Текст книги "Минная гавань"
Автор книги: Юрий Баранов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)
Она нежно обхватывала его за шею, томно целовала. И у Ледорубова не было сил возражать. Все, что оставалось, – это просто подчиниться ходу захватившей его жизни.
Появились у Захара и свои преимущества. Теперь он мог беспрепятственно проходить в театр в любое время, когда ему только заблагорассудится. Удалось добиться даже, казалось бы, невозможного. Сам Березовский при встрече жал ему руку и расспрашивал о делах, о семейной жизни. Такую честь знаменитый балетмейстер оказывал далеко не каждому. Оттого, видимо, многие танцовщицы искали с Захаром дружбы, но особенно молодой партнер Тамары Тимофей Грунин. Как и Захару, ему дозволялось запросто входить в артистическую уборную Тамары. Высокий, грациозный, как женщина, он нигде не находил себе места. Постоянно что-нибудь хватал, вертел, трогал. Разговаривая с Захаром, бесцеремонно теребил его за пуговицу. Садился поминутно то на подоконник, то на стол, как бы выставляя напоказ свои красивые, туго обтянутые трико ноги.
– Есть идея, Захарий, – говорил он, подражая Березовскому. – Не махнуть ли нам тесной компашкой завтра на рыбалку? Чертовски, представь себе, устал. Повеселимся, покуражимся. Ты уж пригласи Святослав Аристархича – он тебе не откажет. Знаю, рыбак он заядлый. Будет узкий круг – все свои люди. Не знаю, как там насчет рыбешки, но шашлыки гарантирую по высшему разряду.
– Не получится, – охладил его Захар. – Ты забыл, что у нас, всех смертных, завтра обычный рабочий день.
А про себя подумал: «Тебе не я и не компашка нужны, а Березовский, чтобы свои интересы извлечь…»
Тамара тем временем сидела перед зеркалом, не проявляя к разговору мужчин ни малейшего интереса. Над ней «колдовали» гример и парикмахер.
Вспыхнула красная лампочка.
– Пошли, рыбак, – сказала она Грунину, поднимаясь и привычно охорашивая руками белоснежную пачку.
– Идем, о лебедь моя! – патетически произнес Тимофей.
Он галантно распахнул перед Тамарой дверь и, невинно улыбаясь, легонько подшлепнул ее, – мол, скорее…
Захар едва не вскипел от такой фамильярности, но потом решил, что в этом непонятном для него мире балета, видимо, существуют свои условности и вольности, которые ему, как человеку со стороны, кажутся фривольными, непонятными.
Тем не менее настроение у Захара было напрочь испорчено. В ложу бенуара, где было его место, идти не хотелось. И Захар спустился в буфет. Взяв бутылку сухого вина, он до конца спектакля просидел в одиночестве.
Домой они вернулись поздно. Тамара казалась необычно возбужденной. Она будто порывалась что-то сказать мужу, но делала над собой усилие, чтобы молчать. Ледорубов, сдержанный по натуре, не любил приставать с расспросами. Он сидел в кресле, перелистывая журнал.
Тамара расчесывала перед зеркалом свои черные вьющиеся волосы.
– Ты знаешь, – сказала она как бы между прочим, – кажется, я готова осчастливить тебя…
– Это чем же? – Захар оторвал взгляд от журнала.
– Не чем, а кем… – Тамара продолжала водить по волосам большим костяным гребнем, морщась и потряхивая головой, точно стараясь освободиться от чего-то, тяготившего ее.
Журнал выпал из рук Захара.
– И ты говоришь об этом так спокойно? – Опомнившись, Захар возбужденно вскочил, бросился к жене. – Лапушка моя, дай я тебя расцелую! – Он схватил Тамару на руки и закружил ее по комнате, пританцовывая и бурно хохоча.
Она вырвалась и, подобрав с пола оброненный гребень, сказала:
– Для меня в этом радости мало. А ты подумал, что я должна теперь перечеркнуть все свои планы, по крайней мере, на два года?.. А Жизель, которую сплю и вижу?..
Захар осторожно, испытывая прилив необычайной нежности, обнял жену.
