Текст книги "Минная гавань"

Автор книги: Юрий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

– Говори, – разрешил Чесноков, глядя в потрепанную, прошедшую через десятки рук книжку матросских обязанностей по авралам и тревогам.

Сенечка вздохнул и начал рассказывать по пунктам все, что знал.

– Веселей! – подбадривал его старшина. – А то бормочешь, как поп над покойником.

От этого случайного напоминания Владимира точно ударило током. Он вздрогнул. Подумалось, что, быть может, в эту самую минуту уже забрасывают мерзлой землей гроб с телом его жены…

Матросы занимались своим делом, но Владимир уже ни во что не вмешивался. Он стоял у бортовых стеллажей с торпедами и плакал без слез, без звука. В это мгновение он навсегда прощался с Лидой…

– Товарищ капитан-лейтенант, время обедать, – учтиво тронул Линькова за рукав старшина.

– Обедать? – переспросил Владимир, не понимая, что от него требуется.

Старшина снисходительно подтвердил:

– Так точно, обедать. Вестовой уже два раза приглашал вас. Разрешите мне бачковых отпустить на камбуз.

– Да, конечно, – как бы опомнившись от глубокого обморока, сказал Линьков, – занятия окончены.

Кают-компания, куда вошел Владимир, помещалась в довольно просторной продолговатой выгородке. Посреди – не слишком широкий обеденный стол, обнесенный по краям буртиком, чтобы во время качки не сползала с него посуда. На переборке – любительская копия с картины Айвазовского «Неаполитанский залив», подарок демобилизованного матроса. Свет больших матовых плафонов – не слишком яркий, мягкий, успокаивающий. Здесь даже разговоры старались поддерживать исключительно домашние, не относящиеся к службе. Старшие офицеры обращались к младшим по именам и позволяли называть себя по имени-отчеству.

Спросив разрешения у командира лодки, главенствовавшего за столом, Владимир сел в свое кресло рядом со штурманом Толей Выриным – невысокого роста, и для своих тридцати лет довольно располневшим, заводным и разговорчивым парнем. По правую руку от командира сидел старпом Зернов, человек пунктуальный, сосредоточенный. У переборки, у картины Айвазовского, было излюбленное место инженер-механика Ильи Фомича Цветкова, ходившего в море последний раз и списывавшегося на берег. Шутили, что его электромеханическая боевая часть – это крепко поставленное куркульское хозяйство, где и ненужный ржавый болт в ящике для запчастей был «учтен и оприходован».

Взглянув на товарищей, проявивших к нему интерес не больший, чем всегда, Владимир догадался, что Юрков никому о его горе не рассказал, а сам делал вид, будто ничего не произошло. И Линьков, убедившись, что расспросы ему не угрожают, успокоился, устало обмяк. Вестовой поставил перед ним тарелку борща и в стакане – суточную порцию сухого вина. Вино Владимир выпил, к борщу еле притронулся. Старпом тотчас заметил, но истолковал перемену настроения Линькова по-своему. Он понимающе зажмурился и наклонил голову, – мол, все будет в порядке. Этот ободряющий жест старпома был настолько мгновенным, что никто, кроме Владимира, не обратил на него внимания. И Владимир даже облегченно вздохнул, оттого что старпомовской проницательности хватило лишь на то, чтобы понять чувства будущего отца, и только. Зернов от своей жены знал, что Лида на днях должна была рожать, но не догадывался, что все уже свершилось…

