Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Глава четвертая
ДВА ВСАДНИКА

А Дженалдыко после той ночи и впрямь потерял покой. И вроде ростом сдал. Смотрел на людей со злобой. Все чаще наезжал в город, хотел увериться, правда ли, что царя скинули насовсем, и нельзя ли как-нибудь побрататься с новым хозяином России. Самым лучшим другом его теперь стал мулла, всем известный плут в округе. Однажды мне случилось подслушать их разговор. Собрались у Дженалдыко алдары и повели речь о том, что надо найти человека, который спасет их от босяцкой черни. Называли какого-то Гаппо Баева. Упоминали богачей Чермоева и Гоцинского.

– Надо свое горское государство создавать, – настаивал Дженалдыко.

– Коран против этого ничего не имеет! – заверял всех мулла. – Пророк всегда с вами…

– Аллах нас губит, хаджи, – сокрушался Дженалдыко. – За какие грехи? Разве мы мало молимся ему?

– Аллах велик и мудр, – теребил свою бородку мулла.

– Все время слышим от тебя, что он велик и мудр. Да толку никакого, – сердился Дженалдыко. – Как может аллах допускать такое! Землю грозится отнять, богатства лишить!..

Мулла прижимал руки к груди и закрывал глаза:

– Не богохульствуй! О аллах; ты свидетель: грешны мы, грешны перед тобой! Молись, Дженалдыко, усердней, и аллах, может, еще простит тебе грехи твои…

Дошел, видно, до аллаха гнев Дженалдыко, и примирился всемогущий, не стал лишать алдаров их земли и богатства. Ни одного вершка пашни не уступил Дженалдыко. Все осталось как при прежнем царе. И война шла прежняя, гибли наши сельчане, и мы с Машей оставались в прислугах. Дженалдыко даже радостный ходил, хвалился, что Керенский «накрутил хвост» большевикам, перестрелял всех. И Ленина «под землю» загнал…

Такая на меня тогда тоска нашла…

Хорошо, что брат Машин, Ваня, объяснил, сказал, что не под землю Ленина Керенский загнал, а ушел вождь пролетариата в подполье, спрятался, значит, и революцию народную готовит. А большевиков всех никто никогда не сможет перестрелять. Их с каждым днем все больше становится…

С матерью виделась я редко, не до меня ей было, с алдарским скотом еле управлялась. А свидимся, поплачем вволю, и словно легче станет на душе. Бывало, скажет мама:

– Не дождаться нам своей земли, вечно гнуть нам спину на ненасытного хозяина…

– Потерпи немного, мама, – успокаивала я. – Вот прогонят Керенского и богачей, тогда и землю разделят…

– О-о, доченька, – возражала мать. – Новый правитель, да разобьется голова его, глядишь, тоже своим родом триста лет процарствует… Нам-то с того какая польза?..

В эту осень семнадцатого года Дженалдыко так торопился с уборкой кукурузы, что против обычного нанял со стороны рабочих и даже переплачивал им. Кукурузу с поля возили прямо в Беслан на сушильный завод и оттуда – на продажу.

– Будете хорошо работать – вдвойне заплачу, – обещал всем Дженалдыко. – Тот, кто считает меня скупым, пусть увидит, что это бессовестный навет на честного человека Пускай у того язык отсохнет, кто неправду скажет.

Мы все руками разводили: отчего это хозяин вдруг заговорил такими мягкими словами? Не каменьями ли они обернутся…

И сон его уже не брал. Похудел, сгорбился, усы побелели как снег, руки дрожат, будто лихорадка донимает его. И нас с Машей Дженалдыко отправил в поле.

– Время ненадежное, торопиться надо! – подгонял он.

Хозяин заставил нас раздавать на поле обеды. И за работниками велел присматривать. Все же мы у него считались своими.

