Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

Глава пятая
ПРИГОВОР НАРОДА

На временно оккупированных землях гитлеровцы вводили режим жесточайшего террора, стремились запугиваниями, арестами и расстрелами сломить волю советских людей к сопротивлению захватчикам.

Появились разного рода комиссариаты и рейхскомиссариаты, возглавляемые рейхскомиссарами, комиссарами, гаулейтерами, появились наместники – и все они вместе, и каждый в отдельности имели специальные задания от гитлеровской верхушки по организации истребления мирного населения. Им давались неограниченные полномочия и вверялись средства массового уничтожения людей.

Гаулейтеры и прочие доверенные лица самого Адольфа Гитлера из кожи лезли вон, чтобы жестокими репрессиями и физическим уничтожением сотен тысяч людей вызвать не только новую благодарность шефа, но и положить солидные суммы на свои тайные счета в швейцарском банке.

Один из таких особо доверенных фашистов и личных друзей фюрера – Вильгельм фон Кубе – прочно, как он полагал, поселился в столице Белоруссии – городе Минске. Здесь ему отремонтировали трехэтажный особняк – один из немногих уцелевших домов, и он, рейхскомиссар Вильгельм фон Кубе, приехал сюда со всей своей семьей на постоянное жительство. Семью его составляла жена Ядвига и трое детей.

Рядом с особняком разместился генеральный комиссариат. Как раз то самое главное учреждение, которое призвано было осуществлять планы гитлеровского фашизма на землях оккупированной Белоруссии.

Рейхскомиссар аккуратно каждое утро являлся на службу, и чиновники комиссариата трепетали перед ним. Они знали – Кубе сильная личность. Он без колебаний выполняет все, что предписывает ему «вершитель судеб». Фон Кубе любил наводить страх на сослуживцев. Ему нравилось, что его боятся. Он старался быть суровым и грозным. Походка, жесты, мимика, взгляд были хорошо отработаны. В разговоре он был резок, лаконичен, подозрителен, суров и непроницаем.

Пусть говорят о нем, как о звере. Ему это льстит, может быть, этот слух дойдет и до фанатиков партизан, пусть и они трепещут перед могуществом рейхскомиссара, пусть знают, что он их будет вылавливать, расстреливать и вешать.

Так думал фон Кубе, сидя дома, в своем рабочем кабинете. Он уже собирался в спальную, когда раздался телефонный звонок прямой связи с Берлином.

– Рейхскомиссар фон Кубе слушает! – произнес он, прилаживая трубку к уху и поудобнее устраиваясь в кресле.

– Господин фон Кубе? – раздалось в трубке. – Хайль! Приготовьтесь к разговору с фюрером.

– Кубе слушает… – повторил рейхскомиссар, вставая.

– Соединяю, господин Кубе, говорите, – снова проскрипела трубка.

Но фюрер не торопился с разговором, и фон Кубе ждал… Он привык к этим тревожно-радостным минутам ожидания. Вот еще секунда-две, может быть три, и он услышит такой дорогой ему голос старого друга. Ведь в прошлый раз эти секунды ожидания так вознаградили его – он был вызван в Берлин… Посетил фюрера, и вот… Это же что-то да значит: из рук фюрера получить «железный крест»! Конечно, Адольф излишне актерствует, но терпимо… Вот и сейчас… выдерживает паузу.

В трубке послышался хриплый голос фюрера:

– …и наконец надо покончить с партизанами. Я требую… Стрелять каждого русского, стрелять при малейшем неповиновении…

– Мой фюрер, мой фюрер! – пытался вклиниться в разговор фон Кубе.

Но прервать лающий фейерверк фюрерских слов не удавалось.

– …эти фанатики большевики презирают смерть… они ничего не страшатся, потому что мы не жестоки с ними… Они организуются в партизанские отряды и поджигают наши склады, взрывают эшелоны, убивают солдат, проливают немецкую кровь…

– Мой фюрер, я… – безуспешно пытался вставить свое слово Кубе. «Видимо, опять неудача на фронте», – думал он.