Владимир боялся соболезнований, как боялся бы их какой-нибудь безногий калека при встрече с преуспевающим и здоровым товарищем своим, с которым они когда-то имели равные шансы на счастье. Как ему думалось, личное моряцкое счастье всегда ограничено сроком стоянки корабля у пирса. Остальное – ходовая вахта. Но чем неприютней море, крепче ветер и круче волна, тем сильней тянет к теплу своего дома. И не оттого ли Владимир особенно дорожил этим теплом, что слишком мало ему, бывшему детдомовцу, этого тепла досталось в детстве? Тепло дома – семья. Когда нет семьи, дом превращается в обычную жилплощадь. Недолгим было его счастье… И не мог он теперь не завидовать товарищам хотя бы втайне. Почти у всех были семьи, им было куда торопиться, вернувшись с моря. Каждый из них мог строить вполне доступные житейские планы. Каждый, но не он. И когда механик после обеда пустился в излюбленные рассуждения по поводу тихой семейной жизни «где-нибудь на бережку», Владимир почти с ненавистью посмотрел на него. Но из-за стола не вышел. Он стал прислушиваться к тому, что механик пытался втолковать штурману и что тот старался опровергнуть. Оба они, как во вкусах, так и во внешности, казались прямой противоположностью один другому. Толя Вырин щеголеват, он даже в море неизменно наглажен и выбрит. При его появлении тугой, регенерированный воздух в отсеке насыщается запахом одеколона. Механик же, Илья Фомич, простоват, неповоротлив, сутул. У него крупная, будто вдавленная своей тяжестью в плечи голова и большие, поросшие волосами руки. Помятые брюки его как-то по-посконному небрежно вправлены в порыжелые, точно измазанные глиной сапоги. В то время как механик говорил, на холеном, гладком лице Толи Вырина то и дело появлялась снисходительная улыбка: давай, давай, Фомич, пока я от твоих доводов не оставил пустого места… Он моложе механика лет на пятнадцать и по званию рангом ниже, что ему совсем не мешает к Илье Фомичу относиться запросто и даже покровительственно. Оба они большие приятели.

– Ты вот молодой еще, – убеждал штурмана механик, – к тому же до самой селезенки городской человек, поэтому не можешь понять, что такое запах земли. А я ее, было время, вот этими на тракторе пахал. – Механик показал большие волосатые руки.

– Бедный трактор, – проникновенно говорил Толя, глядя на руки механика, – страшно подумать, что ты этими кувалдами с несчастной машиной делал…

Илья Фомич, не обращая внимания на подначку, допытывался:

– К примеру, куда ты со своей женой ходишь вечером по воскресеньям?

– Да мало ли куда, – отвечал Толя, прося взглядом у Владимира поддержки, – в Дом офицеров, к друзьям или в ресторан.

– В рестора-ан, – укоризненно протянул механик, – а чего бы вам, молодым, почаще в сопки ходить: ты с удочкой часок-другой на озере, а жена с корзиночкой за грибами, за ягодами. Так вот и поймешь, как земля пахнет.

– Много не понюхаешь, Фомич. Кругом зона вечной мерзлоты.

– А отпуск, – не сдавался механик. – Да неужели ты никогда бы не хотел махнуть в какую-нибудь деревеньку, а там – в лес, в поле, на речку…

– Я не идеалист, Фомич. Мне и в Сочи будет неплохо.

– Чего ты не видел в этом Сочи? Я вот ни разу не был на юге и не жалею. Как выйду на пенсию, махну в родные места. Поставлю новый дом, ульи с пчелами заведу, цветы буду выращивать…

– И на базаре по рублевке продавать, – съехидничал Толя. – Ну и кулак же ты, Фомич, будто и коллективизация тебя не коснулась.

– Мели больше, – обиделся механик, – барышником не был и не буду. Что экономный, это да. И порядок во всем люблю. А цветы… на то и цветы. Я их даром отдам – приходи, бери кому надо. Неужели такой я?..

– Нет, не такой, – смилостивился Толя. – Знаю, как получится на самом деле. Никакой ты дом покупать не станешь, и не будет у тебя ни оси́ка, ни гвозди́к. А если даже бы и стал ты «культурным хозяином», все равно бы тоска тебя заела.

– Откуда у тебя такая уверенность? Ты что, на картах гадал?

– Знаю, что не получится из тебя пчеловод. Через полгода попросишься на сухогруз или танкер!

– Поживем – увидим, – смущенно пробормотал механик.

– Так вот и бывает, – сказал командир, сворачивая газету, которую делал вид, что читал. – Море, оно по-своему нами распоряжается – не отпускает на пенсию до «деревянного бушлата». Как бы ни противились ему, здесь оно сильнее нас.

