Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)
А муж твой в далеком море
Ждет от тебя привета,
В далеком и трудном походе
Шепчет: где ты?..
Виктор, сунув руки в карманы, терпеливо слушал «сердечный стон» Протопопова. На какое-то мгновение показалось, что Стефан вдруг решил раскрыть перед ним свою душу. Только доверительная интонация никак не вязалась со смыслом песни.
«И что надрывается?.. Кого этот балбес удивить хочет?» – размышлял старшина, не спуская со Стофки презрительного, уничтожающего взгляда. Когда Стофка, войдя в раж, казалось, готов был зарыдать, Полувалов не выдержал:
– Неужели ты сам веришь тому, что поешь?
Стофка, точно ожидая этого вопроса, мгновенно приглушил струны ладонью. Не поворачивая головы в сторону Виктора, сказал тихо:
– Из песни, старшина, слова не выкинешь.
– А я с успехом выкинул бы всю песню.
– У меня на этот счет свой «сектор обзора».
– Хочешь сказать, пока мы в море, твоя «мадонна» с кем-то резвится?..
– Полный назад! – сжав гитару, бешено вскочил Протопопов.
– Ты фальшивишь, – сказал Виктор спокойно, – в любви или в песне.
– Ха! Отчет в письменном виде?
– Потребую – дашь. Ты не на гражданке.
– Иди ты…
– Что?.. – Виктор схватил Протопопова и так прижал к шпангоуту, что тот побелел, не в силах вырваться.
Никита тотчас подскочил к Виктору и с трудом оттянул его в сторону.
Стефан одернул робу, принужденно улыбнулся и, подобрав с палубы гитару, стал наигрывать цыганочку, как бы поддразнивая Виктора. Ему артистически удавалось принимать вид хозяина положения.
– Что, старшина, жаловаться пойдешь? – спросил он как бы невзначай.
– Нет, – вяло обронил Виктор, – так сочтемся…
Поборов себя, Полувалов толкнул крышку лаза и выбрался в соседний отсек. Здесь было по-деловому оживленно, как когда-то бывало в его родном цехе в разгар смены. Ослепительно сияли над головой матовые плафоны. Под паёлами неугомонно, будто заводские станки, гудели гребные электродвигатели. Вахтенные электрики сосредоточенно вглядывались в приборы ходовых станций, не обращая на Виктора внимания. Неслышно ступая по мягкой резиновой дорожке, проложенной для изоляции по всему отсеку, старшина подошел к бортовому щиту, где висела стенгазета «Даешь глубину». Он принялся читать собственную заметку, словно видел ее впервые.
Подошел Никита, рассерженный и решительный.
– Что, батя, с якоря сорвало? – спросил он.
– Прости, я не секретарь, мне проще…
– Витька!.. Смотри, как бы это тебе боком не вышло. Тоже мне – спортсмен… А не можешь понять, что разряд по штанге никогда еще не был признаком абсолютной силы. Ты сейчас такую слабину выдал.
– Да что он корчит из себя? На все ему…
– Ну не скажи. В общем-то, Стофка неплохой парень. Бывает, конечно, выламывается, да вот только живет с какой-то горечью… Толком сам еще не разобрался, а вот чувствую.
– Как разберешься – доложишь, – ухмыльнулся Виктор.
– Давай вместе сядем как-нибудь втроем и поговорим: честно, без дураков.
– Не знаю, как это получится.
– Зря, батя, зря. Надо потолковать. Вот хоть сейчас. – И он подтолкнул дружка плечом. Сокрушенно вздохнув, тот молча согласился, но при этом подумал: «Как хочешь… Впрочем, только ради тебя…»
Старшина шагнул через комингс в свой отсек. И вдруг лодка дрогнула, точно с ходу наткнулась на подводную скалу. Виктор почувствовал, как страшная сила отбросила его в сторону и вдавила в переборку. Замигали плафоны освещения, заскрежетала корпусная сталь. И стал отчетливо слышен зловещий гул ворвавшейся в отсек воды. Еще не поняв, что произошло, старшина отчаянно метнулся к аварийному клапану. Канаков уже висел на рычаге кремальеры, затягивая наглухо лаз переборки.
