Текст книги "Обнаженная натура"

Автор книги: Владислав Артемов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)

Глава 6
Ефим Фролыч Пентеляк

Пройдя между сараями, он вышел на истерзанную тракторами деревенскую улицу. Некоторое время стоял в нерешительности, выискивая относительно твердое место, куда можно было бы поставить ногу и при этом не увязнуть в глине. А когда поднял глаза, увидел небольшую толпу, что собралась у калитки тети Марии.

– Павло?! Здорово! – услышал он вдруг за спиной хмельной, осипший голос и, обернувшись, Родионов увидел, что его догоняет приятель детства, Сашка.

«Святые угодники! Неужели это мой ровесник!?» – успел он ужаснуться, с трудом узнав в испитом, почерневшем, иссохшем каком-то мужичке, обутом в рыбацкие резиновые сапоги, прежнего веселого и озорного паренька…

– С тебя, Паш, причитается, – не успев толком поздороваться, с глупой ухмылкой заявил Сашка. – Мы с Сашкой могилу копать завтра будем. Втроем. Три литра такса.

– А третий кто? – спросил Родионов.

– Третий? Да Сашка, – обрадованно сообщил Сашка. – Но ты его не знаешь, он новый здесь. Он мне и так бутылку должен, сука…

– Значит, Сашка, Сашка и Сашка?

– Так! – подтвердил Сашка.

– Хорошо. На поминки приходи, Сань…

– Само собой. Но это кроме поминок. Это такса. А поминки само собой, приду.

Сашка обхватил Родионова за плечи и повлек по грязи, не обращая никакого внимания на Пашкины легкомысленные городские штиблеты.

Они подошли к дому. Родионов поздоровался со всеми и поднялся на крыльцо. Соседи расступились и пропустили его в дом. Посередине избы на двух лавках стоял гроб и в нем лежала тетя Мария с маленькой иконкой в руках.

Пашка наклонился и прикоснулся сомкнутыми губами к холодному ее лбу. За спиной в несколько голосов заплакали женщины. Кто-то пододвинул к Родионову табурет и он присел на него. Те же заботливые руки, что побеспокоились о табурете, поднесли ему чарку водки. Он выпил и тотчас пожалел об этом. Сейчас начнет туманить мозги этот лишний, ненужный хмель. Отплакав положенную минуту, женщины притихли. Но еще некоторое время всхлипывал чей-то одинокий голос, но и его оборвали…

Приходили и уходили люди, шептались, двигались, неслышно ступая, меняли свечи.

Под потолком горела голая лампочка и не было сил сбросить оцепенение и выключить ненужный, раздражающий свет.

Посидев часа два, Пашка вышел во двор.

Тотчас со скамейки у забора встал серьезный незнакомый дядька здоровенного роста с несоразмерно маленькой головою и направился к нему. «Покупатель» – сразу же догадался Родионов, приметив в руках у незнакомца крохотную, величиной с женский редикюль, сумочку.

– С Марьей Федровной почти договорился, почти договорился, – напирая на слово «почти» и теребя в громадных лапах свой редикюль, начал покупатель.

– Ну и что? – сухо спросил Родионов.

– Ну и… – дядька запнулся и почесал голову, облепленную редкими белесыми волосами. – Не успели, в общем оформить, если быть честным… Кто ж знал? А вам-то теперь все равно, честно говоря, дом не нужен… – заглядывая Пашке в глаза канючил он. – А в отпуск когда, к примеру, с детишками, ради Бога! И комнатку приготовим, если быть честным, и молоко, если что…

Как же, подумал Пашка, и комнатку, и молоко. Было что-то тягостное в этом коротком разговоре, подавляла громадность дядьки и очень раздражало то, что при такой толстой фигуре у него был такой жалобный тонкий голос. Родионов поморщился, и дядька тотчас среагировал:

– Могу завтра подойти…

– Ладно, – сказал Родионов. – Завтра так завтра. Мне и вправду дом ни к чему. После приходите, потолкуем.

– Сочувствую, если быть честным… – погустевшим голосом, в котором сразу появилась уверенная бодрость, прогудел дядька. – Если что помочь, я тут, на подхвате. Имей в виду.

