Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)
Сменившись с вахты, Ледорубов присоединился к матросам. Он орудовал топором с такой силой, что вскоре вспотел.
– Старшой, а ты сегодня полностью оправдываешь свою фамилию, – заметил Зубцов, дробно стуча красным пожарным ломиком по палубе. – За тобой не угонишься.
Захар задорно подмигнул ему и продолжал сбивать с лееров звонкий, легко крошившийся лед.
7
В Минную гавань тральщик вернулся к вечеру следующего дня, еще засветло. Когда Захар сошел на берег, то не узнал городка. Пушистый, первозданной белизны снег преобразил его. Деревья и заборы нарядились кружевным инеем, на крышах домов будто нахлобучены заячьи шапки, из которых струйками исходил дым. Знакомую улицу так засугробило, что Захар еле пробился к дому, петляя по узенькой тропке и поминутно проваливаясь в глубокий снег.
Он истопил печку, вскипятил чайник. Хотелось побыть одному и ни о чем не думать – просто отдыхать. Но в дверь постучали. Соседка передала ему почту, накопившуюся за несколько дней.
Среди газет Захар обнаружил, письма от брата и от жены. Старший брат, Валерий, писал о том, как живет и работает на далекой зимовке в Заполярье. Спрашивал, когда у Захара будет отпуск, надеясь наконец-то свидеться.
Второй конверт Ледорубов распечатал с любопытством, но без особого интереса, уже наперед зная, что может ему написать жена, хотя бы ради приличия… Обычные фразы, приветы от знакомых, а в конце – игривая приписка: не собирается ли он, «злюка», дать ей развод. Но Захар чувствовал, что Тамара едва ли сама захочет с ним разойтись. Положение замужней женщины, не обремененной никакими обязанностями, заботами, а главное – присутствием мужа, ее вполне устраивало. Если раньше он действительно ждал ее писем, то со временем стал равнодушен к ним, потеряв всякий интерес к склеиванию «разбитого горшка». Возможно, любви-то настоящей и не было, а ревность быстро иссякла. Он оказался в положении человека, находящегося в обворованной квартире: не столько жалко пропавших вещей, цена которым невелика, сколько непривычен и противен царящий повсюду беспорядок. Хотелось избавиться от неустроенности, обрести прежний покой, а вместо этого сгущалось ощущение одиночества и пустоты…
У Захара разболелась голова, тело будто налилось свинцом. Он почувствовал, что заболевает. Ночью его замучил кашель, а утром он не смог встать с постели. Жар не проходил.
Пугачев послал к Ледорубову вестового. Узнав, что друг заболел, тотчас и сам явился. Он пытался уговорить Захара немедленно отправиться в санчасть, даже санитарную машину вызвал, но Ледорубов от больничной койки наотрез отказался, ссылаясь на то, что дома поправится гораздо быстрее. Флагманский врач осмотрел Захара и, найдя у него обыкновенный грипп, разрешил отлежаться дома под присмотром соседки Нины Сергеевны, охотно вызвавшейся ухаживать за ним.
Оставив лекарства, врач уехал. Пугачев решил задержаться. Он сидел на стуле с таким виноватым видом, будто Захар заболел по его личному недосмотру. Какое-то время оба молчали.
– Вот отчего так?.. – заговорил наконец Ледорубов как бы с самим собой, отрешенно глядя в потолок. – Раньше, в молодости, я и не сомневался, что знаю женщин. Во всяком случае, мог угадывать все их уловки, хитрости. А вот с годами разучился… Становлюсь беззащитным, что ли, перед ними…
– Значит, ты сам переменился, – убежденно ответил Семен. – А женщины какими были, такими и остались. Говорить можно не обо всех сразу, ибо всех женщин никто не знает, а только об одной из них, которая навела тебя на такие печальные размышления.
– Верно, Семен. Только, говори – не говори, ничего уже не изменишь. Просто я начал стареть.
