Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)
– Защитил, нечего сказать! Для этого совсем необязательно калечить пьяных.
– Бывает, когда при защите любые методы самообороны хороши. То особый вопрос. Может, парня и не ругать, а хвалить надо за решительность…
– Одно ясно, – упорствовал Захар, – с этим героем хлебнем еще лиха.
– Что же ты предлагаешь – снова списать его на берег? Хорошо, я даю тебе такое право. Действуй смело: чтобы от кого-то избавиться, повод всегда можно найти.
– Не припирай к стенке. Я хочу сказать, что трудно с такими вот людьми, как Стыков, бороться за первое место. Того и гляди, опять чего-нибудь выкинет…
– Думаю, не труднее, а как раз легче. Стыков заводила в экипаже, матросы уважают его. И недаром. Вот говоришь «надо бороться», но как ты представляешь себе эту борьбу в отличие от той, которую мы давно уже ведем? Заметь, другие экипажи отнюдь не хуже нашего, и они тоже не прочь выбраться на первое место. Есть у тебя конкретные предложения, как именно сдвинуть дело? Без громких фраз.
– Кое-что, допустим, есть. Но об этом лучше подумать сообща.
– Вот видишь! При всей твоей энергии один ты ничего сделать не сможешь. Надо, чтобы все этого захотели так же сильно, как и ты сам. Тогда дело пойдет. Зажги морячков своей страстью. Но прежде заставь их поверить тебе, полюбить тебя.
– Я не девица, чтобы кому-то нравиться, друг мой Семенище. У нас боевой корабль, а не танцевальная площадка.
– Ты, друже, просто отвык ладить с людьми. Если все мы не найдем общий язык, ничего у нас не получится. Больших высот не достигнем.
Подъем кончился. Дорога потянулась по краю высоченного откоса, густо поросшего кустарником и невысокими кривыми березками. Семен остановился и широко повел подле себя рукой, приглашая Захара полюбоваться открывшимся видом. Необозримая водная гладь, начинаясь где-то внизу, у берегового уреза, постепенно выгибалась до самого горизонта огромной голубовато-пепельной полусферой, перехваченной посередине дрожащим оранжево-медным шлейфом, который оставляло на воде заходящее солнце.
Пугачев неожиданно распахнул руки, полуприсел, будто собирался кого-то ловить, и устремился по склону холма вниз. Вскоре он потонул в зарослях можжевельника.
– Иди-ка сюда, Захар! – послышалось из кустов.
– Вот еще, нашел забаву, – недовольно проворчал Захар, но все-таки начал спускаться на голос друга, путаясь ногами в траве.
Семена он отыскал на дне большой, полузаросшей сорняком ямы. Тот, сидя на корточках, пробовал затолкать в пилотку ощетинившегося иголками ежа. Когда наконец это сделать удалось, Пугачев поднялся и торжествующе показал зверька приятелю.
– Как, хорош?
– Просто красавец, – согласился Захар. – Чего у нас на корабле не хватает, так это зверинца.
– Это ж для Кирюшки, – пояснил Семен. – А рад будет… – Он закрыл глаза и покрутил головой, как бы предвкушая то удовольствие, которое сын получит от его подарка.
– Наверняка обрадуется, – согласился Захар. – Давай по такому случаю закурим, что ли?
Они уселись на сухом мягком мху возле ямы. Ледорубов достал сигареты. Закурили.
– Знаешь, о чем я думаю? – Семен, глядя на море, мечтательно улыбнулся. – Как выйду на пенсию, непременно приеду на этот остров жить. Вот на этом самом месте поставлю добротную бревенчатую пятистенку…
– А сможешь? – усомнился Захар.
– Как-нибудь вместе с братьями осилим. – Пугачев упрямо тряхнул головой. – Они у меня оба мастера́ на все руки – что печники, что плотники…
– Ты это серьезно?
