели их царские войска. Емельяна Пугачева казнили, а многих его верных помощников сослали на каторгу. Долгие годы работали пугачевцы в этих местах на строительстве дамбы. Долбили кирками в карьере известняк, наваливали камни на тачки и везли их к воде. Так понемногу и возводили дамбу. И вот однажды, когда насыпь из камней уже высилась над водой, разыгрался сильный шторм. Это произошло ночью. Огромные волны обрушились на дамбу, разбрасывая камни, как песчинки. И тогда пугачевцы, которые цепями были прикованы к тяжелым тачкам, бросились спасать дело своих рук. Они пытались, как могли, укрепить эту каменную насыпь. Но из этого ничего не вышло. К утру волны уничтожили дамбу. Много людей в ту страшную ночь погибло, ушло на дно.
– Они были героями? – спросил сын.
– Конечно, – отвечал отец. – Хоть и подневольный каторжный труд был, но пугачевцы делали для российского флота очень нужное дело. И не их вина, что море оказалось сильнее. Русские люди всегда умеют погибать героями…
– А мы тоже с тобой Пугачевы, – заметил Кирюшка и, сосредоточенно наморщив лобик, вдруг решительно заявил: – А знаешь, этот Емельян Пугачев, наверно, был дедом твоего деда. Значит, он и мой дед.
– Ну что ж, очень даже может быть, – согласился отец. – Вот видишь, нашему казацкому роду нет переводу.
Тропинка привела их к заброшенному известняковому карьеру. Отец с сыном остановились над обрывом. Дно глубокой впадины заросло кустарником, заболотилось. Тленом и сыростью несло оттуда. По краям карьера, над самой пропастью, цепко держались кусты вереска. Семен обломал веточку, растер мягкую хвою между пальцев и с наслаждением вдохнул пряный вересковый аромат.
Вспомнилось, как однажды он прочитал Кирюшке шотландскую балладу о вересковом меде. Сын задумался, а потом спросил, мог ли отец поступить с ним так, как старик медовар поступил со своим сыном: коварно предать мальчика врагам, только бы сберечь тайну верескового меда. Семен от столь необычного вопроса даже растерялся. Он говорил сыну об исключительных обстоятельствах, о самопожертвовании ради долга… А сын все спрашивал с детским упрямством: мог бы лично он, как отец, так поступить с ним… Позже Семен понял, что невозможно объяснить ребенку поступки взрослых, которые по природе своей нелогичны, не вяжутся с детским представлением о добре и справедливости. Ответ на это давало само время, которое не следовало торопить…
Сегодня Кирюшка понял его, и Семен этому от души был рад. Поглядев на сына, он подумал: «Сколько каши еще придется тебе съесть, прежде чем уразумеешь необходимость жертвовать собой, чтобы не было переводу пугачевскому нашему роду…» И еще он подумал, что пришла пора обстоятельно рассказать сыну о том, как в бою под Будапештом погиб его дед, бывший колхозный тракторист Илья Пугачев. У них должен был состояться настоящий мужской разговор, к которому Семен уже готовился.
Поднимаясь по лестнице в свою квартиру, Пугачев невольно улыбнулся мысли, неожиданно пришедшей в голову: «А что, если об этой тайне верескового меда напомнить Кирюшке через много лет, когда он женится и сам станет отцом?..»
В квартире уже все было готово к прощальному ужину. Стол тесно заставлен приборами, закусками, бутылками. Ирина резала на кухне хлеб.
– А где же гости, почему никого не вижу? – весело сказал Семен, блаженно втягивая носом аппетитный аромат и потирая руки.
– Пора бы знать, что приходить в гости слишком рано – признак дурного тона, – раздраженно сказала Ирина. – А ты мог бы сегодня и пораньше прийти.
– Извини, мать, – признал Семен свою вину. – Поступаю в твое полное распоряжение. Приказывай.
– Благодарю. Помощи уже не требуется.
Глянув на Кирюшку, Семен выпятил нижнюю губу и вскинул брови: «А ведь верно, виноваты мы с тобой – загулялись…»
– Не обижайся, мать, – начал оправдываться Семен. – Влепи мне один наряд вне очереди и используй для работы на камбузе. Ну? Я готов.
Семен заставил жену улыбнуться.
– Да ладно, не подлизывайся, – смилостивилась она. – Сколько будет человек?
– Думаю, – Семен наморщил лоб, пересчитывая в уме приглашенных, – не меньше десяти. – Решив, что он уже окончательно прощен, заговорил успокоенно и деловито: – Все дела на корабле сдал. Билеты на скорый до места назначения – в кармане. Словом, осталось только упаковать кое-какие вещи.
