Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

– Если я что и скажу об этой женщине, то плохого ничего не скажу. Сама по себе она баба сурьезная! Дай бог ей здоровья. И спаси, господи, от дяди ее… Об Алимурзе говорю. Жадюга такой, что из пасти собаки кость вырвет… Если он сам по себе и пятна черного на родне не оставляет, тогда Назиратке прямая дорога в партию эту нашу и проложена…

– Эй ты, собачий сын! – закричал вдруг Алимурза. – Слезай и подойди ко мне! Я тебе заткну глотку… Я с тобой… Ах ты рвань такая… Люди добрые! – загундосил Алимурза, хватая за рукава стоявших рядом людей. – Да какой же я жадюга? Да я, если на то пошло, всей душой за советскую власть… А он, собачий сын, шакал такой… Честного человека…

Но никто Алимурзу не слушал, все хлопали в ладоши почему-то. Мне было и радостно за слова Дзабо, и больно и стыдно, что у меня такой дядя, как Алимурза… Аппе улыбался, и мне стало теплее на душе…

– Дядя – не препятствие! – громко, стараясь одолеть шум, выкрикнул Гайто. – Голосую за Назират. Она доказала своими комсомольскими делами, что достойна быть в партии… Голосую, кто за то, чтобы Назират…

Дальше я не слышала, только увидела, как над головами поднимались руки: сколько их было – разве сосчитаешь… За что такое уважение, чем я это заслужила? Другие своей жизнью и кровью за революцию, за власть Советов заслужили зваться большевиками. А в чем моя заслуга? Это революция и советская власть счастьем меня наделили, человеком назвали… И стыдно стало, что я ничего такого не совершила и не смогла. А в ушах звучали слова Гайто: «Она доказала своими комсомольскими делами…» Что же я такого доказала? Одолела букварь, научилась читать и писать. Поняла, что мне надо учиться дальше. Это верно. «С завязанными глазами счастья не построишь», – часто любил повторять Гайто. Неловко было, когда нам вручали комсомольские билеты в окружкоме, и среди нас не было там ни одного грамотного. Немножко только Умар кумекал. Спасибо Маше, выучила грамоте меня и секретаря нашей ячейки Умара. Да так, что теперь я сама учительница. Открыла Маша во мне такой «талант». Правда, «ученикам» моим – ликбезовцам – от тридцати до семидесяти лет. Среди них и моя мама. Смешно бывает. Читаю им, скажем, стихи Коста, а они рукой машут: дескать, зачем время переводить, и так все сызмальства наизусть знают. Поди, не чужой Коста, из наших краев род ведет. Ты нам и про других умных людей почитай. Что делать? Бегу к Маше или Гайто. Они мне то книжку Пушкина, то Лермонтова дадут, и других писателей тоже… И узнала я, как говорит Аппе, что ничегошеньки-то я и не знаю, дура еще дурой. Но старалась узнать – это верно. Сейчас Маша и Гайто обещают послать меня учиться в город. Но говорят – сперва надо подучиться до пятого класса. Тогда только примут на рабфак. А что такое рабфак и на кого там учат – я и слыхом не слыхала. Не знала и того, сколько знают ученики пятого класса. Таких у нас просто еще не было. Но в город хотелось попасть, страшно, конечно, но хотелось. Только как же Аппе? А что, если вместе в город! Вот было бы здорово!..

И так я размечталась – совсем забыла, что на сходке нахожусь и что с этого часа начинается какая-то другая моя жизнь. Вместе с Аппе в одном ряду. Вместе с Гайто и Машей. И боязно стало: а смогу ли?