– А почему бы и нет? – размечтался Семен. – Ты только представь… Рано утречком встаю, а в окошко море глядит. Где-то на задворках кричит петух, куры кудахчут. Мы с Ириной уже старенькие, весь день – в трудах праведных. Она по хозяйству хлопочет, я пишу мемуары, а в сумерки вместе садимся на террасе пить чай. На столе шумит самовар, в море синим-синё, и где-то далеко горят огни кораблей, которые проходят мимо нашего острова. Кирюшка наш, разумеется, будет к тому времени служить на флоте. Мы же станем, как полагается, ждать от сынка писем да считать денечки, оставшиеся до его очередного отпуска. И не нужно нам ни большого города, ни шумной жизни… Как находишь, а?..
– Скучновато вам будет, – отозвался Захар. – Единственный поселок и тот за два километра отсюда.
– Это ничего, – продолжал Семей в такой убежденностью, будто и впрямь собирался построить здесь дом. – Уж больно место подходящее. Даже яму под фундамент рыть не надо.
– Нет, совсем неподходящее, – возразил Захар, оглядывая местность и чему-то ухмыляясь.
– Ты никогда не любил мечтать. – Семен с сожалением покачал головой. – Рационализм без фантазии мозги сушит.
– Может быть, – бесстрастно согласился Ледорубов, – но есть вещи, которые вызывают во мне весьма неприятные ассоциации. Лично я не стал бы жить именно там, где мог бы лежать под фанерным обелиском…
– Ты мне об этом ничего не говорил…
– Возможно. Просто вспоминать не хотелось. А случай, собственно, вот какой… На этом самом острове довелось мне побывать первый раз еще лет пятнадцати от роду. Как помнишь, тогда учился я в нахимовском. Веселое, беззаботное время… Романтика, мечты… После девятого класса направили всех нас на летнюю практику. Распределили по кораблям. Я попал на сторожевой катер. Как-то раз возвращались мы с дозора в свою базу. Разыгрался шторм. Кэп решил переждать его вот на этом острове. Ошвартовались у пирса и пошли всей командой на береговой пост, где собирались после ужина показывать кино. А дело было где-то после войны. Вдоль всей дороги тянулась колючая проволока. За ней по всему склону – окопы, блиндажи. Я же парень себе на уме был. Как же так, думаю, пройти мимо и ничего не обследовать?.. Потихоньку отстал от команды и – шасть под проволоку. Вижу – передо мной какой-то бревенчатый блиндаж. Вошел. Через широкую амбразуру открывался отличный обзор по всему склону. Я на море полюбовался и слышу – боцман зовет меня. Пора отчаливать. И тут на столе, что в углу стоял, заметил маленький браунинг. От радости я чуть не подпрыгнул. Хотел было к нему руку протянуть, а боцман сзади хвать меня за воротник. Дал такого пинка, что я пулей в дверь вылетел. Мне это показалось обидно. Потер ушибленное место и вернулся, чтобы перед боцманом «права качать». Вижу, стоит он на четвереньках и, чуть дыша, привязывает к браунингу бечевку. Догадался я, в чем тут дело… Потом спрятались мы в окопчике. Боцман дернул за конец бечевки, и дрогнула под нами земля. «Понял, что с тобой могло быть?» – спрашивает меня боцман. «Понял», – отвечаю. «Толковый парень», – похвалил боцман и… дал мне наряд вне очереди.
– Пожадничал боцман, – сказал Захар. – Я бы тебе пяти нарядов за это не пожалел. А все равно, Семенище, место неподходящее. Построишь здесь дом – я и в гости к тебе не приеду.
– Вот чудак! Сколько уж лет прошло, а ты все переживаешь. Ну да ладно, будь по-твоему, – согласился Пугачев с таким серьезным видом, точно в его замыслах все уже было решено и оставалось лишь кое-что уточнить по существу дела. – Дом я выстрою метров за пятьдесят отсюда, но не более. Вон там, у дерева. – Семен показал в сторону огромной сосны, которая стояла немного на отшибе от других деревьев.