Полувалов что есть мочи крутанул красный маховик, и навстречу клокочущей воде со свистом рванулся сжатый воздух: начался поединок, за которым, будто окаменев, наблюдали оставшиеся в отсеке люди. С каждой секундой все выше поднималась вода. По тому, как сильнее давило на барабанные перепонки, Виктор понял, что в отсеке растет спасительное противодавление воздушной подушки. В какой-то точке силы оказались равны, и вода замерла, остановилась под самым верхним ярусом коек. Ребята не столько испуганно, сколько виновато глядели на старшину, как бы спрашивая: «Что же это мы наделали, братцы? Ну, теперь будет нам…» Никто словно еще не верил, что все это произошло не на тренировке, а взаправду.
Отсек выглядел опустошенным. Все плафоны, кроме двух, ближних к переборке, были вдребезги разбиты, электропроводка сорвана, арматура трубопроводов немощно провисала к палубе перебитыми концами, похожими на вскрытые вены, из которых вместо крови сочилось масло гидравлики. Между койками плавала Стофкина гитара, распустив по грязной воде голубой бант.
Давление, словно чья-то безжалостная рука, сжимало голосовые связки. Поборов спазму, Виктор натужно просипел:
– Протопопов, а ну давай брус, Канаков – клинья.
Сперва нужно было отыскать пробоину. Виктор надел кислородный аппарат и погрузился в воду. Подсвечивая водолазным фонарем, он пробирался по палубе, ощупывая нагромождение каких-то деталей и не узнавая их. Глубинный мрак вошел в лодку вместе с водой и теперь будто нарочно прятал от старшины знакомые предметы. Между шпангоутами, почти под самыми торпедными аппаратами, Виктор увидел томное зыбкое пятно. Он подобрался ближе. Это была не слишком большая рваная дыра. Острые края взрывом загнуты внутрь. Прикинув в уме, как проще заделать пробоину, Полувалов поднялся. Вода в этом месте была ему по грудь. Он скинул маску и подождал, пока ребята подойдут поближе.
– В общем, так, – сказал Виктор и небрежно сплюнул, – дыра вот здесь, у моей ноги. Подложим брезент, подушку, подобьем под брус клинья – и все будет в ажуре.
Надев кислородные аппараты, ребята опустились в воду. Возились у пробоины долго: никак не удавалось накрепко заделать ее. Наконец, когда выбились из сил, работа была закончена. Разогнули онемевшие спины. Соленый пот скатывался по лбам, застил глаза. Дышали часто, с надрывом. В сгущенном воздухе отсека мутно парило. Влага обволакивала переборки, механизмы, лица людей. Роба у каждого сделалась неприятно липкой, и тело под ней изнывало, саднило, точно были обнажены все нервы. Хотелось куда-то идти, что-то делать, лишь бы избавиться от нестерпимого зуда.
Проверещал телефон. И все с удивлением уставились на него, точно не понимая, откуда может исходить этот странный, немыслимо далекий звук. Взбудоражив воду, старшина тяжело побрел в сторону передней переборки. Он выхватил трубку из зажимов и в трескотне помех еле разобрал знакомое гмыканье и потом голос:
– Как вы там?
– Живы, товарищ командир, – отозвался Виктор.
– Добро. А почему так долго не отвечали?
– Но телефон молчал. Видать, где-то закорачивает…
– Доложите обстановку.
– По правому борту ниже ватерлинии пробоина, – начал докладывать старшина, стараясь подбирать короткие, точные фразы. – Только что ее заделали. Правый гребной вал погнут.
– Это случайная дрейфующая мина, – сказал Соболев, упредив вопрос Виктора. – Угораздило на нее нарваться… Можно сказать, один шанс из тысячи, и он оказался наш… – Командир сделал небольшую паузу, точно высказал все самое главное и дальше осталось передать сущие пустяки. – Всплыть не могу, – продолжал он каким-то простуженным, виноватым, как показалось Виктору, голосом. – Не хватает сжатого воздуха. Попробую, пока мы на ходу, выйти на небольшую глубину и лечь на грунт. Тогда прикажу водолазам исправить систему всплытия. Но я верю в тебя, Виктор. Ты слышишь?.. – И не выдержал: – Сынки! А, черт подери, да неужели ж вы не продержитесь всего лишь три…
Виктор тряхнул умолкнувшую трубку, стукнул ее о ладонь.