– В твои-то тридцать три?.. – искренне удивился Семен. – Да ни за что не поверю. Чудно́ как-то получается. А я вот молодеть начал, глядя на своего Кирюшку… Знаешь, иной раз будто снисхожу до его возраста, когда мы с ним дурачимся, играть начинаем…
– Счастливый, – не просто сказал, а как бы выдал свое, заветное, желание Захар. – Мне бы сейчас такого сына, хотя бы дочку…
– Не горюй, все еще будет. Только не надо раскисать. Этот заразный микроб хандры в тебе завелся от одиночества, но совсем не от простуды. Может, жене твоей телеграмму отбить, чтоб приехала?
– Не стоит, – Захар безнадежно ухмыльнулся. – Нужен я ей, как…
Семен болезненно поморщился:
– Зачем же так категорично?.. А сам, наверно, любишь ее.
– В том-то и дело, что какую-то оболочку любил, а она лопнула однажды, как воздушный шарик… Я ненавижу теперь то, от чего прежде, казалось, без ума был…
Захар умолк, точно испугавшись собственной откровенности. Молчал и Пугачев, предоставляя другу возможность высказаться.
– Семен, а ты мог бы изменить своей жене? – ошарашил Захар своего приятеля неожиданным вопросом.
– Ирине?.. – Пугачев смущенно покряхтел. – Не знаю. Не пробовал как-то… Но едва ли. Мне бы тогда стыдно было глядеть ей в глаза. И не столько ей, сколько Кирюшке. Я вот раньше, когда был не женат, отчего-то не выдерживал детского взгляда. Как это… – Он пощелкал пальцами, подыскивая нужные слова. – Вот подходит и смотрит на тебя малыш своими ясными глазенками, а в тебе начинает говорить совесть, хотя и не знаешь, отчего это, в чем же и перед кем, собственно, виноват. Даже очень сильный взгляд взрослого человека выдержать можно, так сказать, не моргнув, противопоставив ему собственный, иронию или насмешку, а вот детский – никогда.
Захар задумчиво кивал, видимо, соглашаясь со всем сказанным, потом изрек с грустью:
– Чтобы все это оценить, действительно надо иметь собственного ребенка, то самое второе «я», перед которым никогда не солжешь…
– Понимаю, очень понимаю тебя… – И с надеждой спросил: – А может, все еще наладится у тебя с Тамарой?
– Не знаю. Теперь едва ли…
Семен шумно вздохнул и развел руками – чем же помочь тебе?.. Он встал и начал одеваться. Потоптался у двери. Видимо не находя больше слов утешения, он кивнул Захару напоследок и вышел.
И снова Ледорубов остался наедине со своими невеселыми мыслями. Больше всего угнетала не сама болезнь, а вынужденное состояние бездействия, отупляющего покоя. Время тянулось бесконечно. Захар то дремал, то пробовал читать. Но дурное настроение не покидало его.
После полудня пришел Голанд. Напористый и шумный, он за что-то отругал в коридоре Нину Сергеевну и без стука распахнул дверь в комнату Захара.
– Ну вот, что я говорил? – начал с порога. – Нечего было в воду лезть, если простужаетесь. А теперь получается, что я же и виноват.
– При чем тут вы, – проворчал Захар и не без ехидства добавил: – Между прочим, здравствуйте. Как я понял, вы именно с этого хотели начать.
– Извольте, – без тени смущения согласился доктор, – если мое персональное «здравствуйте» поможет вам больше, чем горчичники. – И распорядился, покачивая поднятыми ладонями: – Стэнд ап, тельняшку поднять!
Достав стетоскоп, он стал прослушивать Захара, постукивая по его спине тонкими холодными пальцами.
– Почему вы до сих пор не в санчасти, а здесь? – спросил недовольно.
– «Флажок» сказал, что можно и дома отлежаться: нет ничего серьезного, обыкновенная простуда.
– Ваш «флажок» – форменный коновал, – отрезал доктор. – А что, если случится осложнение?
– Ничего, перезимуем как-нибудь… Под мою ответственность, если вам угодно.
– Немедленно одевайтесь и – марш в машину!
– Бросьте вы этот тон, доктор! – разозлился Захар. – Никуда я не поеду. – И отвернулся к стене.
– Прикажете пригласить двух санитаров со смирительной рубашкой?