– Ориентир подходящий, – одобрил Ледорубов.
Пост наблюдения и связи располагался на самой высокой точке острова. Это было добротное одноэтажное строение, на крыше которого возвышалась походившая на пожарную каланчу деревянная вышка. Волейбольная площадка располагалась за домом в небольшой, укрытой от ветра лощинке. Там уже маячили фигуры людей в полосатых матросских тельняшках, приглушенно бухал кожаный мяч и слышались крики болельщиков.
Сидевшие на лавке матросы поднялись, уступая место офицерам.
Игра проходила с переменным успехом. Моряки с тральщика отчаянно сражались за каждый мяч и добились преимущества. Но потом надломились, и счет начал расти не в их пользу. Особенно усердствовал минер Савва Лещихин. Здоровенный и неуклюжий, он так яростно кидался на мяч, что дважды под общий хохот сбивал с ног своих же игроков.
– Бей своих, Саввушка, – подначивал дружка Олег Стыков, – чужие бояться будут!
– Важен процесс игры, а не ее результат, – краснея, отговаривался Лещихин.
Соперники, сообразив, в чем их выгода, обстреливали мячом беднягу минера при любом удобном случае. Но Савва не сдавался, мужественно принимал сыпавшиеся на него удары. Как волейболист, он был настолько бездарен, насколько упрям.
Пугачев держался невозмутимо. Он спокойным голосом, как бы между прочим, подбадривал своих матросов и с нежностью поглядывал на сидевшего в пилотке ежа. Ледорубов же, ерзая на лавке, руководил игрой. Он все больше покрикивал и возбуждался. Наконец, когда Савва после подачи в очередной раз «срезал» мяч за боковую линию площадки, терпение Захара иссякло. Он скинул тужурку, засучил рукава накрахмаленной рубашки и… выгнал Савву с площадки, заняв его место.
Олег Стыков что-то пробормотал, недобро зыркнул на помощника и тоже ушел с площадки, легонько прихрамывая и морщась. Ледорубов не обратил на это особого внимания и тут же распорядился о замене.
Игра продолжалась. Захар будто получил дополнительное ускорение. Всегда спокойный и уравновешенный, теперь он походил на упругую пружину, которая, то сжимаясь, то распрямляясь, экономно расходовала энергию. Мяч будто сам искал его загорелые, сильные руки, чтобы, прикоснувшись к ним, отправиться на розыгрыш или на другую сторону площадки. Когда же Захар оказывался у сетки, мяч от его руки летел подобно пушечному ядру, поражая без промаха территорию противника. Принимая на себя мощные ответные удары, Ледорубов не боялся кидаться на землю. Вскоре его белоснежная сорочка и новенькие отутюженные брюки изрядно помялись и запылились. Но это Захара не смущало. Он жил игрой, самозабвенно отдаваясь ей, как и всякому увлекавшему его делу.
Ледорубовская страсть исподволь захватывала всю команду. Моряки заиграли на втором дыхании, напористо и азартно. Вскоре счет начал выравниваться, а потом команда с тральщика уверенно захватила лидерство, не оставляя горячившимся соперникам никакой надежды на победу.
Моряки поддерживали своих игроков дружными криками. И только Лещихин со Стыковым обособились. Савва нехотя кивал, слушая, что ему говорил усмехавшийся и все еще рассерженный Олег. Дружки сидели около скамейки на траве и без особого интереса наблюдали за игрой.
Пугачев тоже огорчился за своего друга. «Эх, Захарище, – думал командир, – где-то ты умен, а вот не понимаешь простейшей истины: нельзя людей отталкивать, какими бы сию минуту ни казались они тебе бесполезными. Вместе нам жить, вместе вахту стоять и трудности переносить…»
Командир заметил, как замполит подсел к неразлучным дружкам, оказавшимся вне игры. Василий Харитонович принялся что-то возбужденно рассказывать, размахивая руками и поочередно обращаясь взглядом то к Лещихину, то к Стыкову. Матросы оживились. И вскоре, увлеченные разговором, перестали обращать внимание на продолжавшие бушевать на площадке страсти.