Механик вздохнул и ничего на это не ответил. Юрков поднялся и показал Линькову свернутой в трубку газетой на дверь своей каюты:

– Составьте-ка мне, Владимир Егорович, партию в шахматы. Давненько мы с вами шпаги не скрещивали.

Каюта командира по лодочным понятиям роскошно широка: по ней можно расхаживать при необходимости вдоль и даже поперек. Кровать задернута зеленым бархатным пологом, над письменным столом голубоватый светильник разливает приятный, ласкающий глаза свет. Под ногами ковер, всегда заботливо вычищенный вестовым. Когда нет качки, этот уют командирской каюты создает впечатление ничем не нарушаемой, спокойной жизни, будто лодка стоит у пирса и ничто не мешает сойти на берег.

Игра долго не ладилась. Владимир на этот раз плохо соображал, фигуры на доске передвигал кое-как, безо всякого желания выиграть. Командир нарочно не замечал его промахов и лишь сосредоточенно мурлыкал что-то в усы, постукивая пальцами по столу.

– Куда же вы, – удержал он Владимира от очередного неверного хода. – Мат в два хода. Уберите назад ферзя.

Владимир послушно переставил фигуру на старое место и по-прежнему глядел на доску, ничего не соображая.

Поднявшись, командир принялся расхаживать по каюте, как он любил это делать, когда играл с Владимиром в шахматы. В таких случаях он обдумывал порой не только шахматные комбинации, но и те мысли, которые необходимо было высказать независимо от игры.

– Люблю я, Владимир Егорович, когда мы погружаемся на глубину, – заговорил командир, – кажется, здесь и напряжения, и ответственности больше, а вот на душе как-то спокойней. И вы знаете отчего? – Он интригующе посмотрел на Линькова и продолжил: – Это завораживает подводная тишина. Она – как коварная женщина: ее и желаешь, и опасаешься…

Владимир помолчал, следуя за ходом командирских рассуждений, и спросил:

– Почему вы не женаты, Николай Петрович?

Перестав расхаживать, командир остановился напротив Линькова, изумленно и подозрительно посмотрел на него. Что-то сообразив и смягчившись, повел в сторону бровями и глазами.

– Не знаю… – Николай Петрович таинственно улыбнулся, трогая усы пальцем. – Это неразрешимый для меня вопрос. То ли с годами слишком привередлив стал, то ли настолько предан любви своей единственной, что любая другая казалась бы уже ненастоящей, ложной. – Наклонившись к Линькову, сощурился: – Я догадываюсь, почему вы об этом спросили. Неправильно так думать: если одинок – несчастлив. Тешу себя мыслью, что адмирал Нахимов тоже был холост. Признаюсь, что и эта мысль не всегда спасает, как вспомню, что мог бы вполне дедом стать. Да… моему сыну, останься он в живых, было бы сейчас двадцать лет. Но война… К сожалению, дед без внуков это – всего лишь пожилой человек. У вас все-таки есть дочь. Вы не представляете, Владимир Егорович, как это много.

– Едва ли много, – опечаленно сказал Линьков, – пока больше забот, чем радости.

– Мне бы эти заботы, – грустно признался командир. – Вот парадокс… Вы задумывались над тем, кто из нас двоих в своем несчастье более счастлив и почему?

Линьков отрицательно покачал головой.

– Суть в том, Владимир Егорович, что теперь в жизни вашей дочери как бы продолжается жизнь жены и ваша жизнь. Понимаете, род продолжается… А вот когда обрывается все – действительно страшно.

– Это все относительно, – буркнул Линьков, – все мы смертны.

Командир помедлил и неожиданно спросил:

– А вы задумывались, как могли бы встретить собственную смерть?

– Кто же об этом думает, пока жив?..

– Правильно, – согласился командир, но тут же возразил: – Думать об этом, пожалуй, не надо. Только спросить самого себя однажды стоит. Не из трусости, а чтоб не обмануться. Представьте: вдруг война, вы отправляете ко дну вражеский транспорт, а противолодочные корабли накрывают вашу лодку глубинными бомбами. И вам суждено остаться одному в полузатопленном отсеке. Жизни будет отпущено на столько, пока хватит кислорода. Вот эти самые столько… Пожалуй, никому, как подводникам, не случается погибать на войне, так сказать, в полном здравии. Вообще-то, мы ведь знаем, как умеют умирать русские люди…

Партия в шахматы так и осталась неоконченной. Линькову пора было заступать на вахту.