– До сих пор был уверен, что я не помешанный. К тому же у меня первый разряд по боксу…
– А у меня, между прочим, способность к гипнозу. Посмотрим, кто кого…
– Вы это серьезно? – Захар повернулся и не без иронии посмотрел на строптивого доктора.
– Разве я похож на шутника?
– Предсказывать можете?
– Что именно?
– Хотя бы, скажем… сколько я проживу?
Голанд весело рассмеялся:
– Это вам, дорогой, лучше обратиться к какой-нибудь гадалке. А зачем же мне у нее хлеб отбивать? Странно, почему вы об этом спрашиваете? Вас что-нибудь беспокоит?
– Да так… Любопытства ради.
– Могу уверить вас, что в данном случае от гриппа вы не умрете. Но для полной гарантии все-таки советовал бы поехать со мной и полежать недельку в санчасти. Идет, Захар Никитич? Обещаю полный комфорт.
Ледорубов, отрешенно глядя в потолок, покачал в знак несогласия головой.
– Ох, до чего же вы упрямый! – Доктор погрозил ему пальцем. – А мысли дурные о смерти потому вам в голову лезут, что лежите тут один, словом перемолвиться не с кем.
Захар с усилием засмеялся:
– Доктор, почему же дурные? Наоборот. Здесь никто не мешает задуматься о существе бренной плоти. Вранье, когда кто-то говорит, что он не боится смерти. Все мы не вечны. Только один умирает, как Макаров, на ходовом мостике, другой, как Добронравов, – на сцене, а третий, как Скобелев, – в постели у женщины. Одного не хочу – умереть немощным, на больничной койке…
– Тут я с вами согласен – умирать, так уж с музыкой. Только не надо прежде времени мозги в саван одевать. Нужно жить, работать, любить, оберегать старость родителей и воспитывать детей. И собственная смерть тогда придет настолько естественно, что и не заметишь ее… Разве не так?
– Так, так, – согласился Захар. – Оттого и хотелось бы знать, сколько проживу, чтобы располагать собой: в том смысле, что должен и что могу сделать… Ведь говорят, иногда и целой жизни не хватает на то, что задумал…
– Это уже другой вопрос, – обрадовался доктор. – Тогда вот вам моя рука как гарантия того, что книга вашей жизни еще далеко не прочитана, – и коснулся Захарова плеча. – Вот так-то, коллега.
– Почему коллега?.. – удивился Захар.
– Да хотя бы потому, что я тоже кандидат наук, только от медицины, – хитровато прищурившись, доктор поцокал языком. – Я же гипнотизер, колдун, маг. И знаю о вас абсолютно все!
– Немудрено. Что-либо угнать в нашем городишке – это запросто. Даже моя соседка, надо полагать, знает обо мне куда больше, чем о самой себе…
– Допустим, что мне рассказали ванту историю… Но у меня просто не укладывается в голове, как вы, кандидат технических наук, добровольно решили похоронить себя в этой дыре?
– Одно и то же… – притворно простонал Захар, – будто все сговорились…
– Но это же и в самом деле странно!
– А вы, доктор? Согласитесь, наше положение в чем-то схоже.
– Вот именно – в чем-то. И не больше! Я продолжаю твердо идти по тому пути, который сделал целью всей моей жизни. На громкий титул – плевать, не в нем суть. Именно здесь мои знания людям куда нужнее, чем, скажем, в именитой ленинградской клинике. А вы, коллега, постыдно бежали от своего призвания, попросту дезертировали!
Захар встрепенулся, пытаясь возразить.
– Да, да, – продолжал настаивать доктор, – дезертировали от науки. А на корабле ваше кандидатское звание – ни уму, ни сердцу, ни обществу.
Привлеченная громкими голосами, в дверь просунула голову любопытная Нина Сергеевна. Она удивленно посмотрела на Захара, потом на доктора.
– Что вам угодно? – не слишком любезно спросил доктор.
– Я подумала, уж не случилось ли чего…
– Нет, не случилось. Но может. Больному вредны сквозняки. Закройте дверь!
Соседка перечить своему начальству не решилась и скрылась за дверью. В госпитале, где она работала, все медсестры порядком побаивались крикливого, требовательного майора, заведующего хирургическим отделением, который к тому же нередко исполнял обязанности главного врача.