– Связь барахлит, – сказал он ребятам и прильнул всем телом к прохладной мокрой переборке. До боли в ушах, как последнюю надежду, старшина ловил признаки хоть каких-то живых голосов или звуков в электромоторном отсеке. Ничего нельзя было разобрать. Изнемогая от перегрузки, глухо выл под палубой уцелевший гребной вал. Рядом не было ни души.
– Никого нет в шестом, – сказал Виктор, с усилием отваливаясь от переборки.
– Конечно, дураков нет сидеть там под давлением, – отозвался Протопопов, выжимая носовой платок и вытирая им лицо. – В соседний отсек дали воздух для подпорки. Электрики перешли на дистанционную работу. Моторы, надо полагать, из центрального крутят.
– Допускаю, что в соседний отсек из аккумуляторной ямы просочился хлор, – высказал свое предположение Виктор. – Это куда серьезней, чем избыток давления на барабанные перепонки.
Протопопов кивнул. Предположение старшины показалось ему логичным.
Втроем они по-прежнему стояли по грудь в воде. Им оставалось надеяться и ждать, хотя никто из них точно не знал, сколько именно придется ждать и на что надеяться. Становилось жутковато и тягостно. Тусклый свет аварийных плафонов освещал не больше трети отсека, постепенно растворяясь в сыром сгущенном мраке, наплывавшем со стороны кормы. Даже на полшага не хотелось отойти от плафонов, будто в них было их спасение.
«Продержаться всего лишь три… – крутилось в уме Полувалова. – Но что такое три?..» Эта цифра стала для него магическим заклинанием, символом, значение которого он хотел во что бы то ни стало понять.
«Три часа… тринадцать, тридцать… тридцать девять… Хватит ли оставшегося в отсеке воздуха, чтобы эта цифра не оказалась роковой?..»
И решил, что лучше не терзать себя попусту. Подпрыгнув, взобрался на койку. Стянул с себя мокрые робу, тельняшку, выжал их и надел снова.
Молчаливая деятельность старшины как бы подтолкнула ребят. Стофка подобрал прибившуюся к борту гитару, страдальчески поморщившись, вылил из нее мутную воду и опечаленно вздохнул. Поискав, где бы своей неразлучной найти посуше местечко, он бережно подвесил ее за мокрый бант к бортовой скобе.
Канаков, по-турецки поджав ноги, уселся на койке и стал читать какую-то книжку, аккуратно отделяя друг от друга слипшиеся побуревшие листы.
Виктор присмотрелся к Михаилу и не заметил на его лице и тени испуга.
Почувствовав на себе пристальный взгляд, Канаков оторвался от книжной странички, посмотрел на угрюмого, чуть растерянного старшину, потом на притихшего Стофку и мечтательно произнес:
– А все-таки самым отчаянным подводником был Вовка Грушин. Помните, как об этом написано у Юрия Сотника?..
– Заткнись, салага, – прервал его Протопопов, – тоже мне, нашел детский авторитет.
Канаков ничуть не обиделся.
– Нет, почему же? Характер – мечта!
Стофка нервно хохотнул, оскалив из-под усов ровные белые зубы.
– …Как у нашего старшины. – И повел глазами в сторону Полувалова.
– Протопопов… – еле выговорил от нахлынувшей ярости Виктор, медленно поднимаясь. Он уже и сам не знал, что его сдерживало.
Стофка отшатнулся. Уткнувшись лицом в подушку, замер.
Канаков тронул Стофку за плечо. Не поворачивая головы, тот грубо оттолкнул Мишкину руку. Канаков виновато улыбнулся. Он вопросительно глядел на старшину, ожидая какого-нибудь приказания.
«Надо же что-то делать», – соображал Виктор и никак не находил те слова, которые обязан был произнести.
– Отдыхайте, Канаков, – сказал наконец, так ничего и не придумав.