Ходовые вахты… Сколько их за свою службу пришлось Владимиру отстоять… В жару и в стужу, в шторм и в туман вел он подлодку заданным курсом и в этом находил смысл всей своей моряцкой жизни. Какой бы жестокой ни была к нему судьба, какие бы новые испытания ни посылала ему, Владимир и в мыслях не держал оставить свой корабль. Море было его другом, оно врачевало душевные раны, помогало выстоять в испытаниях.

Дни шли за днями. Давно уже потерян счет боевым тревогам, корабельным учениям и вахтам. Жизнь на подлодке постоянно отвлекала Линькова, требуя его времени, внимания и заботы о подчиненных. Случалось, что о себе и подумать было некогда. В отдалении все, что случилось на берегу, представлялось ему кошмарным сном, к которому не хотелось возвращаться. Его боль, его тоска не стали меньше – просто Владимир стал привыкать к своему новому положению.

В который раз он перебирал в памяти все возможные слова, которые хотела и могла бы сказать ему Лида. Но думалось об этом уже не так тяжело, как прежде. Ему казалось, что он непременно догадается, поймет, какие это слова. Он пытался вспомнить все дорогие и такие родные слова, что говорила ему Лида в самые счастливые минуты их жизни. Думалось, что только так и можно прийти к какой-то догадке. И вполне определенная, ясная мысль пришла самым неожиданным образом…

Владимир стоял ночную вахту в центральном. Близился рассвет. В отсеке было душновато и влажно, будто в нагревшемся предбаннике. Холодные капли конденсата, вызревая на подволоке, тяжело шлепались на карту, по которой Владимир прокладывал курс. Вахта была трудной. Жестокий шторм не утихал вторую неделю. Но учения продолжались. Корабли и вертолеты «противника» упорно гонялись за подлодкой. Чтобы уклониться от надводной группы поиска, приходилось постоянно маневрировать. За ночь несколько раз в отсеках лодки звучал сигнал боевой тревоги. Владимир устал и хотел спать. Приходилось напрягаться, чтобы подавить навязчивую зевоту и не выглядеть перед матросами расслабленным. Но впервые за это долгое плавание Владимир был доволен собой – хорошо поработал, приятно устал и, верно, скоро ляжет спать. Временами казалось, что пришло утешительное равнодушие, при котором нет больше в сердце ни горя, ни радости.

Под утро тишина в центральном становится гулкой и напряженной, как внутренность барабана, которого чуть коснулись пальцами. На вахте нет ни лишнего движения, ни звука. Боцман с ювелирной точностью держит глубину лодки. Вертикальный рулевой, не отводя от репитера глаз, старательно покачивает штурвал. Акустик слушает глубину с такой осторожностью, будто ладонями ощупывает воду перед форштевнем. Через равные промежутки времени в центральном звонит телефон. Вахтенные докладывают о том, как работают в отсеках механизмы.

Владимир стер ваткой с карты накопившуюся влагу и от той точки, где находился корабль, прикинул измерителем расстояние до берега. Земля была далеко. Щелкнув тумблером, включил пеленгатор. Настроился на волну радиомаяка. Передавали какое-то медленное танго. Его мелодия была спокойной, ненавязчивой, словно мечтательная улыбка девушки… И пока Линьков брал пеленг, уточнял место корабля на карте, им завладело странное волнение. Он вспомнил мотив любимого им танго. Тот мотив был памятен ему – это было предчувствие счастья.

Рассерженно, будто поторапливая, прозвенел телефон. Линьков выхватил трубку из зажимов.

– Докладывает первый, системы и механизмы работают исправно, замечаний нет, – одним духом, бойко выпалил Гущин и прибавил: – А можно мне сходить на камбуз за сухариками?

Владимир от такой непосредственности едва не выругался, но потом эта просьба показалась ему настолько естественной, что он сказал:

– Валяйте, да побыстрей.