Зазвонил телефон. Сняв трубку, Пугачев услышал громкий, решительный голос комдива:
– Буторин говорит. Вы мне нужны.
– Слушаю вас, товарищ капитан первого ранга.
– Тут вот какое дело, Семен Ильич. Рыбакам в сети попалась мина. Для ее ликвидации высылаю в море ледорубовский тральщик. А у вас по этой части большой опыт. Не могли бы вы на месте советом помочь? Я уже не вправе приказывать вам – просто прошу, если найдете такую возможность. Все дело займет не более суток.
Прикинув, что к месту своей новой службы он успеет прибыть вовремя, Пугачев сказал:
– Я готов.
– Спасибо, Семен Ильич. Иного ответа и не ждал. Машину за вами высылаю…
С виноватым выражением лица Семен подошел к жене и нежно обнял ее за плечи.
– Извини меня. Дело вот тут одно… – Он подыскивал слова, чтобы объяснить ей ситуацию. – Придется с Ледорубовым в море сходить – всего на сутки, не больше. Так себе, один пустяк… А Захару помочь надо. Ты уж прими тут гостей без меня. Командуй парадом. А завтра утречком начинай укладывать вещи.
Ирина рассерженно высвободила плечи:
– Ты же сам сказал, что сдал все дела. Билеты на руках.
– Понимаешь, надо. Нужна моя помощь.
– Иди, иди. Можешь вообще не возвращаться… – На глаза ее навернулись слезы. – Все у нас не как у людей…
Призывно засигналила подъехавшая машина. Семен потоптался у порога, не зная, что сказать в свое оправдание. Так и не придумав, махнул рукой и вышел за дверь.
Как только Семен взбежал на борт, раздалась команда «Отдать швартовы». Тральщик малым ходом начал отваливать от пирса.
Держась за поручни, Пугачев по отвесному трапу взобрался на мостик. Впервые шел он на своем корабле не полноправным хозяином, а всего лишь сторонним наблюдателем, советы которого могли бы пригодиться. Где-то в душе шевельнулось даже чувство зависти к Ледорубову, который уверенно отдавал команды. Ему теперь повиновался экипаж.
Настроение у Семена было скверным. Ссора с женой никак не выходила из головы. Он пытался отвлечься, ни о чем не думать, кроме как о предстоящем деле. Но какой-то въедливый червь сомнения копошился в нем: разве так любящая жена провожает своего мужа в путь-дорогу?..
Тральщик покачивало. Небо наваливалось на него тяжелыми, как бы провисшими на цепях, тучами. Горизонт размыло бледно-серой дымкой. Море казалось одеревеневшим и грубым. Оно продолжало мелко рябить и шершавиться, будто неведомый столяр кое-как обработал его поверхность зазубренной стамеской. Это ощущение безликой деревянности было и на душе Семена.
– А ты, оказывается, поэт, – вывел друга из задумчивости Захар, имея в виду его прощальную речь. – Экспромт у тебя получился с блеском.
– Сам удивляюсь, – признался Семен. – Как-то так выплеснулось…
– Неткачев жалеет, что на магнитофон тебя не записал.
– Думал я тут… Захар, не отпустишь ли его со мной? Он бы мне во как пригодился! – Ребром ладони Пугачев провел по горлу. – Корабль у меня еще со стапелей не сошел, экипаж только сколачивается… Насчет его перевода я бы договорился.
– Не убеждай, не отдам! Ни его, ни Завалихина, ни Глушко.
– Жмот.
– А ты выжига.
И оба слегка поклонились друг другу, как бы засвидетельствовав этим свое почтение.
– Вчера Неткачев любопытный случай рассказал, – продолжал Захар. – Жена Буторина приходила в политотдел жаловаться на своего мужа.
– Да ну?! – удивился Семен. – Это же анекдот.
– Все так и подумали. А суть в том, что отложила она деньги на гарнитур. А Буторин, не сказав ей ни слова, взял эти деньги да отправил кому-то по почте. У супруги, естественно, возникли самые черные подозрения: закатила ему скандал. Буторин тоже встал в позу, объясняться с женой не захотел, – мол, не твое дело, я хозяин… Поневоле в этот конфликт вмешался политотдел. И что бы ты думал? У матери одного нашего матроса в деревне дом сгорел. Вот и решил комбриг оказать ей помощь наличными, и незамедлительно, как по боевой тревоге. Начпо еле помирил его с женой.
– Это уж он перебрал. В таких случаях и колхоз помог бы, да и у командования фонды есть.
– Конечно есть. Ему это и пробовали объяснить. А он говорит: «Улита едет, когда-то будет. Если дом горит, сосед соседу приходит на помощь, не дожидаясь, пока приедут пожарники…»