Пашка вышел за сарай, долго глядел в открывшееся чистое поле. Что-то смутно тревожило его душу. Прислонился спиною к старой поленице дров, присел на корточки и оцепенел. В этом углу ветра не было, осеннее солнышко светило косо и грустно. Мирный благословенный уголок. Он вспомнил вдруг, что это ведь было когда-то его любимое место, где он часами мог возиться в песке, забывая о времени, обо всем на свете. Это был уголок, защищенный от ветров, он первым прогревался после долгой зимы, подсыхал, когда еще в поле полно было снега. Тут дольше всего держалось лето.

Возле каждого крестьянского дома всегда есть такое место, такой уютный закуток. Куры любят вырыть здесь ямки и дремать на солнышке, кот выходит сюда полежать и вполглаза понаблюдать за тем, что происходит вокруг. Да и сам хозяин с удовольствием строгает здесь что-нибудь, мастерит топорище, прищуриваясь, ухмыляясь неведомо каким приятным созерцательным мыслям. Есть все-таки на земле уголки, где время замедляет свой ход, ленивеет, течет благодушно, отдыхая от бешеного своего бега, а иногда и вовсе останавливается и даже начинает двигаться вспять.

Отчего же так грустно человеку возвращаться туда, где когда-то он был счастлив и покоен?!

Всю ночь Родионов со старичком по имени Павлин из соседнего села Спас, меняясь, читали над гробом Псалтирь. Родионов от непривычки к церковнославянскому часто сбивался, путал ударения, и тогда Павлин, дремлющий на скамейке у печки, приоткрывал глаза и строгим голосом поправлял его. Похоже, Псалтирь старик знал наизусть.

Утром прибыл из той деревни священник, отслужил краткую панихиду.

Сашки, выклянчив полтора литра аванса, отправились с утра рыть могилу, но упились и не успели к условленному времени. Пока они отсыпались под липой, Родионов еще целый час долбил землю сам.

И весь этот день его донимало и мучило ощущение какой-то роковой раздвоенности чувств, словно он выбился из нужного ритма, ступает не в такт, делает совсем не то, что нужно делать в таких случаях. Когда проспавшийся Сашка заколачивал обухом гвоздь в крышку, душою Родионова владела вялая и тупая аппатия. Не раз он наблюдал, присутствуя на чужих похоронах, что этот момент близкие люди переживают особенно остро, падают в обморок и рвутся с воплем из рук окружающих, а у него сейчас даже слезы не выступило из глаз, лишь накатывала досада от того, что под неловкими хмельными ударами топора гвоздь начал гнуться, распарывая голубенький ситец обшивки. Сашка долго возился с согнутым гвоздем, пытаясь выпрямить его лезвием топора, потом так же долго искал клещи, выдирал этот гвоздь и заколачивал другой. Родионов стал глядеть в небо. Трудно было отвести взгляд от напоенных холодным солнцем белых облаков с резкими темными краями…

Потом он рассеянно посмотрел по сторонам, увидел нескольких старушек, какого-то незнакомого деда, опирающегося на самодельную палку, чуть подальше прохаживался меж старых могил покупатель… Одна из старушек вытащила из рукава белый платочек, промокнула веки и, аккуратно сложив, снова спрятала платочек в рукав. «Надо все-таки Южакова напечатать», – решил вдруг Павел, вспомнив, что поэт Южаков тоже выхватывает носовой платок из рукава…

«Как дико и чуждо смотрелась бы здесь Ольга в своем изумрудном платье… Существо из далекого, другого мира. Которого, быть может, и нет в реальности…»

Гроб уже опускали на веревках, и Сашка со злыми глазами громким шепотом цыкал на другого Сашку, на что другой Сашка такими же злыми глазами зыркал на ругавшегося и напряженно скалил зубы, подняв, словно лошадь, подрагивающую верхнюю губу. Застучали комья глины, но и теперь Родионов не ощущал ничего особенного. Деревянная бесчувственность… А через минуту пришло страшное облегчение от того, что яма, наконец-то, была засыпана песком.