– …истреблять, всех, всех истреблять!

– Но, мой фюрер, мною делается все – расстрелы, голодные блокады, концлагеря… Я уничтожу все живое здесь… все живое!

А в трубке продолжался хрипящий крик:

– Запомни, Вильгельм, на тебя смотрит Германия… Уничтожить полтора миллиона белорусов, два миллиона… Запомни, два миллиона!.. Чтобы некому было идти в партизаны… два миллиона! Два!

На этих словах разговор закончился, но фон Кубе еще долго не решался положить трубку и отойти от телефона.

Зашторенные окна особняка отгораживали гаулейтера от звездного неба теплой августовской ночи, которая, как родная мать, прикрывала славных сыновей Белоруссии, поднявшихся на защиту своей земли.

Фон Кубе подошел к висевшей на стене карте, посмотрел на очерченные красным карандашом партизанские районы, взял черный карандаш и всюду поставил кресты. «Им всем здесь конец!» – процедил он. Резким движением снял телефонную трубку:

– Коменданта города!

– Слушаю вас, господин рейхскомиссар! – послышался полусонный голос коменданта.

– Господин Айзер! Немедленно, завтра же, организуйте рытье рвов за городом. Ширина – три метра, глубина – три, длина – триста – четыреста!

– Прикажете использовать солдат гарнизона, господин рейхскомиссар?

– Нет! Население и пленных! Использовать и там же оставить!

– Но, господин рейхскомиссар, для такой операции у меня сил мало.

– Соединитесь с Эдуардом Штраухом. От моего имени скажите, чтобы он был готов выполнить приказ в любую минуту.

Фон Кубе «входил в роль». Черные замыслы, роившиеся у него в голове, обретали конкретность страшных дел. Надо было видеть, как изменилось выражение его лица. При разговоре с Гитлером оно было безоблачным и радостным, а сейчас – сам демон мог бы позавидовать его надменности и злобе. Ответив на несколько вопросов коменданта города, фон Кубе продолжал:

– Сгонять и расстреливать. Сбрасывать в рвы всех!.. И живых. Именно живых! Засыпать землей и укатывать танками. Я лично прослежу за этим. Пусть у всех стынет в жилах кровь. Запомните – беспощадность!

Фон Кубе положил трубку, посмотрел на часы и вышел. По дороге он заглянул в детскую, посмотрел на мирно спавших детей и на цыпочках вошел в свою спальную.

Овчарка Люмпе прижала торчавшие по-волчьи уши, завиляла хвостом, подошла к хозяину и лизнула ему руку. Собака, приученная охранять гаулейтера, давно ждала его. Она внимательно прислушивалась к его голосу, когда он говорил по телефону, и пыталась определить настроение хозяина. Это была особенная собака. Когда он выходил из спальни в кабинет, в столовую, уходил в комиссариат, овчарка ложилась возле его кровати на ковер и никого не впускала в спальню. Она могла там броситься на любого вошедшего. Даже дежурного офицера, проводившего у дверей спальни дни и ночи, овчарка встречала грозным рычаньем, когда он приоткрывал дверь в спальную комнату фон Кубе.

Правда, Люмпе пропускала в спальню еще Жанину, девушку-прислугу, убиравшую там и жившую в особняке.

Когда фон Кубе лег в постель и укрылся одеялом, Люмпе подошла к его кровати, остановилась и ждала, пока рука хозяина скользнет по ее голове, потреплет за ухо и погладит шею. Лишь после этого Люмпе считала себя вправе умоститься возле кровати на ковре и дремать, чутко настораживая уши на малейший шорох в доме.

…Когда фон Кубе начал осуществлять свои злодейские планы – он уже подписал себе приговор.

Его радость и восхищение, его крики «браво» во время шествия танков по заживо засыпанным землей людям заставляли содрогаться даже бывалых эсэсовцев.