Через минуту скрипнула кремальера. Невысокий, кругленький матрос неслышно и мягко прошмыгнул по центральному – будто колобок прокатился. Вскоре Гущин вернулся, держа в руках пилотку, полную душистых ржаных сухарей. Проходя мимо, Гущин благодарно улыбнулся и, показав глазами на пилотку, прошептал:

– Не хотите?

Владимир усмехнулся, но сухарь взял. Матрос не уходил, не то собираясь о чем-то спросить, не то надеясь, что спросят его самого. Линьков кивнул на разножку подле себя, и Сенечка охотно сел. Матрос молчал, сосредоточенно и преданно глядя на Линькова.

Похрустев сухарем, Владимир нашел что спросить.

– У вас, Гущин, есть девушка?

– Девушка? – переспросил Сенечка не столько удивленно, сколько по своей неотвязной привычке. – Никак нет. – Он густо покраснел, вспомнив о чем-то, и признался: – То есть была.

– Почему же «была»? – уже заинтересованно и совсем не думая о том, уместно ли его любопытство, спросил Линьков.

– Обычное дело, – с бывалым видом, не переставая жевать сухарь, сказал Гущин, – замуж вышла, пока я по морям тут…

Он принялся обстоятельно рассказывать историю своей любви, стараясь убедить Линькова, что ничего серьезного в этом не было и потому он так спокоен.

«Все-то сочиняешь ты, братец», – подумал Владимир, когда понял, что излишнее пренебрежение, с каким Гущин рассказывал о своей девушке, говорит как раз о его обиде на нее. И ему стало жаль своего матроса. Линьков с усилием провел по своим широким небритым скулам ладонью: хотелось избавиться от знакомой навязчивой музыки.

– Теперь, наверное, жалеете, что встречались с ней, с той самой?..

– Совсем нет, – обманывая себя, убеждал Линькова Гущин, – приятно, когда есть что вспомнить.

– Вот и у меня было что вспомнить… – сознался Владимир.

– А что?

– Да так, разное… – Владимир нервно вздрогнул, когда тяжелая холодная капля конденсата угодила ему за ворот. Недовольно поморщившись, полез в карман за платком.

Догадавшись, что расспрашивать больше не стоит, Гущин извинился и вышел в первый отсек.

Прошло еще полчаса. До побудки оставалось несколько минут. Владимир делал очередную запись в вахтенном журнале, когда упругий толчок встряхнул корабль. Корпус мелко задрожал, будто через него пропустили заряд электрического тока. Начал расти дифферент на нос. И все, что могло двигаться, повалилось и покатилось к носовой переборке. Владимир хотел было рвануться по наклонной палубе к клапанам аварийного продувания, но боцман-сверхсрочник, не устояв на ногах, навалился на него всем телом, что-то выкрикивая и отчаянно матерясь. Показалось, что лодка едва не камнем падает на грунт… Пройдет еще мгновение, и корпус, не выдержав глубинного давления, хрустнет, как скорлупа грецкого ореха. Электрический свет меркнул. Владимир закусил нижнюю губу, бессильный что-либо предпринять…

Но вот дифферент сам собой начал выравниваться. Ярче вспыхнул свет. Скинув с себя закряхтевшего боцмана, Владимир глянул первым делом на глубиномер. И не поверил собственным глазам – стрелка показывала ту самую глубину, на которой лодка шла все время, не меняя курса.

В центральный, в одних трусах, тощий, взъерошенный и маленький, вскочил Юрков. Владимир сдавленным голосом доложил ему обстановку.

– Людей проверьте всех поименно! – потребовал Николай Петрович.

К счастью, жертв не оказалось и механизмы были в исправности. Лодка остановилась на жидком грунте.

Только теперь Юрков опомнился, заметив, что предстал перед подчиненными почти нагишом. И ему стало неловко за свою незагорелую волосатую грудь и за тонкие, по-женски аккуратные руки. Форма всегда скрашивала его низкорослую, невзрачную фигуру, придавая ему если не атлетический, то вполне внушительный, официальный вид. Пока вестовой не принес из каюты одежду, командир старался ко всем держаться боком. Лишь надев китель с погонами капитана второго ранга, Юрков вновь почувствовал себя уверенным и сильным.