– Я понимаю тебя, – растроганно заговорил он, – это нелегко. Но ты не представляешь, сколько радости и тебе и мне доставит малыш. Это же целый мир, наша вторая жизнь… А потом и внуки пойдут…
– Выпей воды, – усмехнулась Тамара, – и ложись-ка спать, дедушка.
Но Захар до утра так и не уснул. Раза два вставал ночью курить. Радостные мысли приходили к нему: полагал, что теперь все в жизни должно перемениться, приобрести какой-то новый, более разумный смысл. В голове рождались самые фантастические надежды, желания и планы. Он уже видел своего сына взрослым, мужественным и во всем похожим на отца, Захара Никитича Ледорубова… «А если дочь?.. – вкрадывалось сомнение. И тут же он прочь отметал его: – Не беда. Пускай она будет такой же красивой, женственной и талантливой, как ее мать…»
Утром Захар отправился на службу с больной головой. Но никогда еще на душе не было так спокойно и хорошо. Он готовился стать отцом.
Из всех пяти комнат их квартиры гостиная представлялась Ледорубову не только самым просторным, но, пожалуй, и самым изысканно-своеобразным помещением: высокий потолок с причудливой позолоченной лепкой, стены отделаны под бледно-зеленый с розовыми прожилками мрамор, паркетный пол почти целиком застлан широченным иранским ковром, а мебель – старинной работы – на зависть самым привередливым антикварам. Но была в комнате одна вещь, которая нарушала гармонию стиля, казалась несуразной. В простенке между окнами, забранными тяжелыми красноватыми муаровыми гардинами, возвышалась двухметровая скульптура обнаженной Венеры. Она как бы соперничала с хозяйкой: кто изящнее… Захар, шутки ради, однажды высказал жене свои мысли об этом.
– Конечно же я, – с игривым вызовом отвечала Тамара. – Как ты можешь в этом сомневаться!
Она только что закончила упражнения и была в коротком хитоне, на ногах – тупоносые балетные туфельки. Подбоченясь, Тамара презрительно, как бы передразнивая, глянула на свою мраморную «соперницу». Потом, встав на носок правой ноги, вскинув руки и плавно отведя левую ногу назад и выше плеча, приняла изящную позу.
– Ну, что теперь скажешь? – спросила она.
– Что ж, – Захар самодовольно потянулся, сидя в кресле, – сейчас ей с тобой и в самом деле не сравниться. Но вот через несколько месяцев, когда твои прелестные формы начнут округляться…
– Захар, ты свинья! – Тамара зло топнула ногой. – Не смей больше об этом…
– Но это же так естественно, родная ты моя, – как можно мягче отвечал Захар. – Этой холодной каменюге не дано быть матерью, и поэтому ты все равно останешься прекраснее ее.
Тамара вдруг выбежала в соседнюю комнату. Обеспокоенный Захар последовал за женой. Она лежала ничком на узкой софе, обхватив голову руками. Плечи ее вздрагивали, будто в ознобе.
Ледорубов присел на край софы и нежно привлек жену к себе.
– Успокойся, девочка моя. Успокойся, – растерянно твердил он. – Это не страшно. Это со всеми бывает. Но зато потом…
– Ничего не будет потом, – ответила она сквозь слезы, – и ребенка не будет…
– Как это не будет?..
– А вот так. Не будет – и все! Я была у врача и приняла меры.
У Захара в бессилии опустились руки. Неприязненно поглядев на жену, он поднялся.
– Ты убила его, – сказал глухо.
Одевшись, Захар вышел на улицу: ему было душно, хотелось простора, воздуха…
С тех пор в отношениях между ними исчезла прежняя искренность и теплота. Они были уже не столько внимательны, сколько терпимы друг к другу. И все больше каждый из них начинал жить собственной, обособленной жизнью.
«Что ж, – пробовал Захар себя утешить, – любовь не вечна. Рано или поздно ей на смену приходит обыкновенная привычка, привязанность к домашнему очагу… И так вот, незаметно, подкрадывается старость…»
Захар все реже интересовался театральными делами жены. Как бы очнувшись от глубокой спячки, он с головой ушел в работу. И если раньше он терпимо относился к завсегдатаям Тамариного «салона», теперь они раздражали его. Как только собирались гости, Захар уединялся в одной из комнат и старался занять себя чтением.