Однажды в конце октября привезли на обед лепешки с квасом, наделили всех едой мужицкой. Люди ели тут же возле бричек, прямо на земле, кто где придется, старались скоротать обед. Хозяин-то находился рядом. Правда, ел он не лепешки и запивал не квасом. Холодным мясом и пирогами закусывал, араку попивал. И был особенно ласковый со всеми. Будто задобриться хотел перед кем…

– С чего бы это он? – удивлялись женщины. – Какой ангел пролетел над ним? Притих… Будто перед грозой-погибелью….

– Вот и я думаю, – вставила моя мать, доедая свой кусок. – В прошлом году за сдохшую корову душу вымотал. И в этом году кровушки вдосталь попил, а сегодня с утра о здоровье справился, чтоб голова его треснула…

– Может, грехи перед богом умасливает? – предположил кто-то.

– Ему-то аллах простит и в рай его пропустит, это с нас трижды за каждую обмолвку спросит, э-эх, – вздохнул другой.

– Есть у нас в Беслане Гутиевы, – в сердцах проговорила худощавая нездешняя женщина, – так те тоже – изведут тебя жадностью, а богу покаются. И все жиреют. С грехов своих…

Вокруг шуршал листвой кукурузник. Куда ни глянешь – желтые поля, и только далеко-далеко сливаются они с хмурым небом. Сколько здесь добра, и все оно принадлежит иссохшему, пожелтевшему алдару. Ему одному…

Мысли мои прервал раздавшийся на дороге топот. Скакали два всадника. Неужели полиция? Или казаки? Может, опять ищут дезертиров? Быстро перевела взгляд на обедавших мужчин. Кто? Долговязый Куцык? Облокотился на арбу, жует сухую лепешку и не отрывает глаз от кучи кукурузных початков, смотрит, будто никогда не видел их. Какой с него дезертир. Люди говорят, что схватил в окопах чахотку, отпустили с богом, вот и мается, кровью-харкотой исходит… Нет, всех, у кого еще была душа в теле, забрали подчистую люди Агубечира, ни деток малых, что без отцов оставались, не жалели, ни стариков больных. Одни калеки да убогие, болями разными изъеденные, и задержались еще по аулам. Вот они – полуголые, голодные, в тифу перемаявшиеся. На ком – изношенная шубенка и обувка из сыромятной кожи. На ком – рваная черкеска и лапти на ногах. Неподалеку сидел мальчишка-горец, на худом тельце – холщовая рубашка и шаровары, суконные ноговицы и сшитые из тряпок чувяки на ногах. Захватит такого в поле дождь осенний, разве ему сдобровать?

Дженалдыко кончил есть, повернулся к восходу солнышка, провел сперва одной ладонью, потом другой по щекам, задержал сложенные руки на груди и забормотал себе что-то под нос. Знать, молился, чтобы аллах не обошел его своими милостями…

Всадники осадили коней прямо возле нашей брички. У меня отлегло от сердца – не жандармы и не казаки. Машиного брата Ивана я сразу узнала. Но другого – в черной бурке и лохматой шапке – никогда не видела.

– Здравствуйте, люди добрые, бог в помощь! – Незнакомец поклонился. Черные, густые брови распрямились, по худому, продолговатому лицу пошли глубокие морщины. – И мир вам! – Он тронул кончиками пальцев смоляные, торчком, усы.

Люди отвечали нестройно, дичились, поглядывали на хозяина.

– Каким ветром? – прокашлялся хозяин. – С добром ли?

– О, еще с каким добром! – улыбнулся Машин брат. А у самого глаза так и сверкают. – Власть наша рабочая и крестьянская победила! Товарищи! – Он обратился ко всем: – Революция! В Петрограде арестовано Временное правительство буржуев. Керенский сбежал!

Я так и осталась стоять с разинутым ртом. А Маша зачем-то всплеснула руками и бросилась целовать меня.

– Люди, не верьте! – закричал вдруг Дженалдыко и затряс кулаками. – Это бунтовщики, отродье дьявола. Аллах покарает всякого, кто не заткнет уши свои!