Но ведь учить неграмотных, убеждать их подписываться на газеты и журналы – тоже не легко было. Помню, привез Гайто из города гору разных книг, позвал нас, комсомольцев, показал на все это добро и сказал:

– Теперь и у нас будет своя изба-читальня. Заведовать поручим Назират. Книги она любит, а с чем не справится – научим…

С радостью взялась за новое дело. Такой важной себя чувствовала! Выдаешь людям книги, тем же ученикам своим, и наказываешь: «Не пачкайте! Не рвите!..» Приносят люди обратно книгу и рассказывают тебе, что понравилось. Интересно! Но, бывало, и разозлишься, до слез обидно, когда кто-то – не со зла, а по глупости – вырвет страничку-другую на курево…

А еще мы устраивали зиу – как велось в веках. Прослышим, что вдова какая или просто бедный человек собирается себе жилье выстроить, – мы всей ячейкой идем помогать. Глядишь, через неделю-другую домик и готов. Пахать, сено косить, урожай убирать. Разные бывали работы. Школу строили, деревья сажали на улицах, мосты и дороги починяли – все зиу да зиу, всем комсомольским миром. После таких работ всегда танцы устраивали.

И считалась я заводилой. Еще театр в селе устроили. Я играла в «Двух сестрах» Бритаева девушку-сироту Ханысиат, которую похитили изверги. Да что там играла – это ведь было и в моей жизни. В другой пьесе представляла мать. И тут ничего не надо было выдумывать – все будто про нашу жизнь говорилось. Мама даже плакала, когда смотрела. А дома укоряла: «Зачем ты, доченька, напоминаешь мое проклятое прошлое! Зачем напоказ меня выставила? Зачем горем своим хвалишься?..»

И невдомек-то было моей маме, что не горем я хвалюсь, а радостью нынешней делюсь, чтобы люди еще крепче любили то, что дала советская власть…

Да, если оглянешься, то и впрямь что-то доброе сделано. Люди для меня, я – для людей…

Глава одиннадцатая
КТО – КОГО?

Газетные полосы той поры все чаще задавали вопрос: «Кто – кого?» Однажды нас – меня, студентку 3-го курса рабфака, Аппе, слушателя последнего курса совпартшколы, и еще многих наших знакомых и незнакомых – собрали в зал заседаний обкома партии. Много говорили там о положении в деревне. Об успехах и трудностях, о том, что кулак поднимает голову, что последыши алдарские за ружья берутся. Я слушала и думала: «Скоро экзамены… Как-то их буду сдавать?» И тревожно как-то стало.

В президиуме за столом сидел Дзыбын и что-то писал. Вспомнила, как он, секретарь нашего окружкома партии, вручал мне партбилет, а потом послал нас вдвоем с Аппе на учебу в город. Дзыбын был грузноват и на вид грубоват. По первому впечатлению казалось, что не дай бог иметь с ним дело. Но такое впечатление рассеивалось, едва он начинал улыбаться, а это случалось, когда Дзыбын был чем-то доволен и радовался. Тогда словно улыбались не только его пухлые губы под большим прямым носом, но и зубы, и сросшиеся брови, и зачесанные назад густые волосы, и мощные плечи, и широкая грудь под гимнастеркой с туго набитыми нагрудными карманами. Дзыбын молчал. Но по выражению его лица было понятно, что думал он о серьезных вещах. А когда взял слово, то сразу и начал с вопроса: «Кто – кого?» Цитировал Ленина, приводил выдержки из разных постановлений. И выходило, что надо опять вступать в борьбу с врагами…

Короче говоря, вернулись мы с Аппе в свою комнатушку, которую снимали у частника, мой милый и сказал мне:

– Домой, Назирка, домой, козочка моя! Ночь на сборы, завтра полдня на покупки в «Горпайторге», и… айда! Прощай, Пролетарский проспект! Будем дома, на селе, решать вопрос: «Кто – кого?»

Конечно, до слез было обидно оставлять учебу, расстаться с рабфаком, с новыми друзьями, с городом, который успела полюбить, с его кино, театрами, библиотеками… Но, как говорят осетинки, куда хозяин твоей головы, туда и ты. Куда иголка, туда и нитка.

И пошли думы: что купить матери и сестрам в подарок. К счастью, деньги небольшие были. Достались они как-то неожиданно. К Октябрьскому празднику Аппе вызвали в Москву за наградой. Вернулся он не только с орденом боевого Красного Знамени, но и с кое-какими деньгами.