Игра закончилась уже в сумерки, когда над островом сгустилась холодная осенняя синева. Пугачев отдал распоряжение построить экипаж.
Боцман скомандовал «Смирно», и голоса в строю поутихли, возбуждение улеглось.
– С места, с песней… А ну давай, орлы, мою любимую! Шаго-ом… – пропел густым басом Семен Потапович, – марш!
Строй двинулся, и тотчас всплеснулся над ним высокий сильный голос запевалы:
Ты, моряк, красивый сам собою,
Тебе от роду двадцать лет…
Затем вплелись еще два голоса, как бы подзадоривая, и вот уже грянул всей мощью матросский строй:
По морям, по волнам —
Нынче здесь, завтра там…
Набрав силу, будто напруженный ветром парус, украшенная молодецким задорным посвистом, песня придавала морякам общее согласное движение, бодрила в сплачивала их.
Ледорубов с Неткачевым шли позади строя.
– Вот видите, – сказал Захар, отирая платком вспотевшую шею и кивая на моряков, – полдела сделано: почувствовали морячки соленый вкус победы. С этого и надо начинать.
– Это они победили, а мы с вами вроде как проиграли, – Василий Харитонович удрученно покачал головой. – Зря вот Лещихина обидели.
Захар в ответ лишь махнул рукой, – мол, опять об одном и том же, и как не надоест.
– Что же, по-вашему, выходит? Я должен был в чем-то убеждать его, когда надо было брать на себя инициативу, действовать?!
– Но и так тоже нельзя. Дело тут не в самом Лещихине. Куда важнее, как это оценят остальные.
– Нормально. – Захар с упрямой веселостью тряхнул головой. – Слышите, какими соловьями заливаются наши ребятишки? А ведь проигравшие так петь не могут. Все начинается именно с такой вот запевки.
– Захар Никитич, – Неткачев доверительно тронул помощника за локоть. – Я убежден в том, что по отношению к матросам мы с вами не имеем права к кому бы то ни было из них на личную неприязнь. Это же, в сущности, совсем еще молодые ребята, вчерашние школьники. И так легко, знаете ли, разрушить в их умах и сердцах понятие о справедливости… Я вот, например, считаю себя в какой-то степени не только замполитом, но и классным руководителем, который обязан раскрывать ребятам глаза на мир, объяснять им многое из того, что преподносит наша быстротечная жизнь. Вот почему Лещихин волнует меня не меньше, чем все остальные матросы.
– Грех не велик. Ну, турнул я с площадки этого Лещихина, так не со зла же! Да ведь он и вправду путался под ногами, только мешал всем своей бестолковщиной. А там, на площадке, не просто нужна была победа: чувство единения, общности цели – вот что важнее.
– Простите, но ведь это все немыслимо без симпатий и привязанностей отдельных людей друг к другу. И я не убежден, что, разрушая в данном случае нечто частное, можно сохранить единое целое – это самое единение, как вы говорите.
Ледорубов примирительно улыбнулся:
– Вот видите, уже спорим. Значит, начинаем искать истину, которая лежит где-то в скрещении всех наших доводов. Вот вам и начало общесогласованного движения.
– А действительно, – согласился замполит. – Для начала не так уж и плохо.
Вечером тральщик подходил к базе. Берег наплывал, увеличиваясь и проясняясь. Резче выделялись очертания знакомых причалов, домов, деревьев. Стали видны мчавшиеся по шоссе машины и даже фигурки людей, стоявших на гранитных волноломах с удочками.