Но люди, мужчины и женщины, подростки и старухи, сами потянулись сюда. Интересно ведь, почему хозяин гневается и заклинает аллахом не слушать приезжих…

Первым подошел долговязый Куцык. Оглядел внимательно всадников, поздоровался с каждым за руку, сказал:

– Если горе привезли – уезжайте, с радостью явились – не тяните!

– Именно радость, браток! – поднялся на стременах гость в бурке. – Такую радость, от которой у хозяина вашего, вижу, скулы свело…

– Убирайтесь с моей земли! – кричал Дженалдыко, грозя плеткой.

– Да не твоя она уже, земля-то, – спокойно произнес Иван.

– Как не моя? Как не моя? – вскинулся хозяин.

– Да не тараторь ты, может, люди дело говорят, – остановил его Куцык, как-то враз осмелевший. – Хуже того, что есть, не скажут… Говори! – повернулся он к всаднику в бурке, который тут же заговорил:

– Братья и сестры! В Петрограде свершилась социалистическая революция. Власть взяли большевики! Во главе государства стал вождь рабочего класса и всего трудового народа Ленин! Новое правительство издало декреты. О мире и о земле…

Он торопился, будто боялся, что не успеет досказать.

– Дорогие братья, милые сестры, – голос его потеплел, – Ленин предлагает заключить мир, чтобы никогда больше не было войны… А землю… Она теперь вся ваша. Посмотрите, сколько ее здесь…

Мне казалось, что люди сейчас будут от радости петь и плясать, что заиграет гармоника. Но все, и моя мать, и Куцык, и парнишка-горец, словно в рот воды набрали, стояли настороженные, с места не двигались.

Всадник в бурке понял, что ему не верят. Бурка распахнулась, и показалась изношенная и опаленная шинель. «Солдат», – мелькнуло у меня в голове. И казалось, запахло порохом и махоркой.

А солдат уже доставал из кармана шинели листовки.

– Не верите вы моему слову, братья. Да я вас и не виню. Вот почитайте сами декреты советской власти… Кто из вас умеет читать?

– Вот хозяин умеет! – выкрикнул кто-то сзади ясным туалетинским выговором. Солдат оглянулся, я тоже посмотрела. Ладно сбитый, косоглазый молодой мужчина старался спрятаться за спины мужчин. Дженалдыко стоял возле своего коня и подтягивал подпругу. Казалось, что он потерял ко всему интерес.

– Объясни нам, братец, кто ты? Может, и разыгрываешь нас? – посмотрел на него снизу вверх Куцык, никогда не слыхавший, что такое «декрет». – Декреты, мил человек, мы как-нибудь одолеем, – закашлялся Куцык. – Ты сперва, по обычаю нашему, скажи, кто сам-то будешь. Чтоб потом было кого добром или злом помнить.

– Я могу вам сказать, кто он, – оживился вдруг Дженалдыко. – Голодранец он. Из Хумалага. Отец за воровство бит. И сынок в грабители вышел…

Люди вокруг зашушукались и притихли. Назвать в наших краях человека вором значило обвинить его в великом грехе. Все ждали, что скажет солдат. А он смотрел на всех растерянно, на меня глаза уставил, краской лицо зашлось, точно и в самом деле он вором и грабителем был…

– Да, алдар Дженалдыко, – глянул на него огненным взглядом солдат. – За одну охапку хвороста из твоего леса отец мой до сих пор кровью харкает. Били твои стражники умело. Да и ты поизмывался, плетью огрел, метку свою спьяну оставил. Выходит, по адату мы с тобой кровники, и пришло время рассчитаться. Не за себя. За всех, кого ты обездолил… Дзарасов я, люди добрые, большевик. Сын Тоха, и зовут меня Аппе… Служил в «Дикой дивизии»…

Аппе, сын Тоха Дзарасова. Под сердцем у меня что-то екнуло и разлилось теплом. И застыдилась я почему-то солдата, будто был он мне, девчонке, самым дорогим человеком, которого ни за что ни про что оскорбил ненавистный алдар. Люди зашумели, солдат Аппе и Иван что-то объясняли, растолковывали, но я ничего не слышала, уши словно ватой заложило, не смела на Машу взглянуть, боялась, что она догадается и начнет потом смеяться: мол, жениха себе углядела…

– Значит, ты Дзарасов, в «Дикой дивизии» служил? – донесся до меня голос дотошливого Куцыка. – Тогда ты должен знать Хаджи-Мурата?