Заслуги Аппе в гражданской войне не были забыты и через десять лет. Я радовалась, как девчонка. А когда вспомнила, что надо уезжать, на душе опять свербело. Опять вставал вопрос: «Кто – кого?» Хоть войны и не было, но нам, гражданам Страны Советов, грозили шакалы-империалисты, враги смеялись над нашей первой пятилеткой. А она обещала стране пятьсот новых заводов, целых пятьсот! Уже началось строительство Гизельдонской ГЭС в Осетии, возводили Бесланский маисовый комбинат, совсем рядом с нашим селением. Говорили, что другого такого во всей Европе не будет…

И вот пригородный поезд довез нас до Беслана, а там, на попутной бричке, мы с Аппе с наступлением декабрьской ночи добрались и до своего села.

Едва Аппе увидел свет в окнах кабинета Гайто, как тут же спрыгнул с брички, бросив на ходу:

– Я сейчас… Повидаюсь только с Гайто и Машей. Жди дома.

Не успела ему даже ответить.

В морозный вечер я с двумя чемоданами ввалилась к себе в дом. Мать удивилась, набросилась с вопросами: «Или тебя с учебы прогнали, доченька? Свалилась в такое время? А где Аппе? Как здоровье?»

– Здоровью его враг не позавидует, – пошутила я. – А вот подарки принимай! Сам он тоже появится. – Открыла я один из чемоданов. Вытащила шерстяное бордовое платье и большую, в клетку, теплую шаль.

– Чур тебя, доченька! – не поверила мама.

– Я серьезно, мама, – ты же не хочешь обидеть своего зятя!

Любо было смотреть на маму в обновке. Никогда я не видела ее такой красивой и веселой.

Сестры мои, Диба и Бади, уставились на меня и тоже ждали подарка. Девочки за последние годы повзрослели, совсем невестами стали. Надели одинаковые фланелевые платья бледно-малинового цвета, у каждой на груди кимовский значок. Комсомолки уже! А мне-то все казалось, что они по-прежнему малышки, какими были, когда я им приносила гостинцы со свадьбы Агубечира. Обняла я своих сестричек, достала из второго чемодана два зимних зеленого сукна пальто. Какая это была для них радость! Сестрички впервые оделись в покупное. И тут же побежали куда-то хвалиться обновками.

Мать растрогалась, но укорила:

– Зачем столько потратились! Сами учитесь. Другим родители помогают, а вы… Откуда у вас такие деньги?

– Аппе увидел небесные двери открытыми, взял и попросил у ангелов, – пошутила я.

– О-о, если бы небо дарило деньги, Алимурза бы тогда под каждый закоулок мешок поставил… Копейки бы никому не уступил! Я у тебя, дочь, как на духу спрашиваю.

– Награда, мама, награда! Твоему зятю орден дали. Боевого Красного Знамени!

– Господи, что это такое? – удивилась она. – Новые деньги, что ли?

– Да нет. Самых храбрых воинов советская власть орденами наградила… Придет Аппе, увидишь сама, что это такое… И денег немного в придачу в Москве дали ему. Да и сами из стипендии кое-что сберегли.

Тут к нам сломя голову прямо-таки ворвался Куцык Ахсаров. После Аппе он стал председателем сельсовета. И сразу к матери:

– Гурион, немедленно закатывай пир! Да такой, чтобы на всем этом и на том свете отозвалось. Зять твой большую награду получил! Вот с какой я к тебе вестью! А пока подавай кувшин араки. Да за такой хабар и двух кувшинов мало будет!

Какой был Куцык, такой и остался – худой, длиннющий, под самый потолок. Только вместо старой рваной шубы теперь на нем поношенная шинель, сменил он и свои арчита на солдатские сапоги, а облысевшую барашковую шапку заменил коричневой каракулевой.

– Опоздал ты, Куцык. Часом раньше тебе надо было прийти! – сказала я.

– Назирка? – уставился он на меня. – Вот чертовка! Обошла, значит?