Сначала его отсутствие вызывало у гостей удивление. Но Тамара всех успокаивала, что муж занят важной работой, что он приносит свои извинения… И Захар был рад, что его оставили в покое.
Несколько раз он пробовал объясниться с Тамарой, но из этого ничего не вышло. Жена упрекала его в эгоизме, в нежелании понять ее. И Захар тоже нервничал, раздражался. А в результате отчуждение между ними росло с каждым днем. Ледорубов гнал от себя навязчивую мысль, что так вечно продолжаться не может. Он считал свою судьбу навсегда связанной с судьбой Тамары и надеялся, что со временем у них опять все наладится.
Захар выработал в себе привычку на многое в жизни глядеть с усмешкой мудреца, – мол, будь что будет… Его перестало волновать, что Тамара иногда приходит домой позже обычного, что все чаще раздаются «странные» телефонные звонки: если трубку первым брал Захар, звонивший упорно молчал. Ему все время казалось, что Тамара нарочно прибегает к каким-то хитрым женским уловкам, чтобы вызвать его ревность, расшевелить, вывести из себя… Но семейные неурядицы уже не столько трогали, сколько досаждали. И Захар предпочитал теперь не вникать в них глубоко.
Тамарина мечта наконец свершилась: в театре состоялась премьера «Жизели». В спектакле поочередно были заняты два состава. Об этом много писали в прессе, говорили по радио. Но пальму первенства критики почти единодушно отдавали молодой талантливой балерине Галине Брусовой. Ее выступление считалось откровением, сенсацией сезона. О Тамаре писали и говорили куда скромнее.
– Все это суета сует, – пытался Захар успокоить жену.
Он неторопливо расхаживал по гостиной, волоча шлепанцами по ковру, она же, зябко обхватив ладонями плечи, стояла у окна.
– Ты танцевала не хуже. Но ведь на все вкусы не угодишь. Подлинное новаторство в искусстве чревато непониманием современников, – говорил Захар.
– Какую ты ерунду городишь, – раздражалась Тамара. – Можно подумать, что меня поймут и оценят через сто лет. Все гораздо проще, мой дорогой. Это первый звонок…
– Не думаю, – Захар остановился, полез в карман за сигаретами. – Ты привыкла к успеху, тебе везло. Но жизнь, к сожалению, не состоит из одних удач. Мне вот, к примеру, чаще все-таки не везет, и поэтому неудачи я переносить научился.
Тамара нервно хохотнула:
– Боже ты мой, а я и не догадывалась, что связала свою жизнь с неудачником.
– Как ты так можешь, Тамара?.. – Ее слова больно задели Захара.
– Да, да, да! – В глазах жены отразилась неприязнь. – Отлично понимаю, что ты хочешь сказать: самая твоя большая неудача в жизни – это я. Ведь так?
– П-послушай, – с трудом выговорил Захар, чувствуя, что его начинает трясти, – это уж с-слишком! Во в-взаимных обвинениях м-мы истины не добьемся.
– Обвинений?! Но в чем, в чем ты меня обвиняешь?
– В том, что ты не з-захотела стать м-матерью, – не сдержался Захар. – И вот расплата…
– Замолчи! – Она обхватила голову руками, зажав уши. – Этого я тебе никогда не прощу…
Ледорубов мучился оттого, что не мог помириться с женой. Он готов был просить у нее прощения, но каждый раз, как только собирался это сделать, стыдился собственной слабости. Они почти не разговаривали. В поведении Тамары появилась какая-то отчаянная решимость, словно она готовилась к какому-то страшному самопожертвованию или к подвигу… Тамара словно бросала ему вызов, который он должен был принять, уже заведомо обреченный на поражение…
И настал день, который перевернул всю его жизнь. В то самое время проходили испытания новой аппаратуры. Захар неделями пропадал в море. После того как случилось чрезвычайное происшествие и вышел из строя блок РК-6, испытательное судно возвратилось в порт.