– Говорите, сразу стал изменяться дифферент, а глубина – прежняя? – переспросил Юрков, дрожащей рукой смахивая пот со лба.

– В том-то и дело, – возбужденно говорил Владимир. – Можно подумать, что Нептун схватил нас за корму, тряхнул и держит…

– Держит, держит… – соображал Юрков, сцепляя и расцепляя растопыренные пальцы. – Вероятно, влипли в рыбачью сеть, – предположил он. – Всплывать рискованно, где-то рядом корабли поиска. Можем легко обнаружить себя. Прикажите готовить водолазов к выходу за борт.

– Разрешите мне, – попросил Владимир.

Юрков строго посмотрел на него и ничего не сказал.

Владимир понял, что командир не возражает.

– Возьму с собой Чеснокова? – предложил он.

– Берите, – согласился командир. – И прошу вас: будьте особенно осторожны. С глубиной шутки плохи…

Через десять минут Линьков и Чесноков стояли в гидрокомбинезонах и прилаживали на себе кислородно-дыхательные аппараты. Одеваться им помогал механик. Илья Фомич экономно смочил ватный тампончик спиртом из пузырька и протер – сначала Владимиру, потом старшине – загубники. Веселый Чесноков подмигнул стоявшим поблизости дружкам. Он вожделенно понюхал свой загубник, для большей убедительности лизнул его и страдальчески поморщился, точно опрокинул в рот рюмку водки. Механик предостерегающе крякнул и упрятал пузырек со спиртом в задний карман широченных брюк. Чесноков притворно хмыкнул. Матросы снисходительно улыбнулись.

Кивнув старшине, Линьков шагнул к темной дыре торпедного аппарата, дохнувшей на него замогильным холодом и сыростью.

– Володя, умоляю тебя, не потопи инструмент и не разбей фонарь, – увещевал механик, – ты за это отвечаешь материально.

Не дождавшись обещания, Илья Фомич страдальчески вздохнул.

Линьков первым втиснулся в трубу торпедного аппарата. За ним наглухо задраили крышку. Настала полная темень. Даже через водолазный костюм и плотный шерстяной свитер он ощущал всем телом леденящий металл трубы. Отчего-то представилось, как неприютно и тесно лежать в заколоченном гробу.

Владимир подал условный сигнал, стукнув по металлу гаечным ключом, и вслед за этим загудела, забулькала вода, врывавшаяся в трубу через клапан заполнения. Стало еще тесней и глуше. Ощущение скованности не проходило до тех пор, пока не отворилась передняя крышка аппарата. Приметив слабый свет, Владимир полез туда и скоро выбрался за борт.

Через стекло шлема он увидел огромную рыбацкую сеть. Подлодка увязла в ней горизонтальными рулями, словно запутавшаяся плавниками рыба. Линьков поплыл вдоль борта, взбрыкивая ногами, то и дело задевавшими за капроновые нити. Каждой клеткой своего тела он ощущал силу глубинного давления, чувствовал ее затаенное коварство, ее беспредельную власть. Эта сила противилась малейшему движению, и нужно было напрягать каждый нерв и каждый мускул, чтобы противостоять этой силе. Кислород упруго входил через загубник в легкие, освежал и холодил рот. В ушах стоял тончайший перезвон, будто играли, касаясь друг друга, подвески хрустальной люстры.

Шторм на глубине чувствовался лишь по тому, как медленно ходили из стороны в сторону свободные крылья сети. Было уже достаточно светло, чтобы в мутной воде различать предметы вокруг себя метров на десять.

Подобравшись к тому месту, где сеть зацепилась за корпус, Владимир вывинтил из чехла водолазный нож и принялся кромсать крепкую вязку капроновых нитей.

Вскоре из толщи воды стал проясняться силуэт подплывавшего Чеснокова. Владимир знаками показал, что надо освободить от сети рубку. Старшина кивнул. Вильнув ластами, он резко ушел вверх и скрылся.