Когда вернулись в дом, та же заботливая рука снова протянула ему чарку. Сашки, с разрешения Родионова, унесли связанного визжащего поросенка из сарая, чтобы заколоть его. Соседи разобрали заполошных, разлетевшихся по курятнику кур. Пашка ходил и раздавал добро – железные вилы, чугуны, топор, пилу, дрова…

– Берите все. На помин души тети Марии, – приговаривал он каждому, вручая очередную попавшуюся на глаза вещь.

И повсюду за ним неотступно следовала громадная, чувствуемая боковым зрением фигура покупателя и всякий раз, при передаче очередной хозяйственной вещи, неодобрительно крякала и шумно вздыхала.

Потом были поминки. Поздно вечером, силой выпроводив раскричавшихся, недобравших своего, Сашков, Родионов свалился на кровать и уснул.

Еще почти целую неделю пришлось прожить ему в доме тети Марии, пока оформлялась купля-продажа, пока раздавал он соседским женщинам жалкие остатки добра тети Марии.

По вечерам он растапливал печку и долго глядел в огонь остановившимся взором. Ему казалось, что он не думает ни о чем, а на самом деле, спохватившись в ту грустную минуту, когда угли начинали уже покрываться сизым пеплом, он осознавал вдруг, что весь вечер думает об Ольге…

Каждое утро приходил покупатель. Наконец-то Родионов запомнил, как зовут этого покупателя – Ефим Фролыч Пентеляк.

Ефим Фролыч кое-что отстоял, спас от раздачи – посудный застекленный шкаф, старый пустой сундук, который он упорно называл по-своему – «рундук», и перину… Перину Пашка хотел оставить себе, но заглянув в скорбные глаза Пентеляка, пощадил его жадность.

Взял он себе на память только потемневший от времени серебряный подстаканник, демонстративно не обращая внимания на обидчиво отвернувшегося к окну Ефима Фролыча. Какое-то почти родственное чувство стал он испытывать к этому человеку, который будет жить в его родном доме.

При расчете, однако, произошла небольшая заминка. Часть денег Ефим Фролыч недодал, сославшись на то, что они в обороте, и что, дескать, при первой возможности… Он расстегивал свой ридикюль и тряс его перед Пашкой, показывая, что там абсолютная пустота. Но Родионов уперся на этот раз крепко и, поспорив два часа, Пентеляк все-таки полез за пазуху и возместил недостающее. При прощании приглашения «на молоко» не возобновил, и Родионов пожал ему руку и отправился в обратный путь.

Идя к автобусу через поле, он вспоминал, с какой неохотой отдавал ему деньги скаредный Пентеляк, и не мог избавиться от ощущения того, что понапрасну обидел человека.

Глава 7
Пентюхи

До отправления поезда оставалось еще два часа и Родионов, походив по вокзалу, обсмотрев все три киоска до самых последних мелочей, остановился посреди зала ожидания. Больше смотреть было решительно нечего, да и товары, выставленные для продажи были знакомы и малоинтересны – «Сникерс», жвачка, брелоки, презервативы, сигареты…

Пахло сырой известкой и краской. У стены тесно сдвинуты были длинные деревянные скамейки, изрезанные ножами и покрытые белой пылью. Высокие козлы стояли у стены, на их железных перекладинах дремали голуби. Два солдата щелкали у окна семечки, провожая взглядами всякую женщину, проходящую мимо…

Почувствовал дорожную скуку, Родионов направился в конец зала ожидания, где крупными буквами написано было над входом: «Ресторан». Когда-то он любил эти дорожные рестораны, где можно было незаметно скоротать время в разговоре с каким-нибудь бородатым геологом или многоопытным командированным толкачом-снабженцем. Люди иной раз попадались интересные и успевали за очень недолгое время рассказать нечто главное и существенное о себе и о своей жизни. Разговор обычно сопровождался поглядыванием на часы, собеседник делал паузы и прислушивался к объявлениям, невнятно и гулко звучавшим по радио, торопился закончить рассказ, чтобы не опоздать на поезд, а потому не было в расказе его ненужных и обстоятельных длиннот. Торопливо допив посошок, он жал руку, подхватывал свой рюкзак или саквояж и, с сожалением глянув на недоеденный антрекот, подмигнув, исчезал за стеклянной дверью. Он и не знал о том, что рассказ его уже лежал в памяти Родионова, от него отсекалось все лишнее, банальное и расхожее, он препарировался, разглядывался со всех сторон и две-три драгоценных крупицы чужого опыта бережно укладывались и хранились до поры до времени, превращаясь уже в собственный опыт сочинителя Павла Родионова.