Домой Захар возвращался как потерянный, ноги будто сами собой несли его неведомо куда и зачем… Занималось раннее утро. Город медленно просыпался. А он все еще находился в каком-то бредовом состоянии.
Ледорубов медленно поднялся по широким ступенькам лестницы на третий этаж, открыл ключом дверь своей квартиры и вошел в прихожую.
В спальне послышалась какая-то возня и… сдавленный шепот. Ледорубов замер, насторожился. «Не может быть…» – уверял он себя, отгоняя недоброе предчувствие.
Запахивая полы халатика, из спальни вышла Тамара. Она остановилась против Захара, глядя на него выжидающе и без страха, как бы говоря: «Да, я вот такая… И ничего не поделаешь…» В ее глазах он прочитал гораздо больше того, что она могла бы сказать. «Вот и все…» – решил про себя Захар и почувствовал нечто вроде облегчения, словно ему вырвали нестерпимо болевший зуб.
– Умоляю, не надо сцен, – сказала она тихо и внятно. – Пусть он оденется и уйдет, а потом поступай как знаешь. Мне все равно…
– И мне тоже, – отвечал Захар, горько усмехаясь. – Кажется, я обещал быть джентльменом.
Не глядя на жену, он прошел в комнату, ступая отяжелевшими, непослушными ногами по ковру.
…Это был Тимофей Грунин. При появлении Захара он залепетал, засовывая галстук в карман узкого клетчатого пиджака:
– Вы уж извините, но так получилось… Собственно, ничего такого… Моя жена уехала на дачу, а домой не попасть: ключ потерял. Пришлось вот тут, у вас на софе, заночевать…
– Да не врите вы, – оборвал его Ледорубов, доставая со шкафа свой чемодан.
– Не верите? Уверяю вас…
– В чем? – И Ледорубов, тяжело глядя исподлобья, шагнул к Тимофею.
Тот отпрянул, закрывая лицо.
Передумав, Захар сказал:
– Не тряситесь, бить не буду. Поздно…
Воспользовавшись моментом, Грунин выскользнул за дверь.
Тамара, войдя в комнату, молча наблюдала, как Ледорубов укладывал вещи.
– Захар, выслушай меня спокойно, – сказала она наконец, – и постарайся понять…
– Уже понял, – бесстрастно отвечал Захар.
– Не дури.
Он продолжал укладывать вещи с той, казалось бы, привычной озабоченностью, с какой люди собираются в командировку или в отпуск.
– Но запомни, – сказала она. – Если ты сейчас уйдешь, то никогда больше сюда не вернешься.
– Согласен.
И он ушел. Перебрался на свою старую квартиру. А спустя три недели скорый поезд увозил его из Ленинграда к месту новой службы.
…И вот снова, как в годы юности, брел Захар по знакомой улочке и мучительно ворошил в памяти прошлое. Отчего-то стало ему тоскливо и одиноко. Захотелось хотя бы краем глаза, хоть издали еще раз взглянуть на Ирину. Захар повернул в сторону базового матросского клуба, который размещался в большом приморском парке.
«Это же глупо, – твердил он себе, шагая по аллее, – за прошлым не угонишься, как ни спеши…» Но его будто подталкивала в спину чья-то властная рука, которой невозможно было противиться.
Показался знакомый двухэтажный особняк с островерхой черепичной крышей. В окнах библиотеки, выходивших на открытую веранду, свет не горел. От проходившего мимо старшины Захар, к удивлению, узнал, что никакой читательской конференции в клубе в этот вечер не было.
3
«Какая же ты дуреха, – корила себя Ирина, удаляясь от своего подъезда торопливой походкой, словно опасаясь, что ее вот-вот догонят и возвратят домой. – Пускай он вернулся. Что из этого?.. Все прошло, все кончено. Но этот его взгляд… Он же будто прощения ждет, раскаивается. Ничего не пойму, запуталась…»
Ирина боялась признаться себе, что все еще любит Захара. Когда-то они были счастливы, беззаботны и так молоды.
Ирина имела привычку опаздывать на свидание минут на десять. И всегда делала вид, что очень торопилась и лишь какие-то важные дела помешали ей быть в ладах со временем. Каждый раз, когда она с неширокой городской улочки сворачивала в сильно разросшийся приморский парк, ее охватывало волнение от предчувствия чего-то необычного, значительного и радостного, чему суждено было свершиться в ее жизни именно сегодня.