Работали они минут двадцать, то сходясь вместе и помогая друг другу, то расходясь в разные стороны и ощупывая каждый метр покатых бортов лодки. Приятно думалось, что здесь вечный сумрак, холод, а совсем рядом, за прочной корпусной сталью, электрический свет и тепло жилых отсеков. Владимир представил, как он сейчас вернется в лодку, снимет влажный от пота свитер, примет горячий душ и… сто граммов спирта, потом наконец-то ляжет спать.

Работа была сделана. Линьков махнул старшине, чтобы тот возвращался в отсек. Старшина подплыл к нише торпедного аппарата, сделал нечто вроде сальто, плавно перевернувшись через голову, и лишь после этого полез в трубу. «Нашел тоже время, циркач…» – недовольно подумал Владимир и почувствовал, как нога его за что-то зацепилась. Изогнувшись, чтобы лучше было видно, он понял, в чем дело. Это был довольно большой обрывок сети, прицепившийся к днищу, который они с Чесноковым прежде не заметили.

«Вот привязалась, мотня проклятая…» – подумал Владимир, опять вывинчивая нож. И полосонул им по сети с такой яростью, словно дрался со смертельным врагом. Отскочив от чего-то упругого, нож выскользнул из руки и тут же пропал.

«Этого еще не хватало…» – совсем разозлился Владимир и увидел такое, что заставило его поначалу всего лишь удивиться. Подлодка стала медленно уходить от него, всплывая и постепенно растворяясь в мутной толще воды.

«Да что они там, обалдели совсем?» – подумал Владимир об электриках, решив, что кто-то из них по рассеянности дал задний ход. Но по тому, как сильнее стало давить на барабанные перепонки, он догадался, что лодка по-прежнему оставалась на месте. Его тащила за собой медленно отплывавшая в сторону и погружавшаяся на глубину сеть… Мотнув ногой, он сделал отчаянную попытку вырваться, но сеть крепко держала его. Изогнувшись, поймал зыбкий клубок нитей руками и стал тормошить их, пытаясь сбросить с ноги, но и это не помогло. Вскоре он выбился из сил и обмяк. И тогда как молнией полосонула догадка, что и ему настало время свести счеты с жизнью…

Страха не было – лишь полное оцепенение, безразличие к тому, что с ним сейчас произойдет. Владимир с каким-то облегчением подумал, что теперь все его проблемы, казавшиеся прежде столь неразрешимыми, теперь утратили свое значение. Еще минута, две… и вода раздавит его. «Как это бессмысленно и просто… Но зачем ждать, не лучше ли прямо сейчас выбросить изо рта загубник? Короткое удушье – и все кончено…»

Все слабее видны контуры подлодки. Уходила жизнь… И не было силы удержать ее.

«Нет Лиды, – думал он, – ей бы тяжело пришлось. Но ее нет. Есть дочь. А что же с ней будет?!»

Эта невольная мысль была мгновенным прозрением, хотелось закричать самому себе: «Да что же ты делаешь, очнись! Ведь еще не поздно!» И он рванулся что было силы вверх, уже не помня себя от злого безумия.

Но сеть не отпускала, медленно увлекая за собой все глубже и глубже.

«Успокойся, подумай…» – приказал он себе.

И точно кто подтолкнул его. Линьков, даже не слишком торопясь, изогнулся и почти без труда снял запутавшуюся ласту.

Онемевшей от напряжения ноге вдруг стало свободно и легко, точно он разулся. Владимир почувствовал, как стало слабеть глубинное давление на барабанных перепонках. Опомнившись, окончательно поверив в свое избавление, он поплыл в сторону, где только что скрылась из виду лодка. Его вдруг охватила буйная, неуемная радость. И самому захотелось дурашливо перевернуться в воде через голову, как это сделал старшина, но он только крепче стиснул влажный загубник и всей грудью вдохнул кислород.

«Сто лет, сто лет…» – в такт гребкам мелькали в голове одни и те же навязчивые слова…

Так он плыл несколько минут, отталкиваясь от воды одной ластой и попеременно разводя в стороны руками. Подлодки нигде не было видно. Вода слева и справа, впереди тоже вода, кругом вода – и ничего больше…

«Уж туда ли я плыву? – с беспокойством подумалось ему. – Не хватало еще заблудиться…» Он плыл все так же сильно, хотя и не слишком торопясь. «Сто лет, сто лет…» – стучала в висках кровь. Вода становилась необычайно упругой, липкой, словно бы он и не плыл, а еле полз, разгребая руками зыбкое желе.