Ресторан в этот час был пуст, только в углу у окна о чем-то мирно беседовали два обывателя, установив локти на скатерть и сблизив головы. Павел прошел к соседнему столику и уселся. Скоро появился откуда-то из кухни человек с заспанным лицом, в белой служебной куртке с какой-то ветошью, торчащей из замызганного оттопыренного кармана.

– К ним вон садись, – сказал человек, проходя мимо Родионова и направляясь к беседующим обывателям. – Зачем лишний раз скатерть зря трепать…

Скатерть действительно была затрепана весьма основательно, и Павел, покосившись на ржавые застарелые разводы, молча перебрался за соседний столик.

– Пей! – пододвинув рюмку и косо глянув на Павла, сказал мужик постарше, с изрезанным крупными морщинами, загорелым до красноты лицом и совершенно белой полосой лба над бровями. Кепка его лежала тут же на краю стола.

Приятель его, вихрастый малый с пожелтевшим старым синяком под глазом уперся щекой в подставленный кулак, пригорюнившись, глядел на Родионова. Очевидно ему было интересно понаблюдать, как человек будет пить.

– В дороге не пью, – сказал Павел. – Спасибо.

– Твое дело, – отозвался мужик и, поморщившись, потрогал засохшую ссадину в углу рта. После этого равнодушно вовзвратил рюмку своему молодому приятелю.

– Ну, будем, – сказал тот и выпил.

Пожилой тоже выпил, поборолся с судорогой в горле и тотчас, еще не отдышавшись, добавил:

– По второй?

– Йес, но проблем! – сказал вихрастый и налил.

Выпили снова. Павла Родионова они, по-видимому, совершенно забыли.

– Я могу бутылку выпить и ничего, – похвастался молодой, отдышавшись. – Я однажды выпил на свадьбе бутылку и отрубился.

– Морду не набили на свадьбе-то? – спросил мужик и снова потрогал пальцем ссадину на губе. – Мне однажды набили…

– Мне в поезде однажды набили, – сказал парень. – Подошли и говорят с понтом: «Ты че, в натуре?» А я говорю: «Да бросьте вы, ребята…» А один говорит: «Че ты тут выступаешь, сука?» Я говорю: «В чем дело? Но проблем…» А этот, маленький – тыц мне в морду. Я бежать, а они за мной… Почти всю морду в тамбуре расхерачили… Я потом их искал по всему поезду…

– А ты не встревай, – посоветовал мужик. – Иди себе мимо…

– Нет смысла, – ответил вихрастый, – все равно могут морду набить.

– Это верно, – заметил мужик. – Тут как повезет кому. Мне однажды в магазине морду набили. В овощном, вот что самое неприятное. Я в овощные никогда не хожу, а тут сам не знаю зачем пошел…

– Судьба… Судьбу не объедешь.

Снова подошел тот же официант, пошелестел блокнотиком.

Молодой сунул руку в карман и сказал:

– Водки еще грамм триста, салатик какой-либо легкий, хлеба…

– Все? – спросил официант брезгливо.

– Пока все, – сказал мужик, – там посмотрим…

Официант ушел.

– Мне кофейку! – запоздало крикнул ему вслед Родионов.

Официант не оборачиваясь дернул плечом, давая знать, что заказ принят.

– Зря ты хлеб заказал, – укоризненно заметил мужик. – Они и так обязаны приносить…

– Ладно, – сказал парень. – Давай-ка лучше выпьем. Тебя как звать-то?

– Толян, – сказал мужик. – Знакомились уже.

– А меня – Женя… Запомни.

– Тогда за знакомство.

Подошел официант, поставил на стол графинчик с водкой.

– Выпьем свежака, – предложил Женя.

– Давай, – согласился Толян и убрал кепку со стола к себе на колени.

Налили водки из графинчика, выпили.

– Горькая, – сказал Женя.

– На то и водка.