– А ты, Куцык, не горюй, – остановилась перед ним моя мать, хвастаясь своим новым платьем. – Добрая весть всегда новостью будет… Ты лучше растолкуй, что это за штука такая – орден? Будет покрасивее моего платья?

– Вот дура баба! – вскинул руки Куцык. – Разве может платье, хоть обзолоти его, сравниться с боевым орденом? А орден у вашего Аппе настоящий, какой на груди у самого Буденного… А теперь засыпь зерна на солод, заквашивай муку на араку, красного бычка тоже не грех подкормить!

Мать поставила на стол глиняный кувшин, нарезала сыр, разломала чурек. Куцык налил себе полный рог. Оглядел нас с матерью и произнес:

– Аппе я знаю давно… Никогда не забуду, как он примчался на кукурузное поле Дженалдыко. Ах, какой он хабар принес тогда! Землю – крестьянам! Мир – народам!.. Тысячи рогов осушить можно… И не захмелеешь…

– Не вся еще земля крестьянской стала, – заметила я ему.

Куцык покосился на меня, глаза у него округлились.

– Это как же понимать? Разве земля не нам принадлежит? Врагов своих разве не побороли? За что же тогда Аппе дали боевую награду? Или вы, сиротки, во времена Дженалдыко могли такой дом иметь, как сейчас? Или во дворе у вас лошадь, корова, амбар с хлебом тоже тогда были?.. Могла ты при Дженалдыко в городе учиться? То-то и оно, что мы хозяевами стали… Ну, дай бог Аппе долгой счастливой жизни! – И Куцык залпом осушил рог.

– И все равно не все колеса у нашей арбы в правильную сторону катятся, – заметила я. – В селе нашем…

Куцык покосился на меня, нахмурив брови. И не поняла я, почему он так сердито посмотрел на меня. Может, я не соблюла обычай и позволила лишнее в разговоре со старшим?

– Гурион, я хочу выпить за здоровье твоих младших…

Осушив второй рог и понюхав сыр, Куцык повернулся ко мне:

– Куда в нашем селе катится арба – это мы знаем. Под откос не свалится!

– А арба растолстевших Моргоевых и Цахиловых ни на кого еще не наехала? Никого еще не придавила? – спросил я.

– Рассуждаешь ты, как наш Дзыбын… Все-то ему кажется, что кулак за вожжи ухватился и свою арбу поперек нашей дороги ставит. Вот я живу рядом с Алимурзой, родичем вашим, и скажу вам…

– Что Алимурза уже крылышки ангельские отрастил? – не удержалась я.

– Кто работает, тот и имеет… А кто ленится, тот пусть на себя пеняет! Правильно я говорю, Гурион?

– Вроде бы правильно, Куцык, только не вся правда тут…

– А разве плохой человек будет своим богатством делиться? – вдруг стал он защищать Алимурзу. – Сделал же ваш дядя батрака Федю полным хозяином. И сыновья на государство работают. Кто больше всех продал зерна кооперативу? Опять же Алимурза! Или, по-вашему, вдова Дзестелон вагоны зерном наполнила?

– Да, бедная вдова Дзестелон и одну арбу мешками не заполнит, – согласилась я.

– То-то же! – ободрился Куцык. – Вот и я говорю: рассуждаешь ты, как Дзыбын. Велика ли радость в том, что ты Алимурзу, трудового человека, назовешь кулаком? Да у него еще старые арчита хранятся на чердаке! Когда это он успел стать кулаком? Нет у него собственных мельниц, как у беслановских Гутиевых!.. Да знаешь ли ты, что такое кулак? Это буржуй!

– Выходит, что тот, у кого два магазина и кто в городе сдает внаем два дома за дорогую плату, да еще держит семь батраков, – это уже и не буржуй? – спросила я.