Прерванный появлением соседки разговор возобновился.
– Во-первых, лучше быть хорошим моряком, чем плохим кандидатом, – сказал Захар. – Ушел с прежней работы потому, что не мог ни колеса своего выдумать, ни пороха изобрести… Чужие мысли подхватывать не хочу и не умею. Во-вторых, вы только вдумайтесь, какая теперь сложная на кораблях техника. Ну давно ли, кажется, офицер обходился средним образованием, а сейчас ему и инженерного мало. Вы поглядите, сколько матросов с дипломами! А в будущем кораблями будут управлять непременно кандидаты наук, если не доктора. Что, разве не логично? И потом, не думайте, что моя кандидатская диссертация лежит на моей совести мертвым грузом. Отпущенные мне авансы я, кажется, именно здесь, на флоте, сумею отработать…
Захар принялся излагать доктору идею матросского конструкторского бюро. И чем дольше он говорил, тем заметнее доктор и сам вдохновлялся. Наконец он вскочил со стула и принялся расхаживать по комнате, возбужденно повторяя: «Превосходно, превосходно…» Остановившись, майор протянул в сторону Ледорубова руку, как бы прося слова.
– У меня, Захар Никитич, теплились примерно такие же мысли. Все думал: а не собрать ли молодых талантливых врачей и не заняться ли каким-нибудь большим изыскательским делом? Знаю, знаю, – как бы защищаясь от чьих-то возражений, доктор отчаянно тряхнул головой, – нет ни подходящего оборудования, ни условий. Но, как говорят, лиха беда начало… Не боги горшки обжигают!
В дверь постучали.
– Кто там еще?! – крикнул доктор, недовольный тем, что ему опять помешали.
Нина Сергеевна решительно вошла в комнату, держа в руках накрытый белоснежной салфеткой подносик.
– Время ужинать, товарищ майор, – напомнила она.
Доктор недоверчиво поднес к глазам часы.
– Действительно, – он повернулся к Захару, как бы призывая его в свидетели. – А мы заболтались! – На минуту задумавшись, махнул рукой: – Так и быть! Разрешаю вам болеть дома. Дней через пять надеюсь видеть вас в полном здравии.
Доктор чопорно поклонился и решительной походкой занятого человека вышел из комнаты.
После ужина Захар достал бумагу, авторучку и, расположившись поудобнее, принялся составлять план предстоящей работы матросского КБ. Как ни старался, стройной системы отчего-то никак не получалось. Снова разболелась голова и поднялась температура. Он проглотил таблетку и попытался заснуть. Не помогло. Долго ворочался с боку на бок, прислушиваясь к непогоде.
Белыми волнами ходила за окном метель. По-собачьи, жутко, будто по покойнику, скулил в печной трубе ветер. Скрежетал качавшийся на столбе у дома фонарь. Тусклый свет от него еле проникал в темноту Захарова жилья. По углам полночными призраками хоронились тени. Лишь сверчок, единственное живое существо, откуда-то из ночной бездны подавал Захару свой негромкий голос.
Непогода бушевала и весь следующий день. Никто больше к Захару не приходил. Вернувшаяся с работы Нина Сергеевна истопила печку, пробовала занять Ледорубова разговорами. Но Захар отмалчивался. Отказавшись от ужина, он не совсем любезно попросил соседку, чтобы его оставили в покое.
К нему незаметно подкралась одуряющая тоска. Сначала возникло слезливое чувство жалости, сострадания к самому себе, оттого что все о нем забыли, а потом им овладело полное безразличие, какое настает, по его собственному предположению, разве что у обреченных тяжелой, неизлечимой болезнью. Не хотелось ни есть, ни спать, ни думать. Выдави ураганом в окне стекло, случись в доме пожар – он и не пошевелился бы. Казалось, уже ничто на свете не обрадует, не тронет глубоко…
И вдруг точно кипятком ошпарило его застывший разум. Он услышал голос Ирины – негромкий и немного восторженный, каким читают лирические стихи или рассказывают детям сказки.