– Вспомнил! – хлопнул вдруг Женя ладонью по столу. – Мне однажды в парке морду набили. Подошли трое. «Дай, – говорят, – чирик…» Я говорю: «Нету, ребята, бросьте вы…» А один говорит: «Ах ты, сука, ты че, грит, меня ударил?..» Я говорю: «Вы че, ребята, перепутали, в натуре…» А он мне в рыло – тык! Я бежать…

– Догнали?

– Йес. Натурлих… В том-то и дело, – сказал Женя. – Догнали и в подрыльник…

– Не надо было встревать, – сказал мужик рассудительно. – Шел бы себе мимо…

– Не повезло, – объяснил Женя. – Тут уж как повезет…

– Да-а, – сказал Толян и нахмурился, – Судьба, от судьбы не уйдешь. Мне однажды на свадьбе морду набили. В деревне. Я нарезался, дал в морду одному, а их шобла. Налетели человек пять, все рыло разбили… Пиджак разорвали. Польский. Клетчатый такой пиджак, не мялся. Я его за бутылку у друга взял…

– Пьяный был? – спросил Женя.

– Не понял?

– Ну на свадьбе пьяный был?

– Практически в отрубе, – признался Толян. – Сахаровки нарезался. Она пьешь-пьешь, вроде трезвый, потом как ударит по мозгам… Трезвый вроде, а ничего не помнишь потом…

– Хорошая! – оценил Женя. – У меня бабка гонит. Действительно бьет по мозгам. Бегаешь, бегаешь полдня, а назавтра хер что вспомнишь. Друзья потом расскажут, обхохочешься… Я украл у нее как-то три литра…

– Хохлы отлично гонят, из буряков… – Толян достал из кармана круглое зеркальце, поглядел на ссадину, затем поплевав в ладонь, пригладил волосы.

– Для себя, конечно…

– Мне один хохол продал бутылку, я ее на автостанции разбил.

– Жалко, – посочувствовал Женя. – Это очень жалко.

– А, – Толян махнул рукой, – вмажем?

– Давай, – сказал Женя. – Только мне теперь в фужер налей.

Подошел официант с салатом из капусты и с граненым стаканом кофе для Родионова.

– Хорошо пошло, – сказал Женя. – Хорошая водка. Посольская.

– Я однажды нарезался этой «посольской»! – вздохнул Толян. – А может и не «посольской», кто его знает. Ноль семь бутылка.

– На свадьбе? – спросил Женя.

– Да нет. Что ты заладил «на свадьбе, на свадьбе…» В компании одной.

– А-а, – сказал Жена. – Извиняюсь. Я не понял сразу…

– Года два назад в компанию попал… Как пошел кидать, развезло…

– А те что?

– Что, что?! – рассердился мужик. – Видишь, нос перебит. Они из зоны, оказывается, все…

– Я на зоне не был, – с сожалением сказал Женя. – У меня кореш на зоне сейчас, три года дали. Ни за что. Практически ни за что.

Подошел официант, поставил на стол тарелку с хлебом и новую бутылку.

– Что-то мне не нравится этот гад, – сказал Толян, пристально глядя в спину уходящего официанта. – Мутный.

– Скользкий, – согласился Женя.

– Дать бы ему в рог.

– Я бы лично ему в морду дал, – сказал Женя.

– Налей-ка, – сказал Толян, доливая водку в фужеры.

Выпили водки.

– Подозрительная водка какая-то, – сказал Женя. – Слабая какая-то…

– Разбавил, сука, – догадался Толян. – Дать бы ему в рыло.

– Повяжут, – предупредил Женя. – У меня кореш начистил одному харю, три года дали. Практически ни за что. Тот в больничке повалялся, кость срослась, зубы вставил, теперь гуляет на воле с бабами. А кореш там парится, вот что обидно…

– Я ему в рыло дам, – упрямо повторил Толян. – А ты у него еще хлеб заказываешь. Сам должен был на цырлах принести.

– Три года.

– Ничего, я-то отсижу, выйду, но рыло ему точно набью сегодня… Он мне за козла ответит.

Родионов отпил один глоток кофе, поперхнулся и встал.

Оба в упор поглядели на него.

– Ты куда? – спросил мужик и положил на стол кулаки. – Не договорили, кажется…

– Пойду блевану, – нашелся Пашка. – Скоро вернусь.