– Совсем сдурела, девка! Умом в городе свихнулась. – Куцык встал. – Какие еще там магазины и батраки у Алимурзы?.. Ну, спасибо за угощение, Гурион!.. Желаю, чтобы у вас всегда был богатый стол!.. Клянусь святым Хетагом, Гурион, село наше живет неплохо и пусть дальше богатеет…

Куцык ушел. Этот наш председатель сельсовета, бывший безземельный человек. Будто шоры надел, ничего по сторонам не видит… Куда его такого понесет жизнь?..

Только ушел Куцык, как появился Аппе. И вместе с ним сын Алимурзы Тох, который в чем-то горячо убеждал Аппе.

– Только вы можете его вразумить, – наскоро поздоровавшись, продолжал Тох, – сдурел совсем…

– Это как сказать, – неопределенно заметил Аппе.

Мой двоюродный брат стер со лба холодный пот.

– А чего тут понимать… На жизнь свою нам жаловаться нужды нет. Это верно. Неплохие у нас дела! И деньги в банке водятся… Но стряслась беда с отцом…

Я удивилась, не поняла Тоха и спросила:

– Что же стряслось с таким богатырем?

– И не говори, потерял всякий разум… Всех работников прогнал. Только одного Федю сделал названым братом… Раздельный акт с ним составил, по которому теперь четвертая часть нашего имущества принадлежит этому батраку…

Мы с Аппе переглянулись: получилось так, будто Алимурза подслушал наши разговоры в обкоме, начал заметать свои кулацкие следы. Почуял волк, что его обкладывать собираются, – спасенья ищет. А волчонку кажется, что родитель рехнулся.

– Не волнуйся, это в нем натура его заговорила, – хотел успокоить Аппе. – А больше он ничего не выкидывает? – как бы между прочим спросил Аппе.

– Еще как выкидывает! – раздраженно буркнул Тох. – Собирается на этой неделе прикрыть наши магазины. Меня с братом и не спрашивает. Разошелся так, что с кулаками лезет. Кричал, что мы не знаем, каким боком стоять к ветру! Мне велел поступить на завод «Кавцинк». И гнуть до седьмого пота. Говорит, что тогда и меня пошлют учиться, так же как и Назират… А Хоху наказал ехать в Садон. В шахту определяться. Мол, если станете противиться, не послушаетесь своего отца, то накличете на себя страшную беду… Под самый конец сунул нам в руки бумажки с печатями и подписью Куцыка и заявил: «Вот вам акты о разделе, вместе мы больше не живем!» Хорошенькое дело! Сунул, как волку, кость в зубы – хоть гложи, хоть подавись!..

– Может, мой дядюшка дорогой решил в святые угодники записаться и богатство свое беднякам раздать, – поддела я.

– Дождешься, как бы не так, – огрызнулся Тох. – Собирается зерно и всякие товары в Армавир отправить и там продать. А то, говорит, здесь все могут укорить, пальцем ткнуть. Мол, кончилось золотое время, пора прикрывать лавочки… Я что-то ничего не понимаю. Может, вы знаете, какая муха укусила моего отца?

– Да уж какую вскормил, такая и укусила, – не очень ясно ответил Аппе.

Тох махнул рукой, в сердцах бросился за дверь.

* * *

Потом, через день или два, была партячейка. Приехал Дзыбын. Досталось и Куцыку и Гайто.

– Кулаки объявили бойкот, ведут саботаж, не сдают хлеб государству. А ты, секретарь партячейки, только уговорами да мягкими словами действуешь! – заявил Дзыбын, обращаясь к Гайто. – Это не что иное, как потакание классовому врагу…

– Ну, это он слишком, – сказала я Аппе, когда мы под утро шли домой. – Гайто – и классовый враг…

За ночь, которую мы прозаседали, земля замерзла, и теперь мы шли, казалось, по острым камням. Холодный ветер, будто шилом, колол лицо и шею.

– Мягкая у него душа, – помолчав немного, произнес Аппе. – А жалость, бывает, только делу вредит… Если за эти дни план заготовки хлеба не выполним, худо будет Гайто. Могут исключить из партии.

– А кто же тогда останется, если будут выгонять таких, как Гайто? – Меня даже дрожью пробрало.