– Хаджи-Мурата Дзарахохова? А кто же его не знает в нашей дивизии?! Председателя солдатского комитета. После Февральской революции, когда царя скинули, без ведома Дзарахохова солдаты в нашей дивизии никому и не подчинялись. – Аппе провел рукой по усам и улыбнулся Куцыку и мне тоже.

– А он из каких? Из большевиков или кадетов? – не отступал Куцык. – Да не дергайте меня. Узнать надо. Родственником доводится он моему отцу. И мне, значит…

– Большевик! – улыбнулся Аппе и подмигнул мне, смутил меня. – Он за власть, которая дала землю народу!.. Это он направил меня сюда. Езжай, говорит, на родину и сообщи всем нашим о том, чего хотят большевики-ленинцы…

Опять поднялся галдеж.

– Да остановитесь вы! – крикнул Куцык. – Человек золотые слова говорит! Послушаем… Ты мне, Аппе, скажи толком: как будет дальше? Ленин в России старшим надолго останется? Или, может… – Он замолчал.

– Нет такой силы на земле, которая бы власть Ленина сменила, – уверенно ответил Аппе. – Богатыря такого нет, чтобы отобрать у народа его счастье!

– А землю делить будут? – ехидно спросил издали косоглазый горец. – Домой в горы нам возвращаться или сейчас начнем?

– Как пожелает народ, – не дал сбить себя с толку Аппе. – Не так ли, Иван?

Иван легко вспрыгнул в кузов брички и, подняв руку, громко произнес:

– По решению большевиков Терской области вся земля должна быть немедленно отнята у богатеев и передана народу. А делить можно ее хоть сегодня. Надо только выбрать ответственных. Я предлагаю в комиссию Куцыка…

Неожиданный выстрел оборвал Ивана на полуслове. Он схватился рукой за шею и осел на бричке. Люди шарахнулись в стороны, бросились в кукурузу. Закричали женщины. Я успела только заметить, как Аппе пришпорил коня, конь вздыбился и налетел на Дженалдыко. Раздался еще выстрел. Я закрыла глаза, мне показалось, что Аппе убит и свалился с лошади. Когда открыла глаза, его и в самом деле не было в седле. Он стоял над распростертым алдаром, тяжело дышал. Соскочила я с брички, подбежала к нему, схватилась за бурку – сердце у самой так и колотится. «Не дай бог увидеть Агубечиру отца в таком положении: застрелит солдата, – испугалась я. – Упаси господи, если этот старый волк околеет, Аппе несдобровать».

И об Иване забыла. Оглянулась: Маша и Куцык перевязывают ему шею.

– Не оставляй в по-ле, – с трудом произнес Дженалдыко и глянул на меня кровавым взглядом. – Ой, грудь моя!..

Глава пятая
ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Правду говорят, что от хромоты собака не подыхает. Повалялся день-другой Дженалдыко и исчез вдруг, никому ничего не сказал, только все ценное в доме упрятал. Пристроился, по слухам, у какого-то Бигаева, который объявил себя в Ардоне правителем Осетии. Другой такой правитель отыскался в Моздоке, Бичераховым звался.

Смутное, неласковое пошло время. Надежда с безверием сплелись. Никто не знал, что будет завтра. Самозванные цари-правители были один лютее другого, и каждый требовал, чтобы простые люди шли за них воевать, будто мухи осенью кусались. Меж собой грызлись, всяк хотел первым стать и подольше в царях побывать.