«Только бы ноги не свело судорогой, тогда уж ничто не поможет». Но его стал обволакивать предательский, тихий страх. И приходилось напрягать все силы, чтобы не поддаться отчаянию.

Он нашел этот выход, последний и единственный. Как торпеда, не захватившая цель на прямом курсе, он начал искать лодку, двигаясь по большому кругу. И когда уже почти не было надежды, лодка показалась в самом неожиданном месте, где-то внизу. Она зависла на глубине, как большая уснувшая рыба. Поначалу Владимиру так и показалось, и он из последних сил поплыл навстречу к ней, как к единственно живому существу, чтобы не оставаться здесь в полном одиночестве. Смутные обводы этой рыбы все больше прояснялись, пока наконец не обрели знакомый силуэт подводного корабля. Но Владимир лишь тогда поверил в свое избавление, когда рука его коснулась припаявшихся к днищу водорослей, пушистых и нежных, как волосы на голове ребенка.

Вскоре Линьков неуклюже стоял посреди отсека, и матросы стягивали с него отяжелевший гидрокомбинезон, с которого вода струйками стекала на палубу. Владимир посмотрел на часы, привинченные к переборке, и не поверил, что пробыл за бортом всего лишь двадцать минут. Но так как время уже не имело для него рокового смысла, он нисколько не удивился, а всего лишь приметил, что скоро заступать на очередную вахту. Владимир щурился от света и слушал, как чудесную музыку, голоса людей.

«Двадцать минут, – думал он, – будто ничего и не случилось. Да и что за такое короткое время могло случиться с человеком, у которого на берегу столько дел. И еще сто лет, сто лет…»

– Вот те раз, – огорченно сказал Илья Фомич, разглядывая его снаряжение, – а где нож, где ластина?

Линьков бессмысленно улыбнулся ему и вяло кивнул в сторону, – мол, за бортом осталась… Механик насупился и нарочито осерчал:

– Это не дело. Я ведь предупреждал. А теперь из твоего месячного содержания придется вычесть полную стоимость одного ножа и двух ласт. А это будет… – Механик задумался, деловито шевеля губами.

– Брось темнить, – вступился за Линькова штурман, – все равно ведь спишешь.

– Хм, спишешь… – недовольно буркнул механик. – Порядок должен быть. А то привыкли сидеть на моей шее. Вам дай волю, все растеряете, а мне отвечать.

До своей каюты Линьков еле добрался. Только лег на диван – и провалился в глубокую пропасть сна. Спал беспробудно и долго. Снилась глубина. Будто бы он без конца рвал сеть и никак не мог пробиться через нее к подлодке. Сеть вдруг заходила ходуном, затрясла его и заговорила голосом штурмана:

– …Да проснись ты. – Владимир еле размежил веки. – Вставай, а то прикажу из ведра тебя окатить.

– Отстань, – прохрипел Владимир, отпихиваясь, но заставил себя свесить ноги и сесть на диване. Ошалело помотав головой, спросил:

– На вахту?

– Успеешь, – ответил Вырин. – Через минуту «дипприем» в командирских апартаментах. Надень фрак.

Штурман выбежал, оставив дверь открытой. Пока Линьков протирал опухшее, заспанное лицо одеколоном и застегивал китель, Вырин метался по коридору и деятельно гремел в буфете посудой.

– Поторопись, – напомнил он, мимоходом заглянув в каюту и брякнув надетыми на пальцы стаканами.

Линьков резко встал, потянулся, сделал несколько энергичных боксерских движений, чтобы размяться, и вышел в коридор. Дверь командирской каюты была распахнута. Оттуда слышались умеренно возбужденные голоса, деликатный смех. «Тоже еще… развеселились», – подумал Владимир, переступая через высокий порог. Он был недоволен, что ему не дали доспать.