Белорусский народ в лице своих верных сынов и дочерей не мог простить этих злодеяний и осудил фашистского палача.

«Смерть палачу!» – грозно гремело в тысячах партизанских отрядов.

«Смерть палачу!» – отдавалось грозным эхом в сердцах миллионов.

Об этом приговоре стало известно всем. В том числе и самому Кубе. Он не на шутку перепугался. Сменил свою личную охрану, проверил прислугу, а потом учинил повальные обыски и аресты в городе. Усиленные отряды эсэсовцев рыскали по селам и городам, по лесам и перелескам – ловили партизан. Ставка фюрера разрешила фон Кубе снимать с эшелонов маршевые дивизии, направлявшиеся на восточный фронт, и бросать их на поимку партизан.

Панический страх перед действиями народных мстителей охватывал всех оккупантов. Но фон Кубе старался показать, что он никого не боится. «Партизаны боятся меня», – говорил он.

А тем временем в партизанских бригадах составлялись и обсуждались самые смелые планы исполнения народного приговора. Обсуждался в бригаде Димы и план Хатагова. Он коротко изложил его Кеймаху и недавно прибывшему в бригаду отважному партизану Федорову.

– Нам известно, – сказал Хатагов, – что Кубе каждую неделю смотрит фильмы в минском кинотеатре. Надо выследить его, все рассчитать, подложить мину и взорвать театр вместе со всей сворой Кубе.

– План заманчивый, – поддержал Хатагова Кеймах. – Кубе действительно часто бывает на просмотрах кинофильмов. Но в этом плане таятся тысячи «но»… И первое «но» – кто подложит мину? Есть ли такой человек?

– Есть. Николай Похлебаев. Он – директор кинотеатра.

– Да. Но за ним наверняка усиленно следят.

– Я с ним связан через нашу подпольщицу. Мы предварительно говорили.

– Что ответил Похлебаев? – спросил торопливо Кеймах.

– Он согласен, – спокойно ответил Хатагов. – Но надо встретиться и обговорить все до мелочей. Он ждет встречи с нами.

– Ну, если так, то принимайся за дело, Дядя Ваня, – решил Кеймах. – А что скажет Федоров?

Федоров, отличавшийся быстрым умом и поддерживавший самые рискованные планы, одобрительно кивнул, а потом заметил:

– Может быть, следует еще какие-нибудь варианты придумать? На случай провала…

Хатагов улыбнулся и не без лукавства сказал:

– Лучший вариант – украсть Кубе и повесить его на осине. А если говорить серьезно, есть еще один надежный план – взорвать гаулейтера в его рабочем кабинете. – Хатагов помолчал немного и продолжал: – Есть у Кубе прислуга Галя. Я ее лично не знаю, но Похлебаев считает девушку очень способной и обязательной.

– Давайте обсудим…

Вскоре после обсуждения Давид Ильич Кеймах, выполняя приказ, перелетал линию фронта и трагически погиб в неожиданно загоревшемся самолете.

* * *

Елена Мазаник – Галя – послала свою сестру Валентину в бригаду Димы разузнать кой о чем. Сама же стала еще «ласковее» к детям палача, обходительнее с фрау Ядвигой и с охраной. Стала общительнее со всей прислугой. Она старательно убирала кабинет фон Кубе, прислуживала ему. Постаралась закрепить свою «дружбу» с овчаркой Люмпе, которая в общем-то на нее никогда не лаяла.

Но однажды утром, перед уходом в комиссариат, ставший крайне подозрительным фон Кубе вызвал Галю в свой домашний кабинет. Он сидел за рабочим столом с суровым и грозным видом.

– Слушаю вас, господин генерал, – чуть слышно произнесла Галя. Она остановилась, как всегда, в двух шагах от фон Кубе, пытаясь догадаться о причине вызова. «Что могло произойти? – задавала она себе вопрос. – Может, заметил, что я две сигары у него взяла для охраны?»