Семен подумал, что его сын, возможно, заметил из окна их квартиры подходивший к берегу корабль и теперь мчится со всех ног к прибрежному валуну, где он любил терпеливо поджидать отца. Командир поднес к глазам сильный, десятикратный, бинокль и заскользил взглядом по береговой черте. В объективах промелькнула причальная стенка, бледно-серые корпуса ошвартованных кораблей. Вот и ограждавший территорию гавани высокий деревянный забор, неподалеку от которого, у самого уреза воды, выступал огромный валун. На нем Пугачев ясно различил маленького человечка. Тот сидел, поджав ножки и уткнувшись подбородком в коленки. Это был его Кирюшка. Семен протянул Захару бинокль, как бы приглашая разделить вместе с ним отцовскую радость.
– И верно, он, – улыбнулся Ледорубов.
Захар продолжал разглядывать в бинокль берег, надеясь где-нибудь поблизости увидеть Ирину. Но ее не было. Кирюшка, видимо, пришел один.
«Странно, что ее нет…» – подумал Захар и спросил:
– Как же Ирина отпускает его на берег? Не боится, что в воду с этой каменюги свалится?
– Моряцкий сын, – спокойно ответил Семен, – чего ж ему воды бояться. – А сам украдкой вздохнул: Ирина никогда его не встречала. У них это не было заведено.
Тральщик подошел к пирсу. Матросы закрепили на кнехтах швартовые концы и подали на берег сходню.
Сойдя с борта, Пугачев направился к будке вахтенного по пирсу, где висел внутренний телефон. Набрав нужный номер, соединился с оперативным дежурным, доложил ему о прибытии корабля в базу.
Оставив за себя старшим на корабле Захара Ледорубова, Семен отправился домой. Выйдя за ворота гавани, Пугачев повернул к берегу.
Кирюшка не сразу заметил отца. Одетый в теплое серенькое пальтецо, в голубой вязаной шапочке, он сосредоточенно кидал в воду камешки. Не доходя нескольких шагов до валуна, Пугачев остановился, с нежностью глядя на сына. Взрослея, Кирюшка больше льнул к отцу и этим нередко вызывал у Ирины ревность. Она упрекала Семена, что он балует Кирюшку, что слишком рано позволяет ему быть самостоятельным. «Ничего, – говорил на это Семен, – я в его возрасте две козы самостоятельно пас. Паренек толковый у нас, понимает что к чему».
Сравнивая себя с Кирюшкой, Семен с удовлетворением убеждался, что его сын растет более развитым, серьезным – не таким, каким в этом возрасте был он сам. Особенно льстило его отцовскому самолюбию, что лицом Кирюшка более похож на свою красивую мать. Сам же Семен считал себя человеком не слишком привлекательным: нос на рябоватом лице слегка приплюснут и крупноват, могучий подбородок выступает вперед, уши оттопырены. Насколько помнил, у них в пугачевском роду никто красотой не славился. А у Кирюшки были материны, большие, ясные, глазищи – они-то и придавали малышу неповторимую теплоту очарования, каким обладала его мать. И Семен иногда даже смущался, когда сын в упор глядел на него. Казалось, это смотрит сама Ирина…
Отцовскому подарку Кирюшка очень обрадовался. Его кругленькое личико так и засветилось, а руки крепко вцепились в картонную коробку, в которой находился еж. Семен старался разговаривать с сыном, как со взрослым – серьезно и рассудительно. Это Кирюшке нравилось, потому что мать опекала его «как маленького» чуть не на каждом шагу. А Кирюшке конечно же хотелось скорее стать большим. И если Ирина мало интересовалась служебными делами своего мужа, то любопытный Кирюшка хотел знать все, что касалось отцовского тральщика.
– Здорово качало? – спросил Кирюшка, стараясь подстроиться к крупным шагам отца.
– Да нет, – отвечал Семен. – Море нынче было спокойным.
– А моторы не скисали?
– Работали как часы.
Семен еле сдерживал улыбку, оттого что Кирюшка по-детски наивно старался подражать взрослым.
– Ну, как жилось-былось тут без меня, Кирилл Семенович?
– Так себе. А я тебя все ждал, ждал…
– А мама?..
– Она на работе.