– Как кто? Люди с крепким сердцем и трезвым разумом!.. Нас тоже послали сюда не баклуши бить. Партийная ячейка поручила тебе организовать хлебный обоз. Попробуй не выполни! Нам положено заготовить сто вагонов зерна. Мы с тобой солдаты и должны взять крепость…

– Солдаты, крепость, – не выдержала я, – только и слышишь…

– Вот пойдем на танцы, будем говорить о танцах, – посмеялся Аппе. И тут же продолжал: – Посмотрим, что скажет на сельском сходе народ…

Дверь открыла мама. Встретила с упреком:

– Чего уж, заседали бы и дальше. Могла бы и завтрак вам принести туда. Спать когда будете?

Я пошутила:

– Вот сходим еще на одно заседание, тогда заодно и выспимся.

– О, господи!.. – вздохнула мама.

– Такая уж наша доля, Гурион, бороться! – улыбнулся Аппе.

– Вы по ночам заседаете, а Алимурза в это время хлеб прячет – вот и пойми вас…

– Значит, все-таки прячет?

– Народ говорит…

– Тогда я спокоен, если народ говорит, – вдруг развеселился Аппе…

* * *

Село окуталось сероватым туманом. Ледок хрустел под ногами звоном разбитого стекла. Деревья оделись в удивительный белый наряд. На окраине села кричали галки, видно, ссорились по какому-то важному случаю. Не поделили что-то. Эхо отдавалось в куполе мечети. Площадь была заполнена народом. Комсомольцы постарались собрать почти всех граждан села. В середине огромной толпы народа в кузове брички стояли Куцык, Дзыбын и Гайто. О чем-то переговаривались.

Рядом с нами притиснулся Цицка – полный, низенький мужчина, задиристый и на язык острый. Зыркнул глазами налево-направо. Ткнул соседа Дзабо локтем в бок:

– Как живешь, Дзабо? В какой талмуд попал? Как тебя теперь величать будем?

– Чего языком чешешь? – покосился Дзабо. – С рождения меня зовут Дзабо, и вовеки им останусь.

– То, что ты Дзабо, даже зильгинские пастухи знают. А уж на что мастера забывать – прихватят по пути чужую животину и забудут, чья она, в свой котел режут…

– Не пойму я твоих глупых слов и слушать не хочу, – отвернулся Дзабо.

– И то верно, не зря тебя глухарем называют! Раньше во времена Дженалдыко были «благородные алдары», «кавдасарды», и «черный люд» водился…

– Были, да сплыли, – Дзабо чертыхнулся. – Чтоб тебя самого посвятили мертвому Дженалдыко: чего ты его вспомнил?

– Да так, – улыбнулся Цицка. – Раньше алдары, теперь кулаки и середняки разные… Бедняки тоже… Не пойму, куда тебя, сосед, приткнуть?

– А никуда! Я теперь свободным советским гражданином являюсь! Я – Дзабо, и оставь меня в покое.

– Да, – не унимался Цицка, – к «благородным» тебя не поставишь. До кулаков не дотянулся – кишка тонка…

– Ах, чтоб тебе твою старость перемалывать, Цинка! – вскинулся Дзабо.

– Слушайте, люди добрые! – председатель сельсовета Куцык поднял вверх свои костлявые озябшие руки. – Общий сход считаю открытым! Надо избрать председателя…

– Алимурзу, Алимурзу Дулаева! – разнесся чей-то басистый голос.

– А что, человек солидный!.. Алимурзу так Алимурзу! – согласились еще некоторые.

Но тут Цицка не выдержал, пробрался к бричке, залез на нее и оглядел печальными глазами людей. Многие уже начали улыбаться, думали, что Цицка опять станет смешить, как всегда.