Захар Ледорубов всегда поджидал ее в глубине аллеи – в том месте, где в землю была вкопана потемневшая от времени, давно не крашенная скамья. Вместе с Захаром нередко приходил и его закадычный дружок Семен Пугачев. Завидев Ирину, оба, как по команде, вставали и не торопясь, вразвалочку, как и подобает бывалым морякам, шли ей навстречу.
По сравнению с товарищем, Захар выглядел более высоким, подтянутым и ладным. И если Семен, разговаривая с Ириной, заметно стеснялся, даже краснел, Захар держался свободно, с некоторым превосходством. Они втроем бродили по аллеям, болтая обо всем, что придет в голову. Потом Семен деловито глядел на часы и неуверенно басил, как бы спрашивая разрешения: «Ну, так я пошел?.. А то заболтался совсем». Захар делал безразличное лицо, – мол, как знаешь, а вообще, не возражаю. Ирина же притворно вздыхала и начинала упрашивать Семена, чтобы он не торопился их покидать. При этом она лукаво стреляла главами в сторону Захара, как бы испытывая его терпение. Однако Семен, человек догадливый, быть третьим лишним не хотел. Он понимал, что не выдерживает конкуренции рядом со своим приятелем. Ничего другого ему не оставалось, как небрежно приложить руку к козырьку и независимой походкой удалиться куда глаза глядят.
А Захар с Ириной шли в кино или на танцы, а потом до глубокой ночи бродили по улочкам спящего городка…
Ирина вошла в парк, но не испытала того давнишнего восторженно-тревожного чувства, когда по-девичьи наивно ожидала появления какого-то чуда. Видимо, его и не существовало для нее… Да и сам парк уже не казался таким таинственным, как восемь лет назад. Все здесь изменилось, многое стало привычным, как старые вещи в собственной квартире. Каждое утро она ходила здесь на работу. Знакомыми были каждое дерево, каждый куст у дороги. Вот и заветная скамейка, вернее, два одиноко торчащих из земли столбика, что уцелели от нее…
Ирина вспомнила, как на этом самом месте ее впервые в жизни поцеловали. У Захара были жесткие губы и крепкие руки. В ту ночь, вернувшись домой, она долго не могла заснуть… Думала только о нем. Если бы ей сказали тогда, что кто-то может быть счастливее ее, она бы ни за что этому не поверила. Захар стал для нее самым дорогим человеком.
Когда ненастной осенью Захаров тральщик надолго ушел в море, Ирина места себе не находила. Она скучала, нервничала и, как уверяли подруги, дурнела лицом. Весь смысл ее жизни теперь заключался в ожидании встречи с любимым человеком. Ирина представляла себе ночное ревущее море, нескончаемый дождь, ветер и его, вцепившегося в поручни на ходовом корабельном мостике. Он, вероятно, промок до нитки, нечеловечески устал… И как-то на ум пришло даже: а что, если корабль, не устояв перед ураганом, в это самое мгновение идет на дно?.. И его, самого дорогого, единственного, уже нет на этом свете?.. Ирина замирала от страха. Прислушиваясь к завываниям ветра, она, будто заклинание, шептала, как когда-то ее мать, сокрушавшаяся об ушедшем на фронт отце: «Господи, только не его…»
И однажды поздно вечером кто-то настойчиво постучал в окно. Набросив на голову платок, Ирина вышла на крыльцо. Захар был в мокром плаще, в забрызганных грязью сапогах.
– Прости, но я не мог дождаться утра, – сказал он, устало и виновато улыбаясь обветренными губами, – только что пришли с моря.
Ирина порывисто кинулась к нему, обхватила за шею, плача и целуя в щеки, в подбородок, в губы…
Когда они вошли в комнату, Ирина заметила, как Захар смущен, растерян, непривычно робок. Возможно, оттого, что впервые очутился у нее дома.