Из-за мелкой стычки Протопопова со старшиной Михаил расстроился. На душе стало тоскливо и противно. Так случалось с ним, когда беспричинно начинали вздорить меж собой близкие ему люди. Но все трое они теперь были накрепко связаны одной судьбой, и поэтому Канакову совсем не хотелось разбираться, кто виноват. Он недоумевал, почему случайно сказанное слово могло вызвать такой раздор. «Ах, дубина, – проклинал себя Михаил, – ищешь философскую подоплеку, а не можешь сказать простых дельных слов, чтобы все мы поняли друг друга. Что делить? Всего нам теперь достанется поровну – даже воздуха, которым дышим. Стоит лишь благополучно выбраться из этой передряги – и все будет хорошо…» На сердце у него отлегло. Михаил почти с нежностью поглядел на товарищей, собираясь высказаться, и… засомневался, что его поймут. Стефан по-прежнему лежал ничком, уткнувшись растрепанной головой в подушку. Полувалов, будто одеревенев, глядел прямо перед собой в подволок. Михаил представил, о чем они сейчас могли думать, и ему стыдно стало за свой ребяческий порыв.
Вдруг лодка стала резко уваливать на борт. Уровень воды качнулся, и с затопленных нижних коек всплыли, словно белые айсберги, подушки. Через толщу воды проник нарастающий гул винтов надводного корабля. Ребята, как по команде, тотчас приподнялись с коек, напряженно прислушиваясь.
Прошло несколько минут, и лодка снова изменила курс. Виктор уже не сомневался, что командир маневрировал, опасаясь случайного столкновения.
– Боевая тревога! – как и положено в таких случаях, рявкнул старшина и первым спрыгнул вниз. Раздвигая грудью воду, он зашагал в корму. За ним с шумом двинулись ребята. В полутьме кто-то из них споткнулся, вероятно окунувшись с головой.
Стефан за спиной у Виктора выругался. Канаков отчаянно закашлял, отплевываясь и что-то бормоча в свое оправдание.
– Проверить механизмы, – распорядился Виктор. – И побыстрей поворачивайтесь!
Стефан копошился между торпедными аппаратами.
– Темно… так и лоб можно расшибить, – сказал он не от злости или раздражения, а чтобы не молчать.
– Миша, – Виктор тронул Канакова за мокрое плечо, – справа от тебя должен быть водолазный фонарь, нащупай его.
– Правильно, Мишель, – тут же нашелся Протопопов. – Знаешь, как в потемках подружек щупают?
– Может, хватит, Стефан? – спросил Полувалов не строго, но внушительно. – Теперь не до этого.
– Да я понимаю, – согласился Стефан.
Загорелся фонарь. В корме немного посветлело. Виктор увидал взъерошенную Стофкину голову. Напряженно сморщившись, тот по горло сидел в воде, пытаясь дотянуться рукой до какого-то механизма.
– У меня все в порядке, старшина, – доложил он, поднимаясь. – Левый без повреждений.
Канаков все еще возился у своего аппарата, не подавая голоса.
– Ой, погибель моя, – рассердился на него Протопопов, – дай сделаю…
Когда аппараты были проверены, ребята в молчаливом ожидании застыли каждый на своем месте. Старшина снял трубку телефона, по привычке продул ее и стал ждать… Ребята догадывались, что их товарищи во всех отсеках так же замерли на боевых постах, готовые в любое мгновение исполнить приказ командира лодки. Они продержатся и час, и два, стоя в залитом водой отсеке. Люди верят ему, пока верит он сам.
Так же неожиданно, как и появился, надводный корабль исчез: ушел своим курсом или командир оставил его за кормой. Полувалов на всякий случай выждал еще полчаса и дал отбой.
Ребята облегченно вздохнули. Втроем они двинулись в освещенную часть отсека.
– Не пора ли нам, старшина, пожевать чего-нибудь, – напомнил Протопопов, – а то у меня желудок к позвоночнику прилип. Как бы не отощать.
– В самый раз, – согласился Полувалов. – Организуй, Стофа, это дело.
– Момент… – Протопопов хлопнул в ладоши, потер удовлетворенно руками. Потом сорвал пломбу на бачке с неприкосновенным запасом, открутил барашки и отодрал прилипший лючок. Выставив на койку две бутылки рислинга, разложив консервы и несколько плиток шоколада, он хлебосольным жестом пригласил всех подойти поближе.
– Ну, будем… – сказал Виктор и, чокнувшись со всеми, опорожнил кружку.