Иван и солдат Аппе слуху о себе не подавали. Куцык однажды шепнул мне, что воюют они против белых генералов, которые хотят снова царя на троп посадить и советскую власть низвести. И Маша, мол, там в красном отряде. Как мне стало тревожно за солдата Аппе, нещадно ругала себя, что не ушла вместе с ними. Была бы сейчас там и тоже била бы всяких белых и черных генералов. Вместо этого ухаживай за больной Ирахан-ахсин. Деваться-то было некуда, за кусок хлеба прислуживала.

В доме Дженалдыко теперь разместились офицеры с солдатами, штаб какой-то устроили. Все толковали о своем Деникине и возмущались, что не его, а какого-то бездарного Колчака возводят в главного правителя России. Деникина всего-навсего в заместители прочат. Потом раскладывали в гостиной большую карту и начинали прикидывать, когда Деникин и другие генералы сумеют Москву и Петроград захватить, большевиков всех уничтожить и вообще порядок в империи навести, Ленина повесить. Ругали заморских союзников, которые плохо помогают, мало шлют в Россию солдат, а если и присылают, то таких, которые воевать не способны, позорят только заграницу… Напьются офицеры и заставляют меня на гармони играть – я после похищения Дарихан научилась. Ругались они больше, чем радовались, и это веселило меня. Значит, думала, бьет солдат Аппе белых генералов и скоро вернется с Иваном и Машей обратно. А тут еще среди офицеров слух прошел, что «босяцкая армия» Ленина добивает надежду Антанты – Колчака.

Поспорили тогда офицеры. Одни кричали, что если бы все доверили Деникину, такого позора не случилось бы. Другие в ответ: Деникин, мол, тоже почти до Москвы дошел, пол-армии положил и до гор Кавказских докатился…

Как-то в зимний вечер их ужин опять затянулся допоздна. Меня не отпускали, требовали, чтобы я играла, веселила их. Но, вижу, не до веселья им, охают да ахают, араку хлещут, непонятные речи говорят и Деникина своего почем зря честят. Тут я и заиграла им застольную «Айсай, аназ ай!» – чтобы пуще головы затуманились.

Сидел у них один за старшего, вдруг вскочил он, осушил залпом чайный стакан араки и расхрабрился.

– Неслыханно, господа, чтобы офицеры за солдат воевали! – прокричал он. – До чего дожили! Наш главный посылает в огонь офицерские роты, батальоны, полки, и они там горят! В солдат уже веры нет! Кому же тогда, господа, верить? Где она, эта святая Русь?!.

И выругался нехорошо. Раз такое, думаю, дело, пусть вам тогда будет совсем тошно. И заиграла им грустную песню о том, как увели любимого на войну…

Тут, звеня наградами и скрипя сапогами, вошел в гостиную злым шагом их атаман. Это был тот самый офицер Ахтемир, который приезжал с Агубечиром жечь усадьбу Дженалдыко. Сейчас он считался в округе местным правителем. Все разом повскакали и протарабанили: «Здражелавашевысокопредительство!» А «вредительство» только буркнул в ответ, сбросил лохматую бурку и папаху и произнес:

– Першит в горле! Гнусная погода!

Стоявший поблизости офицер наполнил стакан сивухой и подал его Ахтемиру:

– Выпейте, господин генерал!

– Болван! – гаркнул на него Ахтемир, и все замерли. – Не генерал, а свинопас! Так будет вернее: большевики мне, да и вам лучшего занятия не предложат, будьте в этом уверены, господа! – Он выпил, сморщился и потянулся за закуской. – Садитесь, господа!

Но офицеры продолжали стоять. Черноусый полковник, который был до этого за тамаду, осторожно заметил:

– Ваше высокопревосходительство, коллега прав: пришел приказ главкома о присвоении вам звания генерала… Поздравляем!

– Слышал, господа, благодарю вас!