– Так. – Семен помолчал и, как бы спохватившись, укоризненно спросил: – На берег опять без спросу ушел?
Кирюшка виновато посмотрел на отца. Семен покачал головой, но ничего на это не сказал. Он шел тяжело, вперевалочку, будто буксир на крутой волне, под ногами все еще чувствовалась гулкая стальная твердь палубы. Море как бы нехотя отпускало его от себя. Тем не менее на душе становилось легко. Вновь от встречи с берегом возникало ощущение нетерпеливости и волнения. Оно не проходило до тех пор, пока он не переступил порог своей квартиры, где в его отсутствие стараниями Ирины неизменно поддерживались чистота и заведенный порядок.
Кирюшка начал возиться с ежом. А Семен, переодевшись в техасы и клетчатую рубашку, принялся готовить ужин. Он сварил картошку, поджарил мясо, открыл банку сардин. С особым удовольствием занялся сервировкой стола. Белоснежная скатерть, бутылка сухого вина, цветы…
В прихожей щелкнул замок.
– Ты пришел? – немного усталым голосом спросила Ирина, снимая плащ. – Здравствуй.
– Вечер добрый, женушка, – пробасил Семен, наморщив лоб и приветливо улыбаясь.
Как бы долго Семен ни пробыл в море, Ирина встречала его всегда спокойно, уравновешенно, будто они вовсе не расставались. Она никогда не говорила о своей к нему любви, и Семен к этому привык, как со временем люди привыкают к устоявшейся, размеренной супружеской жизни. Но Семен любил жену еще сильнее с того первого дня, как они повстречались. Даже после нескольких дней разлуки он, случалось, места себе не находил, тоскуя по Ирине. Жена оставалась для него загадкой, несмотря на то что вместе они прожили семь лет, имели сына и были дружны. Размышляя об их отношениях, Семен объяснял холодноватую сдержанность Ирины ее усталостью от работы и бесконечными заботами по дому. Ему хотелось как-нибудь летом вырваться в отпуск всей семьей, махнуть в родную уральскую деревеньку, где не был с той поры, как они поженились. Каждый день, проведенный тогда с Ириной в родительском доме, представлялся теперь Семену каким-то необыкновенным, праздничным. Казалось, именно тогда они были по-настоящему счастливы. В последнее время его особенно сильно тянуло в родные места, но нечего было и рассчитывать на отпуск в самый разгар навигации, когда корабль продолжал сдавать курсовые зачеты. Пугачева никто не отпустил бы о корабля даже на сутки. Оставалось надеяться лишь на позднюю осень или зиму.
Семен жестом гостеприимного хозяина пригласил семейство к столу. Ирина хотела усадить Кирюшку рядом с собой, но тот пододвинул свой стул поближе к отцу. Семен едва сдержал довольную улыбку.
– Завтра у нас в клубе выступает московский камерный квартет, – сказала Ирина. – Я взяла билеты.
– Камерный? – переспросил Семен.
– Да, – подтвердила жена. – Будет интересно: Глюк, Дебюсси, Танеев…
– Что я в этом понимаю? – признался Семен. – Ты же знаешь. Вот если бы приехал какой-нибудь драмтеатр – тогда другое дело.
– Так ты никогда ничего и не поймешь…
«Тебе же все равно будет скучно со мной», – хотел было сказать Семен, но вместо этого лишь пожал плечами. Он действительно в серьезной музыке не разбирался и потому не любил ее.
– Все равно же кому-то надо с Кирюшкой посидеть, – нашел выход Семен.
– Как знаешь, – отвечала Ирина, разливая по чашкам свежезаваренный, душистый чай.
Семен отпил несколько глотков и блаженно поморщился.
– Как это у тебя получается? – польстил он жене. – Кажется, ведро бы выпил. Аромат!
– Инструкция – на каждой пачке. Было бы желание этим воспользоваться. – Чуть наклонив голову, Ирина серьезно посмотрела на мужа, как строгая учительница на провинившегося, нерадивого ученика.