Но строгий и сдержанный голос Кубе прервал ее мысли:

– Фрау гросс Галина, как ты поступишь, если большевики-партизаны предложат тебе большую сумму денег или золото за мою голову? Убила бы меня? – Фон Кубе поднял на Галю густые нахмуренные брови, из-под которых в упор смотрели на нее холодные глаза рейхскомиссара.

Галя окаменела. Только страшная мысль кольнула сердце: «Неужели меня предали? Кто?»

– Тебя спрашиваю, – слегка повысил голос Кубе.

Не ожидая такого оборота, Галя испуганно смотрела в глаза рейхскомиссара и молчала. А мысль лихорадочно работала: «Надя? Черная? Таня? Кто из них в гестапо?»

– Почему молчишь? – начинал злиться фон Кубе. – Ты хочешь убить меня? Ты партизанка?

«Он все знает. Надя. Надя – шпионка».

– Отвечай!

Он достал пистолет и, подавая ей, истерически кричал:

– На, стреляй, убивай меня! Убивай!

«Какой момент, – мелькнула мысль, – но вдруг не заряжен? И сил нет».

Галя закрыла лицо руками и заплакала. Всхлипывая, прерывающимся голосом говорила:

– Как можно такое, господин генерал, как можно…

– Гросс Галина-а! – послышался плач ребенка.

«Это Вилли, младший сын генерала, – осенила Галю мысль. – Он меня спасет от этого ужасного взгляда».

Через секунду вбежал Вилли со слезами на глазах и бросился к Гале.

Фон Кубе быстро спрятал пистолет.

Галя собралась с силами, немного овладела собой, взяла Вилли на руки:

– Ну, что случилось? Не плачь, не плачь, мой милый!

Вилли капризничал. Он обхватил руками шею Гали:

– Котенок убежал, он сидит на дереве, достань мне котенка, гросс Галина, доста-ань!

– Не плачь, сынок. – В кабинет торопливо вошла встревоженная фрау Ядвига и, не понимая, что произошло, попыталась взять сына к себе на руки. Но тот еще сильнее прижался к Гале и начал кричать еще громче. Галя стояла и плакала вместе с ним.

Фрау Ядвига истолковала все по-своему – Галя была молода и красива, и Ядвига замечала иногда, что ее муж слишком пристально смотрит на Галю. Ядвига подошла к мужу, положила ему на плечи свои красивые руки и спросила:

– Что с тобой, ты расстроен? Извелся совсем. Отвлекись немного… Я пойму тебя, милый, пойму. Пожалей себя, мой дорогой.

Багровый Кубе посмотрел на нее и, успокаиваясь, проговорил:

– С ума сойдешь со всем этим…

Фрау посмотрела на Галю и на Вилли:

– Гросс Галина, поймай Вилли этого котенка – все равно покоя в доме не будет…

Обрадованная, прижимая к груди, как родного, капризного Вилли, Галя выскочила из кабинета и побежала ловить пушистого котенка, который, спасаясь от своего маленького мучителя, забрался на самую верхушку тополя. Она все еще дрожала от страшного кошмара, пережитого ею наяву. Галя прогуливалась с мальчиком по саду, разговаривала с ним, забавляла, а сама отдавалась своим тревожным мыслям.

Что могло произойти, если бы в кабинет не вбежал Вилли? Она могла вцепиться в отвратительную физиономию Кубе и была бы уничтожена. Она, Галя, решившая, что Кубе все знает, могла наговорить ему невесть чего, обозвать палачом и умереть. «А может быть, он испытывает меня и ему ничего не известно? – ухватилась она за мысль. – Правда, почему я так думаю? Если бы он все знал – я уже сидела бы в гестапо».

Одно предположение сменялось другим, но ни к какому выводу она прийти не могла. «Но это странное поведение Нади?» – думала Галя.