– Какие новости, господин генерал? Что слышно во Владикавказе? – спросил тот же усатый полковник.

Ахтемир насупился и произнес:

– Господа, я просил не называть меня генералом. Это лестно. Да только звания эти нынче раздаются направо и налево. Я сам могу присвоить себе сколько угодно чинов. За мной стоит все Терское правобережье! И я здесь хозяин… Мы здесь хозяева! – поправил он и продолжал: – А Деникин с Колчаком опозорили империю, отдали ее на милость большевикам и ихнему Ленину!.. Боже, боже, какой позор!.. – Ахтемир ухватился за голову и застонал, не иначе как от злости непосильной. Потом вскочил из-за стола и начал вышагивать по гостиной. – Что ж, новости есть, господа! Деникин хочет, чтобы мы соединили силы и одним ударом… – Тут Ахтемир увидел меня, притаившуюся в углу с гармошкой. Сперва удивился, а после раскричался: – Что это такое, спрашиваю я! Не штаб – развели бардак! Вон отсюда!..

Я мигом выбежала из гостиной. А сзади все еще неслись проклятия. «Царь» Ахтемир разносил своих подчиненных…

Хорошо еще, что ему не пришло на ум допытываться, откуда красные партизаны, что в последнее время появлялись в округе, узнавали о планах Ахтемира и всегда успевали уйти раньше, чем прибывали на место каратели. Надо будет предупредить Куцыка, подумала я…

…В постели жмурила глаза, заставляла себя уснуть, ведь завтра опять будет суматошный день – то сделай, это подай, завтрак госпоже приготовь. Мучила неизвестность: что задумал генерал Ахтемир, какие привез новости. Но уже и та новость хороша, что Ахтемиру не мил генеральский чин… Я представила себе, как Ахтемир при оружии и генеральских погонах пасет свиней. Ведь говорил же он, что большевики только свиней и доверят ему спасти… Вот кончится война. Вернется Аппе с декретом. Землю получим… Но какую надо иметь силу, чтобы одолеть всех царских генералов и их миллионное войско? И всех заморских злыдней, саранчой налетевших на большевиков?..

Бедный отец мой рассказывал перед днем, когда он смерть принял по алдарской воле, нам сказку о храбром Сослане. О том, как предки осетин – нарты однажды тысячу волчиц сдоили и гору дров сожгли, чтобы небесный кузнец Курдалагон закалил им их богатыря Сослана. В кипящем молоке и жарком пламени закаляли его. Надо было, чтобы Сослан одолел их самого непобедимого и страшного врага – Мукару Людоеда, от которого миру покоя не было. И Сослан победил его. Народ, все нарты пестовали своего героя. Оттого он и силу неимоверную имел…

Я засыпала, и казалось мне, что не Сослан это стоит перед горной лавиной и расшвыривает камни, а солдат Аппе…

…Пасмурным вечером раздался гром орудий с Арыкских высот. А наутро проснулись и увидели, что офицеры генерала Ахтемира – правителя Правобережья – исчезли, словно их ветром сдуло. Только по беспокойному лицу госпожи Ирахан и поняла, что не по доброй воле убрались. Сила их заставила.

Явилась надежда, а вдруг Аппе придет… И верно, в ночь весь двор алдарской усадьбы заполнили солдаты в островерхих шлемах, в длинных шинелях, партизаны с красными ленточками на папахах! «Аппе! Аппе!» – колотилось у меня сердце.

Бросилась в толпу. Расталкивала солдат, заглядывала в лица.

– Эй, девка, кого ищешь? – раздался вдруг над ухом грубый незнакомый голос.

– Аппе, – невольно вырвалось у меня. – Солдата Аппе, большевик он, – зачем-то добавила я и оглянулась.

И увидела солдата, невысокого, пухлого, в огромной папахе и с сумкой через плечо. А на сумке крестик красный.

– Не узнаешь? – спросил солдат тем же грубым голосом и засмеялся густым Машиным смехом.