«Теперь он мой, – решила Ирина. – Никому его не отдам…»
Захар остался у нее до утра. Первая в ее жизни, самая счастливая ночь… Что бы ни было потом, Ирина не стыдилась ее…
А спустя неделю Захар уезжал в Ленинград, куда получил назначение по службе. Договорились, что через месяц или два, как только устроится на новом месте, он непременно вернется и навсегда заберет ее.
В тот же день вместе с Захаром городок покидал и Семен Пугачев. Его посылали учиться на командирские курсы.
Ирина ждала Захара. Но прошел обещанный месяц, другой, и год миновал… Почтальон все реже заворачивал к ее дому, да и письма Захара становились все короче и сдержанней. А потом и таких не стало. Ирина собралась было поехать к нему, но, поразмыслив, решила, что ничего уже не сможет изменить. Видно, Захару стало совсем не до нее…
Много слез пролила она ночами в подушку. Ирине казалось, что жизнь потеряла для нее всякий смысл. Она давно уже не ходила на танцы, сторонилась подруг. Единственное, чему не изменила, это своей давней любви к книгам. Читала много, неистово, точно стараясь во множестве человеческих судеб отыскать утешительную аналогию своей неудавшейся любви.
Ирина с надеждой поглядывала на календарь, висевший у нее в комнате над письменным столом. Все меньше было в нем незачеркнутых цифр, оставшихся до того дня, когда она смогла бы навсегда оставить этот городок. Кончался срок, который она после окончания техникума обязана была отработать по распределению как молодой специалист. В далекой Пензе остался родной дом, где с нетерпением ждали ее возвращения мать, отец, друзья детства и где она надеялась начать жизнь сначала.
Семен Пугачев вернулся на свой корабль после курсов незадолго до того, как в заветном календаре была перечеркнута рукой Ирины последняя цифра. Не знал Семен об этом приближающемся последнем дне. Почти каждый вечер он наведывался в библиотеку, набирал целый ворох журналов и принимался их не спеша перелистывать. Настойчиво ждал, когда Ирина освободится. Потом провожал ее до самого дома.
Видимо, догадывался Семен, что творилось на душе у девушки. Они разговаривали о чем угодно, только не касались одной запретной темы – не упоминали о Захаре. У крыльца Семен, как всегда, сосредоточенно морщил лоб, глядя на часы, и торопился проститься, точно все еще боялся оказаться лишним…
И вот настал день ее отъезда: упакован чемодан, куплен билет до Пензы. Прежде чем отправиться на вокзал, Ирина присела на краешек стула, как и заведено перед дальней дорогой. С грустью оглядывала она опустевшую комнату. Комендант уже загодя постарался, чтобы отсюда вынесли всю казенную мебель. И вдруг до боли, до слез эти голые стены показались ей родными и близкими, будто она здесь родилась и провела всю свою недолгую жизнь…
Дверь без стука распахнулась. На пороге появился Семен Пугачев. Постояв минуту, как бы ожидая приглашения войти, он сделал несколько тяжелых шагов навстречу Ирине. Она поднялась перед ним, смущенная и растерянная, как бы застигнутая врасплох за каким-то нелепым, предосудительным занятием.
– Вот, уезжаю, – сказала она, вымученно улыбаясь.
Пугачев молча глядел на нее.
«Милый, добрый Семен… – впервые с нежностью подумала она о нем. – Какие мы оба несчастливые…»
– Не могу этому поверить, – глухо выговорил Семен.
Не зная зачем, она вынула из сумочки билет на поезд и показала его Семену. Он взял этот билет и тут же, обстоятельно и спокойно, как умел все делать в жизни, порвал его на мелкие кусочки. Ирина охнула и опустилась на стул.
– Как же теперь быть? – спросила она, подняв на Семена глаза, полные слез.
– Вот так, – ответил он. – Выходи за меня замуж…
Свадьбу по настоянию Ирины сыграли скромно, пригласив лишь самых близких друзей. А потом, как водится, зажили обычной семейной жизнью. Ирина успокоилась, с годами приобрела в характере сдержанность и умение подчинять себя интересам семьи. О прошлом если и вспоминала, то с легкой грустью и без сожаления.