– Чего гогочете? – сплюнул Цицка. – Нагишом меня видите, что ли?! Мы собрались, чтобы заглянуть себе и другим в душу… Посмотреть, кто чего стоит, а они – ха-ха-ха, хи-хи-хи… – И он скорчил рожу, отчего уже вся площадь покатилась от смеха. Но Цицка никакого внимания на это не обратил, знай продолжал свое: – С какой это стати нам Алимурзу выбирать? Нашлась птица! Я против! Хотя и ел у него хлеб, и солью кормился, все равно чем плох Гайто? Или Аппе, скажем?.. Дзыбын тут! Выходит, что мы в присутствии всей советской власти Алимурзу поставим сходом ведать?! Да о нас гордые заманкульцы сочинят тогда такие позорные песни. На весь свет ославят. Скажут: «Пропадите вы пропадом, ногкауцы, люди, которые не соображают, кто у них хороший, а кто плохой!» Я предлагаю: пусть Дзыбын, Гайто и Аппе вместе наш сход ведут! Так хочу я, Цицка!..

– Втроем вроде бы не положено, – усмехнулся Дзыбын. – Я предлагаю Аппе. Человек известный. Орденоносец!

– Алимурзу, Алимурзу! – снова послышалось несколько голосов. Было ясно, что дружки-товарищи его заранее сговорились.

Цицка вскинул над головой кулаки и закричал:

– Аппе! Пусть будет председателем человек с орденом! – и спрыгнул на землю, словно понять давал, что дальше спорить нечего.

– Орденоносца!

Люди захлопали. А Аппе засмущался, будто красная девица, оттого что столько много людей разом поздравляют его с наградой. Распахнул шинель, положив ладонь на орден, поклонился людям. Это уже когда взобрался на бричку. А потом, поговорив о чем-то с Дзыбыном и Гайто, произнес:

– Слово секретарю окружкома партии товарищу Дзыбыну!

Дзыбын говорить умел. И люди всегда его слушали, даже противники. Вон он расстегнул шубу, покрытую темно-синим сукном, снял каракулевую шапку и повел задушевный разговор. С улыбкой, прибауткой-шуткой…

– Да, товарищи, – начал он и указал на мечеть, – если бы наши деды-прадеды знали, что мы сегодня соберемся на морозе и устроим сход на площади, они бы обязательно сперва клуб построили. Сидели бы мы тогда в тепле и в ус бы не дули. Ничего, придет время, и театр построим у вас в селе, да такой, что на всю Осетию слава о нем пойдет… А пока потерпим…

– От мороза тело здоровее становится! – вставил Цицка. – Если ублажишь хорошими словами, и на морозе спасибо скажем!

Дзыбын говорил о первом пятилетием плане, и люди слушали его, будто рассказывал он увлекательную сказку. Уж очень красивой и богатой жизнь обещала быть.

– А чтобы советские крестьяне еще богаче и счастливее были, – убеждал Дзыбын, – партия призывает вас к коллективному труду. Если бедняки, батраки и середняки не объединятся для совместной обработки земли – кулака мы не ликвидируем. А если оставим его цвести и множиться, то выйдет, как говорит Цицка: одному бублики, другому – дырки от бубликов, одному мясо, другому – вкусный запах…

– Святая сущая правда, товарищ Дзыбын! – крикнул Цицка. – Раньше алдары, теперь кулаки кровь сосут…

– Очень правильно ты говоришь, Цицка, – поддержал бедняка Дзыбын. – Земля была разделена поровну, но алдарские последыши все равно бедняка на себя работать заставляют. Не так, так эдак! Не продают хлеба государству – спекулянтам сбывают! А те в свою очередь по три шкуры с рабочего человека сдирают. Рабочие справедливо спрашивают свою партию: «За что мы кровь проливали? Не для того же, чтобы спекулянты и кулаки жирели!»

– Гнать надо в три шеи всяких Дженалдыко! – раздалось со всех сторон. – Чтоб и духа ихнего не было!

– О покойниках худо не говорят, – упрекнул кто-то.

– У Дженалдыко давно кости сгнили!

Аппе не сразу удалось навести порядок. Уговоры не помогали. Уже кое-где и за грудки схватились. Тогда Аппе крикнул:

– Те, кто сейчас старается нас освистать, потом начнут стрелять в нас… Но мы не из пугливых…

Когда шум потихоньку унялся, спросил:

– Какие будут вопросы к докладчику?