Семен поджал губы, отставляя недопитую чашку.
– Ну что, Кирилл Семенович, – бодро сказал сыну, – пошли? Подумаем, как лучше устроить на кухне ежика.
– Пошли, – охотно согласился Кирюшка, вылезая из-за стола.
Вскоре завизжала пила, застучал молоток. Отец с сыном принялись мастерить клетку. Ирина тем временем гладила на кухонном столе белье, обстоятельно рассказывая сыну о том, как живут ежи, чем питаются, какую приносят пользу.
«И когда она успевает обо всем узнавать, – размышлял Семен, – и музыка, и ежи…»
Ирина удивляла его своей начитанностью. Казалось, не было такой области бытия человеческого, о чем бы у нее не сложилось собственного мнения. Она не любила судачить с соседками, считая это пустым времяпрепровождением, и, возможно, поэтому у нее в городе было мало подруг. Ирина жила миром своих увлечений: много читала, не пропускала в базовом клубе ни одного концерта и по-прежнему, как в девичестве, вела дневник, куда записывала свои самые сокровенные мысли, переживания. Семен чувствовал над собой ее неоспоримое превосходство. Но ущемленным себя не считал. Втайне он даже гордился своей женой.
Когда клетка была готова, они долго втроем сидели около нее. Ирина продолжала увлеченно рассказывать о животных. Кирюшка сначала внимательно слушал ее, а потом глаза его начали сонно слипаться.
– Э, брат, – Семен рассмеялся, глядя на сынишку, – да мы совсем спим.
Он бережно взял малыша на руки и понес в спальню. Тот обхватил отца руками за шею, сладко позевывая и болтая на весу ножками.
Семен любил укладывать сына в кроватку. Так уж было заведено: прежде чем заснуть, Кирюшка просил отца рассказать какую-нибудь морскую историю или же спеть «моряцкую», как он говорил, песенку. Семен охотно соглашался. Он усаживался на стуле у изголовья детской кроватки и начинал выдумывать очередные невероятные приключения, непременным участником которых становился весь экипаж его тральщика.
С «моряцкой» песней было куда хуже. Солидно откашлявшись, Семен пытался не столько петь, сколько протяжно и с чувством выговаривать слова, что, впрочем, по его убеждению, вполне сходило за песню. Музыкальными способностями он похвастать не мог. Но отцовская самодеятельность Кирюшке, видимо, нравилась, – по крайней мере, она неплохо усыпляла. Кирюшка притягивал к своей щеке широкую шершавую ладонь отца и так лежал, не шелохнувшись, почти не дыша. И постепенно оказывался в том таинственно прекрасном, полном необыкновенных приключений мире, о котором ему рассказывал отец…
Семен еще некоторое время сидел в полутемной комнате и прислушивался к еле уловимому дыханию сына. В эти минуты он ни о чем не думал, ни о чем не тревожился и ничего не хотел более того, чем обладал. Это были счастливейшие моменты жизни…
Убедившись, что сын заснул, Семен вернулся в кухню. Походил из угла в угол.
– Ириш, – Семен нежно обнял жену за плечи, – отдохни чуток, а я поглажу за тебя. А?
– Не надо, – она понимающе улыбнулась. – Ты больше устал. К тому же я ото сделаю лучше и быстрее тебя.
Семен сел на табуретку и с тоской посмотрел на подоконник, где лежала пачка его любимых сигарет. Он знал, что Ирине не нравилось, когда при ней курили. Но разговаривать с женой всегда было проще, если он мог всласть затянуться перед тем сигаретой. На этот раз дымить в одиночестве на лестничной клетке не захотелось.
– Ладно уж, не страдай, – смилостивилась Ирина, заметив его тоскующий взгляд, – можешь закурить. А еще лучше – шел бы ты спать. Завтра нам обоим рано вставать.
– И то верно, – согласился Семен, а про себя подумал: «Вот и поговорили. А собственно, о чем?..»