Ирина старалась не мучить себя извечным женским вопросом, счастлива ли она. «Чем же я лучше или хуже других? – рассуждала порой. – Женское счастье испокон веков ограничено кругом семьи. Несчастной женщина бывает лишь в том случае, когда она одинока и бездетна. Семья – это ее главное призвание в жизни. А любовь – что ж, ведь и она проходит».
И так она думала до сегодняшнего дня, до тех пор, пока на ее пути снова не появился Захар Ледорубов…
Миновав парк, Ирина пошла извилистой тропкой, тянувшейся по краю прибрежного обрыва. Смеркалось. Море подернулось мглой, которая наплывала из-за горизонта, как бы укутывая спокойную воду огромным пуховым одеялом… Начал накрапывать дождик. Ирина раскрыла зонт. Взглянув на часы, она решила, что пора возвращаться домой: Захар, вероятно, уже ушел…
Утром Ледорубов поднялся чуть свет. Он с удовольствием сделал несколько гимнастических упражнений, от которых в силу лености давно отвык. Отфыркиваясь, умылся холодной водой. Прежде чем выйти из каюты, внимательно оглядел себя в зеркале, висевшем над умывальником, и остался доволен собой. Брюки отутюжены, сорочка свежая, тужурка новенькая. Захар ловил себя на мысли, что, сам того не желая, все время как бы «подстраивается» под самого себя, слегка беззаботного и самонадеянного, каким был, наверное, лет десять назад. В его неудавшейся жизни представлялась исключительная возможность начать все заново, и теперь всеми силами он старался забыть минувшие неудачи и разочарования, чтобы, как в прежние годы, стать хозяином своей судьбы.
Никогда еще он так не жаждал работы, как сейчас. В голове рождались десятки еще не осознанных полностью начинаний, планов, которые искали лишь случая проявить себя в полной мере…
В сопровождении дежурного по низам Ледорубов минут за сорок до побудки успел побывать во всех отсеках, выгородках и рубках. Порядок на корабле поддерживался неплохой, но он, Захар Ледорубов, был бы никудышным помощником, если не смог бы найти и кое-какие недостатки. Он пометил их в записной книжке, для порядка сделал несколько незначительных замечаний дежурному, а в целом внешним состоянием корабельных помещений остался доволен.
Ледорубова официально представили экипажу сразу же после подъема флага. Пока Пугачев говорил о нем, Захар стоял перед строем, чувствуя себя неловко, будто перезрелая невеста во время очередных смотрин. Он испытывал на себе пристальные, изучающие взгляды моряков, – мол, посмотрим, каков будешь в деле. Но Ледорубов пока оставался непроницаемым.
Как только закончился осмотр и проворачивание механизмов, Пугачев отправился по своим служебным делам в штаб, и Ледорубов остался на корабле полным хозяином. Настало время поближе познакомиться с людьми. Первым делом заглянул в ходовую рубку. Командиром штурманской боевой части оказался тот самый молодой лейтенант, который вчера дежурил по бригаде.
– Лейтенант Завалихин, – представился он, – Валерий Егорович.
Штурман выглядел все таким же щеголевато подтянутым, неулыбчивым и неприступным.
– Так, Валерий Егорович, – сказал Ледорубов веселым, но твердым голосом. – Давайте посмотрим ваше хозяйство. Покажите-ка штурманскую документацию.
Завалихин открыл маленький герметичный сейф, прикрепленный к палубе под прокладочным столом, и принялся вынимать чистенькие, аккуратно обернутые плотной зеленой бумагой журналы и книжки.
Ледорубов полистал их и не нашел, к чему бы придраться: все записи четки, лаконичны, без единой помарки.
– Ну а как обстоит дело с ходовыми картами? – поинтересовался Захар как бы между прочим.
– Получены в полном комплекте. Будете пересчитывать?
– Зачем же? Надеюсь, считаете вы не хуже меня. А вот когда вы в последний раз занимались корректурой?
– Две недели назад.
– А сколько за это время оповещений из гидрографии получили?
– Восемь. – Лейтенант отвечал все так же строго и бесстрастно.
– И в море выходили?
– Так точно.
– Как вы считаете: имеет ли право штурман работать с картой, которой нельзя доверять?