– Знаешь, старшина, – взбодренно сказал Стефан, – чего нам с тобой не хватало – это вместе выпить, хотя бы воды из-под крана. Как говорил мой дед, «не для упойства, а согрева души ради – ее же и монаси приемлють…»
– Чудак ты, Стофка, – сказал старшина и протянул товарищу свою широкую пятерню.
Они засмеялись негромким и согласным смехом, каким, вероятно, никогда бы не смогли смеяться прежде.
Мишка накрыл их соединенные руки своей ладонью и сказал:
– Есть идея. Когда отсюда выберемся, командир непременно даст нам суток по десять отпуска. И знаете что? Поедем ко мне, в Ленинград.
Старшина со Стофкой переглянулись, но никто не сказал Михаилу, что теперь такое предложение странно, если не глупо…
– Как мы на мину смогли наскочить? – спросил Стефан. – Ведь столько лет прошло после войны…
– Командир сказал, что случайно. – Виктор поддел ножом из банки кусок мяса и отправил его в рот, нетерпеливо прожевав, продолжал: – На Балтике, я слышал, недавно выловили притопленную плавающую мину времен первой мировой. Представляете, сколько она в воде проторчала? Да и гитлеровские мины, надо полагать, остались еще. Вот и эту, – старшина кивнул в сторону пробоины, – сорвало с якоря штормом и понесло. Тряхнуло нас… Ну да ничего, выдержим. И свою глубинную вахту отстоим не хуже других.
Полувалов разговаривал с ребятами и все больше становился спокойным за них и за себя. Никогда еще ребята не ставили его личное мнение столь высоко, признавая в нем человека волевого, рассудительного и сильного, на которого можно положиться. И здесь не хватило бы одной лишь власти, не будь авторитета. Виктор был последним, кто разговаривал с командиром. Этот разговор так и остался незавершенным, до сих пор телефон молчал, а ребятам верилось, будто старшина знает нечто такое, о чем никому из них не положено знать. Виктор никого не пробовал разубеждать. Пока в выдержке старшины и заключалось их спасение, потому что в любой неопределенности всегда есть какая-то доля надежды.
Разговаривать никому больше не хотелось. В отсеке настала угрожающая обманчивая тишина, какая бывает перед грозой. Виктор вспомнил, как однажды в лесу, когда шумевшие кругом деревья вдруг замерли и стали как бы прислушиваться, ожидая громовых раскатов и сокрушающих молний, настала вот такая же тишина. И ребята, каждый по-своему, чувствовали гнетущую тяжесть этой тишины.
Чтобы ребятам не было так тоскливо, Полувалов нашел им работу: Канакова попросил привести в порядок измятые койки, Протопопова – проверить запас кислорода. Ребята озабоченно зашевелились. Михаил тут же принялся не спеша и старательно заправлять койки, подвертывая под пробковые матрасы повлажневшие суконные одеяла и взбивая отяжелевшие подушки. Стефан взял манометр с таким видом, словно его заставляли выполнить какую-то мучительную и бессмысленную работу.
– Что проверять, – пробубнил он, – осталось по одному баллончику на брата, в запасных давление – ноль. Все одно что у кота измерять давление в мочевом пузыре…
Старшина глянул на привинченный хронометр.
– Прошло пять часов, – размышлял он вслух. – Очевидно, командир имел в виду тринадцать…
– Несчастливая цифра, – сказал Протопопов.
– Как сказать… – Виктор поглядел на молчавший телефон долгим, словно гипнотизирующим взглядом. – Если мы не слишком уклонились от прежнего курса, то тринадцать часов для нас – орешки.
– Вода… – еле выговорил Стофка, показывая рукой на то место, где был раньше отмечен ее уровень.
– Ты что? – насторожившись, Виктор придвинулся к Протопопову.
– Поднялась… на несколько сантиметров.
Виктор почувствовал озноб, словно его окунули с головы до пят в ледяную прорубь.
– Подумаешь, – заставил он себя сказать вполне равнодушно, будто не видит никакой опасности. – Вот если бы уровень рислинга в бутылке повысился – это да-а.
Стофка уставился на него с таким изумленным видом, с каким глядят на серьезного человека, вдруг отмочившего идиотскую шутку.
– Закон физики, – охотно резюмировал Канаков.