Вот она вошла в комнату, раскрасневшаяся от мороза, стройная, милая и… недосягаемая.
Захар, как во сне, наблюдал за всем, что она делала. Как снимала шубку, как перед зеркалом охорашивала прическу… «Не может быть, это какой-то мираж. Нет, не может быть…» – думал он, чувствуя, что ему труднее стало дышать. В какое-то мгновение захотелось даже, чтобы она поскорее ушла, не мучила его.
– Ну, какая у нас температура? – откуда-то издалека донесся до Захара ее голос.
– Почти нормальная, – произнес он с хрипотцой, стыдясь собственной немощи.
– Замечательно, все к лучшему. – Ирина улыбнулась, приветливо и счастливо, будто школьница, которой за классное сочинение поставили пятерку.
«Почему ты здесь?» – спросил он взглядом.
– А все ушли в море. Семен просил присмотреть за тобой.
Значит, Семен. А он думал, что сама… Захар вздохнул украдкой.
– Сейчас будем ужинать. Я принесла тебе что-то вкусненькое.
«Как с ребенком говорит…» – И Захар почувствовал прилив необычайной нежности.
Пока Ледорубов ел оладьи со сметаной, а потом послушно держал под мышкой градусник, Ирина успела навести в комнате полный порядок. И в холостяцком жилье Захара Ледорубова будто стало веселее и уютнее. Каждая вещь не только встала на свое место, но и обрела особый смысл – к ней прикоснулись руки Ирины. Захар как зачарованный наблюдал за каждым ее движением. «Боже мой, ведь она должна была стать моей женой… Как же я тогда проглядел ее? Где были мои глаза? Где был мой разум?..» – казнил он себя.
Ледорубову было с Ириной, как ни с кем другим, легко и приятно. Хотелось поделиться с ней самым сокровенным, что накопилось у него на душе. А вместо этого начал рассказывать о том, как его уговаривали взяться за создание матросского конструкторского бюро, как он противился такой идее и как все-таки пришлось согласиться с доводами замполита. Ирина с готовностью поддержала разговор. И Захар вскоре уже сам увлекся. Он вдохновенно импровизировал, в голове яснее ясного вставали такие подробности всей предстоящей работы, какие еще вчера никак не могли прийти на ум. Ирина слушала внимательно, чуть склонив голову; в ее глазах затеплился тот самый глубинный свет, который удивительно преображал все лицо, делал его привлекательным. Это еще больше вдохновило Захара. Он понял, что небезразличен ей, что она, возможно, все еще любит…
Они вместе пили чай. За окном – ветер, снег. А в комнате – уютно и тепло. И если бы Захара в это время спросили, что такое счастье, он бы не задумываясь назвал счастьем то состояние, в котором сейчас пребывал.
– Ты знаешь? – сказал он. – Мне часто снится наш парк. Но не таким, какой он сейчас, а каким был десять лет назад. Ты можешь себе это представить?.. – Захар внимательно посмотрел на нее.
– Зачем? – Ирина мягко улыбнулась. – Все эти десять лет я хожу туда на работу, изо дня в день. Парк все такой же, только мы стали другими.
– Хотелось бы вернуться в то время. Правда?.. – Захар продолжал пристально вглядываться в ее лицо, надеясь уловить хотя бы тень надежды для себя.
Но свет в ее глазах тотчас померк, и она убежденно сказала:
– Нет. Слишком много воды утекло, да и машину времени еще не изобрели.
– Ирина, послушай, ты не п-представляешь, как я к-казнил с-себя за то, что между нами… – Он попытался взять ее руку, она же сама легко коснулась кончиками пальцев его плеча, как бы определяя необходимое расстояние между ними, и поспешно оборвала его готовую уже пролиться исповедь.
– Об этом ни слова. Зачем тревожить прошлое? Все образовалось само собой: именно так, как каждый из нас того хотел.
– Но ведь могло же все быть иначе!
– А стало как есть… И каждый из нас обязан по-своему быть счастливым. Все мои мысли занимает мой сын, мой Кирюшка.
– А Семен?.. – невольно вырвалось.