Ей вспомнился случай, когда Надя проходила по улице с букетом цветов. У окна стоял адъютант гаулейтера, и Надя помахала ему цветами. А ведь Надя говорила, что является резидентной партизанской бригады. Она однажды предлагала Гале много марок за убийство фон Кубе. Предлагала его отравить.

«Тут что-то не так, – думала Галя. – И разговор, начатый со мною гаулейтером в кабинете, может закончиться в гестапо».

Галя вспомнила, как старый портной, коммунист Михаил Карлович Кумыш, познакомил ее с Паулем Кабаном – шеф-поваром офицерского казино при генеральном комиссариате. Этот пожилой недоросток, походивший на пузатую пивную бочку, считал себя чистокровным арийцем. Он был холостяком и страшно сожалел, что фюрер запрещает жениться арийцам на представительницах низших рас. А то бы он предложил Гале руку и сердце.

Этот ариец не предложил ей сердца, но оказал огромное доверие – взял кухонной работницей в казино. Потом Галя понравилась владелице казино – Софи Эрнестовне, упитанной бюргерше, и последняя прониклась к ней симпатией и доверием. Галя тут же воспользовалась этим и, осмотревшись, начала под самым носом Пауля и Софи помогать тем военнопленным, которые были обречены гитлеровцами на голодную смерть. Молодая подпольщица прятала под кухонными отбросами куски мяса, хлеба, сала, которые попадали точно по назначению. В выметавшихся окурках партизаны находили переданные Галей необходимые разведывательные сведения, которые она добывала в казино.

Когда Галю «повысили» по службе – сделали подавальщицей в казино, – она овладела еще одной партизанской профессией: научилась «уводить» пистолеты, планшеты и плащи, которые представители «высшей расы» после рома и шнапса оставляли там. Партизаны-подпольщики выносили ей за это свою особую благодарность.

Галя постепенно воспитывала в себе хладнокровие и решительность настоящей подпольщицы-партизанки.

Когда в особняке фон Кубе провели очередную чистку и уволили девушку Татьяну Калиту за то, что, как показалось гаулейтеру, от нее «за версту несло большевизмом», возник вопрос – кем заменить Татьяну. Фон Кубе лично посоветовался с Софи и Паулем, и те единогласно порекомендовали ему Галю. Чем настойчивее Софи и Пауль уговаривали подпольщицу идти на работу к фон Кубе, тем упорнее отказывалась Галя. Она мотивировала свой отказ тем, что привыкла к Софи и Паулю, полюбила их, как порядочных людей, а идти работать к такому высокому начальству – боится. К уговорам была подключена фрау Ядвига, и в конце концов Галя перешла на работу в особняк. Предварительно она вынуждена была присягнуть в СД и в полиции безопасности на верность Германии. Но Галя была уже достаточно «обстреляна» в борьбе – и решительно пошла навстречу более ответственной, более тонкой и смертельно опасной партизанской работе.

Служа «верой и правдой» гаулейтеру и его семье, она не вызывала никаких подозрений. Таня познакомила ее с Надей Троян, которая предложила отравить или убить фон Кубе. Галя отвергла ее предложение. Вызывало подозрение то, что Надя за это предлагала деньги. Разве своим людям предлагают торгашеские сделки?

Вскоре после беседы с Надей и состоялся этот ужасный разговор с фон Кубе. Беседа с Надей и последовавший за ней разговор с рейхскомиссаром наводили Галю на самые невероятные предположения.

Весь день у нее не клеилась работа, тревожно-мучительные мысли и догадки терзали ее сердце. С минуты на минуту она ждала прихода гестаповцев. Но гестаповцы не приходили, и Галя решила, что арест они перенесли на ночь.

К ее гнетущим мыслям примешивалась тревога за сестру Валю, которая пошла в бригаду Димы для проверки связи и вот уже третьи сутки не появлялась домой. «Может быть, с нею что-либо случилось?» – думала Галя, идя поздно вечером к себе домой.