– Возвращайся, – сказал Женя. – Сумку оставь. Мы покараулим…

– Йес, – кивнул Родионов, набрасывая сумку на плечо. – Но проблем. Чао.

На этот раз поездка его была куда безопаснее и комфортабельнее. Он ехал в купе, с приличными мирными соседями. Рядом с ним сидела некрасивая пожилая баба с корзиной яблок. В купе стоял бодрый и свежий запах антоновки. Напротив разместились молодая женщина, учительница младших классов и непьющий господин с длинными носом и глубокими залысинами.

Господин год назад навсегда бросил пить, а потому был невыносимым резонером. Еще очень досаждал его мятый, нелепой и дикой расцветки галстук… Они беспрерывно спорили с учительницей о воспитании детей, причем длинноносый оказался сторонником самых жестких и суровых мер, вплоть до наказания розгами.

– Но позвольте, – ужасалась учительница, – ведь они же еще маленькие, третьеклашки…

– Сечь, сечь и еще раз сечь! – настаивал господин, прихлопывая ладонью по столику. – Ломать рога, пока они еще молочные. Пока не окостенели…

«Восьмой этаж, третий подъезд», – думал Родионов, краем уха прислушиваясь к педагогическому спору. Восьмой этаж, третий подъезд… Это знание его утешало, и душою овладевала уверенность, что теперь-то все устроится.

Все ближе и ближе становилась Москва, все чаще за окном проплывали дачные участки, на дальних краях которых тесно жались друг к другу трех и даже четырехэтажные кирпичные дворцы, почти все еще недостроенные.

– Боятся, сволочи, – выругался плешивый, с прищуром глядя на красные особняки. – А удобненько стоят ведь. Кучно…

Потом потянулись бетонные заборы, исписанные ругательствами и непотребствами, разбитые корпуса кирпичного заводика, судорожные конструкции из железа, показалась мокрая пустынная платформа безвестной подмосковной станции. Поезд дернулся и остановился. И странное видение открылось за окном – посередине сырой ветренной платформы действовали два мужика. Один, сурово сдвинув брови, что-то наигрывал веселое на гармошке, другой же, постарше, очевидно почувствовав на себе внимание всего поезда, пьяно топал, думая, что пляшет. Он высоко поднимал авоську, набитую пустыми бутылками и топал, топал одной ногою, стараясь своим нелепым башмаком непременно попасть в самую середину лужи. Ему нравилось, как разлетаются во все стороны грязные брызги, залепливая ему штанины. Он что-то выкрикивал неразборчивое, широко и косо открывая улыбающийся щербатый рот.

– Русь воюет с логикой! – прокомментировал резонер, кивнув в сторону артистов. – Не люблю провинцию. Когда в поезд садились, на станции видел – из ресторана двоих выводили. Морды расквашены у обоих, глядеть жутко… Официант им, видишь, не понравился… Пентюхи!

– Кретины! – устало и зло выругалась женщина с корзиной антоновки. И Родионову стало жаль ее. За ту неудавшуюся тусклую жизнь, которая наверняка была истрачена на такого вот плясуна, беззаботного и пьяного мужа… Женщина была рябая и умная.

А те двое все так же, не меняя выражения круглых, свекольного цвета лиц, маячили под дождем на осеннем ветру посередине пустынного голого перрона. Поезд тронулся и двинулся к Москве, а они уплывали на своем перроне вглубь России, продолжая играть и плясать, уже не обращая внимания на уезжающих зрителей, уже только ради собственного каприза и удовольствия.

– Сечь, сечь и еще раз сечь! Нещадно! – настаивал попутчик, поднимаясь с места и снимая с третьей полки свой аккуратно сложенный дождевик. – Нещаднейше, уважаемая Вера Васильевна…

Он встряхнул плащ, намереваясь его надеть, определяя, где верх, где низ, и тут из внутреннего кармана плаща неожиданно хлынул поток цветных открыток, рассыпался по столику, по коленям учительницы, по полу…

Учительница закричала страшным голосом, вскочила с места, отряхивая юбку.

Пашка кинулся было помочь, но глянув на эти открытки, отдернул руки, густо покраснел и, схватив сумку и куртку, бросился вон из купе.