– Но пока мы не ходили в те районы, где гидрографическая обстановка изменилась.
– А если вдруг прикажут пойти? Вы ручаетесь, что так не случится послезавтра, завтра или сию минуту?
Лейтенант молчал. Его свежее, гладко выбритое лицо по-мальчишески залилось пунцовой краской.
– Вечером где вы вчера были? – допытывался Ледорубов.
– Ходил в Дом офицеров на эстрадный концерт, – признался Завалихин.
– В то время как вам не хватило на корректировку каких-нибудь двух часов?
Завалихин смущенно смотрел в иллюминатор и молчал.
«Мальчишка, совсем мальчишка, – без тени раздражения думал о нем Захар, – такого и наказывать-то неудобно – расплачется еще…»
– Разрешите, товарищ капитан-лейтенант? – словно очнулся Завалихин. – Я немедленно исправлю.
– Разрешаю, – ответил Захар, едва сдерживая улыбку. Лейтенант ему все-таки понравился.
Выйдя из рубки, Ледорубов столкнулся с пожилым, невысокого роста, полноватым мичманом.
– Виноват, – сказал он, почтительно уступая Ледорубову дорогу, и представился: – Боцман Глушко.
– А по отчеству? – спросил Захар.
– Семен Потапович, – отвечал мичман, стараясь держаться перед новым начальством более солидно. – С командиром, значит, тезки мы.
– Очень приятно, Семен Потапович. – Захар доверительно тронул его за рукав. – Вот вас-то мне и надо. Хотелось бы посмотреть ваше заведование более основательно. С вашей помощью не мешало бы и людей поближе узнать.
– Всегда рад! – Глушко выпрямился, стараясь подобрать свой кругленький, выпиравший из-под кителя живот.
Они пошли по палубе: Ледорубов впереди, боцман чуть поотстав. Семен Потапович давал пояснения коротко и четко. Несмотря на его некоторую скованность, он вовсе не производил впечатления человека робкого или подобострастного. Ледорубов предположил, что боцман, вероятно, относится к тому типу людей, которые больше показывают себя на деле, чем на словах. Судя по тому, как на него с уважительной опаской поглядывали матросы, можно было догадаться, что характер у боцмана далеко не мягкий.
– Красочки шаровой мало осталось, – жаловался боцман Ледорубову. – А экономить без толку тоже не приходится. Коробочка наша красивой должна быть, как яичко на пасху.
С полубака спустились по трапу на шкафут. Из открытой в надстройке двери, где помещался камбуз, распространялся аппетитный запах. У плиты громыхал бачками высокий, белобрысый матрос в белоснежной куртке и высоком поварском колпаке.
– Это наш чудодей Волдынь Балодис, – не без гордости пояснил Глушко. – До службы работал по высшему разряду в рижском ресторане «Стабурагс». Такого кока на всей бригаде не сыскать. Он такие блюда готовит, что собственный язык проглотить можно.
Ледорубов перешагнул через комингс камбузной двери.
– Как дела на Олимпе? – поинтересовался он, оглядывая просторное помещение.
– Как у всякого божества, – тут же нашелся кок, по-латышски мягко выговаривая слова. – Лишь мой жертвенник разгорится, – он лукаво кивнул на плиту, – как морячки молиться мне начинают, чтобы суп не пересолил.
– А случается?
– Пока ни разу, товарищ капитан-лейтенант. Но все боятся, чтобы не влюбился. Тогда не гарантирую.
– Посмотрим, посмотрим, – нахмурившись, неопределенно сказал Захар и подумал: «Уверенно держится. Видимо, как и всякий хороший специалист, цену себе знает…»
Боцман предостерегающе зыркнул на своего любимца, – мол, разговорился некстати… Тот с хитрецой поджал губы и принялся, виртуозно орудуя ножом, резать морковку.
Отпустив боцмана, Захар направился к машинному отделению. Рослую, крепко сбитую фигуру механика он увидал еще издали. Тот расхаживал перед строем из пяти моряков и что-то растолковывал им.
– А, старшой! – приветливо сказал он, протягивая Ледорубову свою широченную ладонь. – Отправляю вот команду на строительство.