Нервы были взвинчены до предела. Она переменилась в лице, осунулась, каждый сигнал автомашины отзывался резким замиранием сердца, пугали и шедшие навстречу гестаповцы. Она всю дорогу держалась рукой за щеку, а дома на вопрос хозяйки ответила:

– Адская боль! Подводит меня проклятый зуб.

Но вот – радость. Дома ее ждала Валя. Она бросилась сестре на шею, прижалась к ней. Заметив бледность сестры, спросила:

– Что с тобой? Не заболела ли ты?

Галя упала на кровать и прошептала:

– Кажется, хуже… меня могут выгнать с работы. Потом, потом расскажу, Валюта. – И Галя приложила палец к губам.

Они сели за стол, поужинали, говоря о разных безделушках, о платьях, о модных туфельках и кино.

На другой день, когда в полиции безопасности прослушивали записанный разговор двух сестер – Гали и Валентины, – там не получили никаких улик против Гали. Наоборот, в ее словах о фон Кубе чувствовалась почтительность, а далее разговор шел о платьях, о немецких чулках, о кинофильмах и артистах, и в нем ничего подозрительного уловить не удалось.

К счастью, гестаповцы не могли подслушать другой разговор, за который они отдали бы не одну тысячу немецких марок.

Сидя во дворе, на небольшой скамеечке, Галя и Валентина живо обменивались впечатлениями.

– Как хорошо, Валюта, что ты здесь. Сразу легче стало на душе, лишь тебя увидела. Как ездилось? А ты до конца уверена в Наде?..

– Что ты, родная! Она наша. Ее хорошо знает командир бригады.

– Но у меня возникло подозрение.

И Галя подробно рассказала сестре о разговоре в кабинете фон Кубе.

– Видишь ли, милая, за нами установлено наблюдение. И если бы у полиции безопасности был хоть один процент, хоть сотая доля процента подозрений, нас бы взяли немедленно.

Галя недоверчиво, но с некоторой надеждой посмотрела в глаза сестре.

– Но что же это тогда? Зачем?

– Испытывал! Он, по-моему, хотел запугать, проверял твои нервы. А потом, он хоть и садист, но ты ему нравишься.

– Ой, что-то тут не так. Я боюсь попасть к гестаповцам. Ты принесла яд?

– Да… Но к нему с ядом…

– Я не для него… Для себя… на, всякий случай, Валя.

Сестра с удивлением посмотрела на нее…

– Не смотри так, Валюта… Я ведь на случай, если гестапо… понимаешь?

Долго еще беседовали сестры-подпольщицы о своем положении, успокаивали друг дружку, вздыхали и смеялись.

Закончилась беседа Валиным рассказом о бригаде. Она так красочно описывала молодого, красивого кавказца, что Галя даже спросила, не влюбилась ли она.

– В такого все влюбятся, понимаешь, с первого взгляда влюбятся, – отвечала сестра.

– Чем же он тебе так понравился?

– Всем своим видом, прямым характером. Так и кажется, что он, этот высокий и сильный человек, если захочет, одной рукой схватит за шиворот и положит фон Кубе к себе в карман. Вот клянусь…

– Пока что фон Кубе положил к себе в карман всю нашу Белоруссию, – возразила Галя… – Зажал всех, и этого твоего силача, в свой железный кулак… и нас с тобой в страхе держит…

– Ты его очень боишься?

– Боюсь, но больше ненавижу.

– А ты знаешь, у меня такое предчувствие, что ему скоро крышка…

– С чего это ты взяла, Валька?

– Ты только не смейся, Галя, – ответила сестра, – но я это почувствовала после встречи с Хатаговым.

– Какой же ты молодец, Валюта. Завидую тебе.

– Ну, идем спать!

Дома Валя достала и передала две ампулы с ядом. Галя быстро спрятала их.

– Какой красавец, ах какой красавец, – проговорила, лежа в постели, Валя. – Мечта!

Галя слышала эти слова, но не сочла нужным продолжать дальше разговор, ответив Вале мерным дыханием засыпающего человека.