– Что Семен?.. – Она испуганно встрепенулась. – Семен мой муж и твой друг. Он же твой самый близкий друг?..
Ледорубов согласно кивнул.
«Она никому не изменит, никого не обманет и зря не осудит, – он обезоруженно откинулся на подушку. – Какое все-таки счастье, что есть на земле такая женщина – чистая, добрая, великодушная. Как же я мог ее так обидеть?»
Сравнивая Ирину со своей женой, Ледорубов окончательно успокоился: должен благодарить судьбу, что такая женщина встретилась на его пути. И пускай она теперь не его, но все же – любимая. А иначе кому тогда верить?..
Ирина вышла на улицу в сильной тревоге и смятении. Она торопилась поскорее и подальше уйти от дома, в котором жил Захар. Его страдающий, ищущий ответа взгляд преследовал ее, лишал душевного равновесия и покоя.
«Неужели я все еще люблю его?.. – испуганно спрашивала себя Ирина и готова была как девчонка разреветься от собственного бессилия.
Наклонив голову, пряча лицо в пушистый меховой воротник, она почти бежала. А снег, будто издеваясь, насмешливо скрипел под каблучками: «Жуть, жуть, жуть…»
«Но почему я такая невезучая и беспомощная? Другие же умеют жить: поступают, как сердце подскажет, а думают если уж не праведно, то хотя бы без угрызений совести, – корила себя Ирина. – Я же, глупая, готова раскаяться даже в том, чего еще не совершила… Но как забыть, как не думать о нем?..»
За поворотом улицы открылся Кирюшкин детский сад: старинный двухэтажный особняк, спрятавшийся в соснах и отгородившийся от соседних домов чугунной, изукрашенной фамильными вензелями оградой. К массивным дверям парадного входа вела расчищенная от снега дорожка.
После морозного воздуха на Ирину дохнуло обжитым, с привкусом парного молока теплом. От неугомонного детского щебета чуть закружилась голова. Ирина улыбнулась и широко развела руки, собираясь обнять подбежавшего Кирюшку.
– Мамочка, посмотри, – сын протягивал ей листок бумаги, на котором был нарисован кораблик с какими-то уродливыми человечками. – Вот видишь – это папа, а это я.
Ирина поцеловала его пухленькое серьезное лицо и в это мгновение почувствовала такое облегчение, будто с нее сняли тяжелые вериги…
По пути домой она вместе с сыном зашла в гастроном, Ирина набила продуктами авоську. Потом завернула в прачечную. Привычные заботы постепенно оттеснили недавние волнения. Порог своей квартиры переступила уже успокоенная и немного усталая.
Когда Семен уходил в море, заведенный порядок в их семье не менялся. Ужинали около восьми часов вечера. Затем играли в школу: со звонками на перемену и с отметками. Ровно в девять Ирина укладывала сына в кроватку и тогда могла заняться собственными делами. Чаще всего она усаживалась в кресло, стоявшее под высоким торшером в углу комнаты, и читала какую-нибудь книжку, прихваченную в библиотеке.
Но сегодня ей не хотелось читать. И хозяйством заниматься тоже было невмоготу. Закутав плечи в теплый пуховый платок, она допоздна просидела на кухне, глядя в окно, за которым разыгрался настоящий буран. Бешено кружились снежные вихри, жутковато-утробным голосом завывал ветер, и надоедливо погромыхивал жестяной карниз.
По радио передавали реквием Моцарта. Пел хор. Далекие голоса вещали о роковой безысходности, об угаснувших человеческих страстях и надеждах… Точно могильным холодом веяло из динамика.