– Я хочу спросить! – выкрикнул Дзабо. – Слух идет о каких-то списках. Объясни нам, товарищ Дзыбын, куда вот я, к примеру, попал? К черту или к дьяволу?

– На этот вопрос ответит товарищ Гайто Галазов, – разъяснил Аппе. – Кто еще хочет спросить?

– Чего там спрашивать, пусть говорит Гайто, – потребовал Цицка.

Встал Гайто впереди Дзыбына и вытащил из кармана бумаги.

– Списки, которые я вам прочту, одобрены представителями бедняков и батраков. Рассматривались они и в партийной ячейке совместно с комсомольцами и признаны правильными. Теперь вам решать. Как вы, граждане, скажете, так и будет. Вы знаете, что село наше из ста вагонов хлеба пока не продало даже сорока. А почему это так получается? Да очень просто: есть люди, которые припрятали хлеб. Они готовы сгноить его, чтобы только ослабить советскую власть. Кто прячет хлеб? Крестьяне-бедняки этого не делают. Тут все яснее ясного…

– Читай! – требовала толпа.

– В первый список внесены те, кто прячет хлеб и больше всех держит батраков… – И Гайто стал громко выкрикивать над притихшей площадью фамилии. Когда дошел до Алимурзы, тот тут же начал пробираться к бричке. Забрался на нее без спроса, поздоровался, стащил с головы шапку и быстро заговорил, обращаясь к Дзыбыну и Гайто:

– Товарищи дорогие, сельчане мои родные, большая вышла ошибка. Да я государству не только хлеб отдам, но и голову положу, костьми лягу, если вы, дорогие товарищи Дзыбын и Гайто, мне такой указ дадите! Вот вам моя отцовская рука…

– А ты к народу, к народу обращайся, Алимурза! – Аппе повернул его лицом к народу.

– Земляки-сельчане мои! – воздел к небу руки Алимурза и закатил глаза, будто пророку молился, а сам краем глаза зыркал по сторонам. – Вы меня знаете. Первый раз слышу (спасибо, Дзыбын, дай бог ему много лет жизни, надоумил), что наша власть нуждается в хлебе. Знал бы я раньше, да ни одного килограмма не стал бы продавать на базаре. Как перед аллахом говорю! Даю честное слово: завтра же повезу государству хлеб, все до последнего зернышка отдам, себе ничего не оставлю. Но из списка прошу вычеркнуть: у меня давно уже нет батраков! Все это подтвердят, и бумаги есть. Сыновья со мной не живут, сами по себе…

– Меня тоже вычеркните!

И пошли жалобы и стоны:

– Почему вы добрых соседей натравливаете Друг на друга?

– В нашем селе нет кулаков! Оскорбляете трудовой люд!

– Буду жаловаться партии! В Москву поеду!

Перемешалось все. И крики, и ругань. Цицка, по своей привычке, не сдержался от шутки, толкнул Дзабо локтем:

– Давай мы с тобой вдвоем запишемся в кулаки, если эти пиявки не хотят кровопийцами зваться… Предлагай: пусть их запишут членами комбеда! А Алимурзу назначат председателем…

– Тебе все смех, без нас разберутся! – покосился на соседа Дзабо.

Аппе подождал, пока немного крикуны успокоились, и выкрикнул:

– Есть предложение: списки, которые нам прочел Гайто, поставить на голосование.

– Поставить! – почти одновременно крикнули Цицка и Дзабо.

Раздались и другие голоса в поддержку Аппе. Но кричали также против.

– Кто за то, чтобы утвердить списки, прошу поднять руку!

Считали, дважды пересчитывали, прежде чем Аппе смог объявить:

– Общий сход большинством голосов утвердил списки!

– Ура-а-а! – крикнул Цицка.

Но услышала я и то, как за моей спиной процедили со злобой:

– Подавитесь нашим куском! Мы еще посмотрим, кто кого!..