Стефан стрельнул взглядом в сторону Мишки, – мол, ты еще лезешь…
– Так, ребята, – деловым тоном распорядился Полувалов, – ключ в руку – и проверить каждый сальник. Ясно?
Стефан успокоился. Ему стало даже неловко за себя. Отрегулировав разводной ключ, он принялся подтягивать гайки на фланцах и трубопроводах.
Михаил почувствовал, как тяжело стало дышать. Сердце будто обрывалось, кровь била в виски упругими толчками. Гаечный ключ все чаще срывался, и рука больно ударялась о мокрый металл. Ноги становились мягкими, коленки предательски подгибались.
«Так нельзя, держись… – приказывал он себе, работая ключом все настойчивей и слабее, – подожми последнюю гайку, тогда передохнешь». Укрепившись ногами на нижних койках, Михаил тянулся к подволоку, плохо соображая, что с ним происходит. Он протягивал ключ к обыкновенной шестигранной гайке, а вместо нее мерещилось яблоко… то самое, которое росло в бабушкином саду. Нестерпимо хотелось это яблоко сорвать, впиться зубами в мякоть, наслаждаясь ее сладковато-кислым ароматом и сочной свежестью.
Все это с ним происходило когда-то давно, так давно, что и думать про тот случай забыл, только вдруг оказалось нечто невероятное: сколько бы ни прошло лет, он все еще тянулся, надеясь достать яблоко… «Ах, Мишутка, ты мой маленька-ай, – слышит он приятно воркующие причитания бабушки, – дай-ка тебя подыму-у…»
И вот заветное яблоко все ближе, ближе… Михаил почти ощущает во рту его запах и вкус… Бабушкин сад нисколько не изменился с тех пор, как он видел его в последний раз. Все так же кудахчут у покривившегося крыльца куры. Возможно, как тогда, пахнет пряным духом подсыхающего сена. Михаил точно помнит, что сейчас надо съесть яблоко до половины, запустить оставшимся куском в злого соседского кота и выпить парного молока из той самой старой махотки, которая стоит дома на подоконнике. «Вот только сорву…» – думает он и без страха, но с удивлением чувствует, как все больше слабеют держащие его бабушкины руки…
Стофка с Виктором успели подхватить товарища и, не давая ему упасть в воду, положили на койку. Стофка достал водолазный аппарат и сунул Михаилу загубник.
– Слабак, – не утерпел он, чтобы не высказать своего мнения. – Тебе надо не кислород в зубы, а нашатырку под нос.
Но его слова ничего не значили в сравнении с тем, что он испытывал на самом деле. Протопопов осторожно поддерживал Мишкин затылок ладонью, в его насмешливых глазах на этот раз было куда больше сострадания, чем насмешки.
Михаил очнулся, попытался встать с койки, но Стефан удержал его.
– Лежи, дачник, без тебя обойдемся.
Протопопов уселся на Мишкину койку, бесцеремонно потеснив товарища.
– Так, Мишель, – сказал Стофка. – Решено. В отпуск к тебе едем. – И повернулся к Полувалову, взглядом ожидая поддержки.
– Идет, – согласился Виктор, скупо улыбаясь.
– В самом деле, – тяжело дыша, продолжал разглагольствовать Стефан. – Приезжаем рано утречком. С вокзала непременно пойдем пешком. На улицах еще тихо, птички чирикают, поливалка разъезжает и шипит… брызгает во все стороны, так что радугу сквозь пелену воды видно. А мы идем: ты – старший матрос, Витька, так и быть – главстаршина, я – не меньше чем старшина второй статьи.
Виктор только сокрушенно покачал головой.
– Всю организацию… беру на себя, – подхватил Мишка, выдавливая из себя слова, – днем осмотр достопримечательностей… а вечером – непременно театр или визиты к моей многочисленной родне.
– И походы в Мраморный дворец, на танцы, – вставил Стофка. – Кстати, у тебя нет сестры или хорошенькой кузины?
– Нет.
– Жаль. А то я, знаешь ли, без женского общества чувствую себя неудобно.
– Ничего… я тебя… познакомлю с соседкой.
– Она как, в порядке? – Стефан сделал вид, что крайне заинтересован.
– Что надо… бывшая балерина…
– Ты скажи! Афродита?
– Еще бы… Уж лет пять, как на пенсии.
Они все трое заставили себя засмеяться.