«А как сейчас там, в море?..» – подумала она, и от одной этой мысли по спине побежали мурашки. Ирина представила своего мужа на ходовом мостике – этой небольшой, открытой всем ветрам площадке, – и ей стало неловко за свое благополучие, за свой уют, который она принимала как нечто должное, принадлежащее ей по праву жены. У нее в эту страшную, ненастную ночь была привилегия копаться в собственных чувствах, у него же оставалась лишь необходимость исполнять свой долг и верить в возвращение домой…
Когда Семен перед выходом в море сказал, что Ледорубов болен и с высокой температурой лежит у себя дома, она ни минуты не колебалась, решив тотчас навестить Захара, как-то помочь ему. Но едва ли ее муж догадывался, какое трудное испытание послал этим сообщением своей жене. Пожалуй, ничто так не трогает женщину, как беспомощность когда-то любимого (именно так она и хотела думать) человека, прикованного недугом к постели. И если прежде в душе Ирины где-то еще тлела обида на Захара, то теперь все ее существо переполнялось чувством жалости и сострадания к нему. Ирина хотела держаться с видом независимо-доброжелательной милосердной сестры. И уж никак она не могла предположить, что прошлое ими обоими не забыто, что оба они живут, по существу, воспоминаниями своей первой юношеской любви.
Женским чутьем она поняла, как несчастен Захар в своем одиночестве. И страдал он не столько от своего недомогания, сколько от душевной боли, от тех невысказанных слов глубокого раскаяния, которые готовы были прорваться.
Ирине и самой было нелегко сдержаться, ни единым взглядом не выдать себя. Она полагала, что ее возродившееся влечение к Захару настолько же естественно, насколько и преступно. Никогда в жизни она не посмела бы сделать шаг, за которым перед ней могла разверзнуться пропасть ее собственного предательства… С немым укором перед ней вставал Семен. И оттого, что он слишком добр, открыт и доверчив, его невозможно было обманывать.
С тех пор как Семен воспротивился ее отъезду в Пензу, когда она скорее от отчаяния, чем по искреннему зову сердца, согласилась стать его женой, между ними установилась обыкновенная супружеская привязанность, не предполагавшая взаимной любви. Семен никогда ей не говорил восторженных, нежных слов. Она и не требовала их. Жили как могли: всегда ладили между собой и вроде бы несчастными себя не считали. Насколько это хорошо или плохо, Ирина не пыталась понять, потому что всю силу своих нерастраченных чувств обратила на сына. С тех пор как она ощутила его у себя под сердцем, казалось, ничто уже не в состоянии занять все ее мысли более глубоко и сильно.
И вот снова явился он, тот самый человек, который когда-то обманул ее надежды, разрушил мечты… Но что же было делать? О том, чтобы вернуться к прошлому, не могло быть и речи. Слишком неодолимой преградой легла между ними бездна прожитых лет. И если невозможно было наяву разрушить условности сложившейся жизни, то уж в мыслях ничто не могло помешать Ирине переступить запретную черту… Поборов совесть и стыд замужней женщины, она предалась запретным, заведомо несбыточным мечтам. Ирина грезила, возвращаясь к дням своей юности, точно в этом заключалось теперь ее утешение.
…Он входил в кухню, садился рядом, брал ее руку… И ей это было приятно. Она вставала, шла в спальню. И он шел за ней следом. Засыпая, она не переставала чувствовать его рядом…
Но вот заворочался Кирюшка, что-то сонно пробормотал, всхлипнул. Испуганной птицей Ирина метнулась к детской кроватке. Наклонилась над сыном, привычно потрогала губами его лобик. Потом облегченно вздохнула, убедившись, что температуры нет.
Босая, с растрепанными волосами, она стояла у изголовья кроватки, глядя на спящего малыша. Подумалось: а что, если бы его родным отцом был Захар?.. И мгновенно ужаснулась этому кощунственному предположению, которое невесть зачем взбрело ей в голову.
«Дрянь, какая же ты мелкая дрянь! – выговорила сама себе. – Разве можно, чтобы за душой ничего не было святого?..»
Явилось предчувствие чего-то рокового, недоброго, что непременно должно случиться с ней в эту страшную ночь. Она стояла посреди комнаты, оцепенев от бессилия и страха. А непогода разгулялась на улице злее прежнего. Ветер, снег… Бесится и ревет неподалеку штормовое море, будто негодуя на нее за преступные желания и мысли.
Ирина добралась до софы и рухнула на нее. Уткнувшись головой в подушку, зарыдала глухо и безутешно…
Ирина приходила к Захару каждый день, пока он не поправился окончательно. Они говорили о чем угодно, не касались только одной, запретной, темы – их прежних отношений.