– Эх, ребята, – продолжал Стофка, – вот вернемся в базу – я за учебники возьмусь. Есть у меня цель: даешь одесскую мореходку – и никаких гвоздей!
– Хватит травить… – Виктор озабоченно глянул на ручные часы, забыв, что они намокли и давно перестали ходить. – Бери в руки ключ, Стофа, и подожмем еще разок… А ты лежи, можешь соснуть, – щедро позволил он Михаилу, чего прежде никогда бы не допустил в рабочее время.
Работали около часа. Еще раз обжали каждую гайку, опробовали каждый сальник, но воздух по-прежнему через какую-то щель пробивался за борт, и вода продолжала незаметно для глаза прибывать.
– Все, – тихо произнес Стофка. Уронив в воду гаечный ключ, он закрыл лицо руками.
– Покурить бы… – вслух подумал старшина.
Вдруг Стофка шарахнулся к переборке и отчаянно заколотил кулаками в крышку лаза. Старшина мягко взял его за плечи и отвел в сторону.
– Не шуми, – попросил он, – Мишка спит…
Стефан покрутил головой, стараясь прийти в себя, как после разгульного похмелья.
– Прости, это у меня сорвалось… Но пусть знают, что мы живы.
Виктор не ответил. Стоя в воде, он прислонился лбом к своей койке и не двигался, будто пытался сосредоточиться и что-то припомнить.
Дышать становилось все трудней. В голове шумело. Перед глазами начинали расплываться круги, точно раскручивалась какая-то разноцветная зыбкая карусель. Чтобы сберечь остаток сил и уменьшить расход кислорода, старшина приказал всем лежать на койках. Так, в молчаливом ожидании, прошло еще несколько часов.
– Вить, – с надеждой позвал старшину Стофка, – может, дохнем по глоточку?..
Виктор покачал на подушке головой. Стефан вздохнул и отвернулся к борту. Он понимал, что просит невозможного. Три двухлитровых баллончика – последняя надежда. Виктор ни за что бы не разрешил раньше времени трогать эти остатки кислорода, но даже само напоминание о нем создавало какую-то иллюзию чистого воздуха, как будто, чем больше будешь повторять слово «кислород», тем меньше станет в отсеке углекислого газа…
Стефан забылся… Канаков дремал… Виктор, заложив ладони под голову, глядел в подволок. Облицовочная пробка покрылась влагой, будто лодка выплакивала свою боль от стиснувшей ее глубины.
Холодные капли, вызревая, медленно наливались тяжестью и падали на лоб, на щеки. Полувалов даже не пытался их смахивать. Все, что он видел перед собой, расплывалось и теряло привычные очертания: стальной корпус лодки будто бы раздвинулся, в отсек просунулась знакомая тополиная ветка.
«Я слишком грубо оттолкнул ее тот раз… – мучительно вспомнил Виктор. – Она все-таки появилась…»
Ветка загораживала собой небо, и Полувалов бережно отвел ее в сторону. Виктор почти зримо ощутил воздух. Он попытался вдохнуть полной грудью, но какая-то всесильная тяжесть сдавила горло. Мираж исчез, и снова перед глазами подволок с дрожащими каплями конденсата.
Ощущение шелеста и дыхания тополиной ветки не проходило. Возможно, поэтому все мысли Виктора обращались к берегу. Его никогда еще так сильно не тянуло домой, никогда прежде его Наташа не была столь недосягаемой и необходимой, как сейчас. Он пытался вообразить себя в ее комнате, представить скрипящие под ногами паркетины, голубоватый свет люстры и запах весенних цветов, стоящих, наверное, в большой хрустальной вазе на журнальном столике…
Виктор перестал замечать время: тринадцать часов давно прошли, а тридцать часов они выдержать не смогут. В чудо никто не верил. А выход казался удивительно простым: надо только перебраться в другой отсек – и все спасены. Но как преодолеть эти три сантиметра корпусной стали? Там, за переборкой, дыши сколько хочешь, ходи по сухой палубе и смело надейся на возвращение домой. Это было настолько просто, насколько невозможно. Стоит хотя бы приоткрыть лаз, как вода со страшной силой ворвется в незатопленный отсек, опрокинет лодку, и тогда никому не будет спасения.
В переборку настойчиво и резко застучали. Протопопов спрыгнул в воду. Старшина посмотрел в сторону лаза. Канаков открыл глаза.
– Во барабанит! – восхищенно сказал Стефан, точно никогда не слыхал звуков приятнее этих. – Кто ж так дает?..
– Никита просочился, кто же еще, – убежденно ответил старшина. – Послушай.
Стефан провел рукавом по влажной переборке и, вглядевшись в переговорную таблицу, начал расшифровывать условные сигналы.
– Говорит: продержитесь еще двадцать часов, – упавшим голосом передал Стефан.
– Всего, значит, тридцать пять… – бесстрастно подсчитал Виктор. – Все равно.
– Тебя зовет.
– Да отстукай ты ему: все в порядке… и пусть отчаливает, пока хлорки не наглотался. Пристал…
Виктор накрыл пилоткой лицо и притворился, что спит. Тяжело быть старшиной. Ребята ждут… Он должен помочь им. А кто поможет в эту трудную минуту ему? Погрезилось на мгновение, что в залитый водой отсек заглянул отец. «Что, сын, тяжело пришлось?» – спросил он. «Да, отец», – ответил Виктор. «А мне было потруднее твоего, – продолжил отец. – Когда нас накрыли глубинными бомбами и лодка рухнула на дно, в живых остался лишь один я – больше никого… Мне с трудом хватило сил и времени, чтобы составить прощальное письмо. Верилось, что спустя много лет нашу лодку поднимут, письмо каким-то чудом уцелеет и ты получишь его». «Но я не получал письма». – «И все-таки ты его ждал…» – «А как же мама?..» – «И она. Говорит, у нее сердце чует».
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Слышишь, мама, вот и настал мой час… – думал Виктор. – Тебе это знакомо. Ты еще не забыла отца и часто глядишь на его фотокарточку. Прости, что в отпуске мне дома не сиделось… Что говорю я?.. Да, да, это важно. Ты поймешь, ты сама любила… Я был невнимательным к братишке, случалось, грубил тебе. Но ты редко меня упрекала. Помнишь, когда-то давно твой глупый сын распорол единственные штаны, а потом вставил какие-то разноцветные клинья. Получился неважный клеш, но сын верил, что очень похож на отца… Потом еще расколол твою кухонную доску и мастерил из нее модель подлодки… той самой, на которой отец ходил в море. Ты прости, но эти чудачества мне дороги, с ними легче выдержать оставшиеся минуты…»
– Слышь, старшина? – отвлек его Протопопов.
– Ну?
Стефан помедлил, как бы сомневаясь, стоит ли говорить…
– Я бы сейчас простил свою мать, – тихо сказал он.
Виктор изумленно посмотрел на Протопопова.
– Видишь ли, – пояснил Стофка, – сколько помню себя, я все время жил с бабушкой. Ну вроде как незаконнорожденный, что ли… Отца и в глаза не видел, а мать бросила меня пяти лет от роду. Где-то в Челябинске удачно вышла замуж, у нее своя семья, дети есть. За меня, надо полагать, до сих пор стесняется перед мужем – грех молодости… Здорово я обижался на нее. И злой бывал, оттого что несчастным не хотел показаться. Только нет у меня больше злости на нее… Нет.
Виктор долго молчал, размышляя о том, что услышал, и не решаясь переспрашивать.
– Вот и прости, – сказал наконец, – тебе это сейчас нужно больше, чем ей.
– И то думаю, – согласился Протопопов, – даже не в моей матери дело. Что ей до моего проклятия или прощения. Есть и другие женщины, они ради нас куда большим жертвуют, чем это мы делаем ради них…
Слушая их, Мишка судорожно вздохнул. Он мог бы рассказать про удивительную самоотверженность своей матери, про то, какой дорогой ценой она подарила ему жизнь, но постеснялся и промолчал. Михаил считал себя виновным перед ней. Ему страшно было подумать, что станет с матерью, когда ей сообщат о его гибели.
«Отец это известие перенесет, как солдат, – рассуждал Мишка, – он выдержит и простит меня… за то, что не послушался его совета остаться в институте. Но мама!.. Какой все-таки в ее глазах я эгоист! Ведь мог бы жить так, чтобы никогда с ней не разлучаться…»