– Маша! – закричала я. Хоть и было сумеречно и взгляда Машиного я не могла разобрать, зато смех ее я могла бы отличить даже из тысяч голосов.

– Назирка! – И Маша бросилась обнимать меня. – Жива! – Словно это не она, а я воевала. – Жива, девка!

К нам подошел солдат с перевязанной рукой. Он разводил посреди двора костер, и теперь сразу стало светло. От солдата пахло дымом и махоркой. В здоровой руке у него дымилась цигарка.

– Кого это ты, Маша, целуешь? – погрозил солдат.

– Сестричку, Гайто, родную сестричку, – ласково ответила ему Маша. – Горюет, что суженого своего не находит. Нет его здесь, дорогая, но жив он, это – точно. У Буденного в коннице. И скоро будет тут. И очень он рассердится, что ты все еще носишь горшки за этой старой фитюлькой…

Я не знала, плакать мне или радоваться. Но только почувствовала, что глаза и без того заслезились. Расспрашивать про Аппе постеснялась. Вокруг галдели, смеялись, кто-то на крыльце растягивал гармошку, кто-то уже пустился в пляс. Я вцепилась в Машу и не отпускала ее. Мне хотелось в эту минуту быть в такой же длинной до пят шинели и папахе с красной ленточкой. Неожиданно спросила:

– И Ленина ты видела?

Она рассмеялась своим заразительным смехом и сказала:

– Конечно, видела. Гайто, дай-ка газетку.

Солдат докурил, затоптал старательно окурок и вытащил из-за пазухи сложенную газету.

– Пожал-те, Мария Петровна, – раскланялся он.

– Вот, смотрите. – Маша развернула газету, и я увидела большую фотографию.

– Это Ленин? – недоверчиво спросила я.

– А ты подпись прочти, подпись, – посоветовал солдат.

Откуда ему было знать, что я даже буквы писать не умела. Хорошо, что Маша за эти годы хоть научила меня немного разговаривать по-русски.

Взяла газету в руки и стала внимательно разглядывать портрет. Пододвинулась к свету. Широкий открытый лоб, вприщур добрые глаза, лицо обычное, простой костюм, и наград никаких, без погон… Разве такие главные бывают? Если посмотреть на царя, которому кланялся Дженалдыко, так у того вся грудь в орденах и золотые эполеты нацеплены. И у Керенского наград было не меньше. Даже Агубечир и дружок его полковник и «генерал» Ахтемир в орденах красовались. Так почему наш народный сардар-председатель обделен наградами?..

– Ты что, не веришь или как? – хлопнул меня по плечу Машин Гайто. – Нашу честную солдатскую газету доверия лишаешь?

Такие меня вдруг переполнили чувства, что я без стеснения прижалась к Гайто, как, думала не раз, прижмусь к моему Аппе, и чмокнула его в щеку.

– Назирка, чертовка, что ты делаешь! – вполусерьез крикнула Маша.

– Целую, Маша!

– А меня-то за что? – удивился Гайто.

– За Ленина! – крикнула я и помчалась в дом.

Слышала, как за спиной Маша произнесла:

– С ума спятила девка.

– И газетку важную утащила, – добавил добродушно Гайто.

…В большой хозяйской гостиной расположились красноармейцы и ели из котелков незаправленную пшеничную кашу. Я и не заметила, когда они успели приготовить себе ужин.

Глядела я на солдат и думала, что еще вчера тут пировали офицеры. Поднимали тосты за то, чтобы уничтожить всех красных на свете, клялись огненным мечом пройтись по кавказской земле. Обещали, что ни одного красного в живых не оставят…

А сегодня сидят простые солдаты, уставшие от войны, худые, плохо одетые, и никаких проклятий ни на кого не накликают. Самовольно ничего не берут, ничего не разрушают…

И захотелось мне сделать красным бойцам что-то приятное. Пусть зарежут жертвенного быка, которого госпожа бережет к возвращению сына. У меня на этого быка не меньше прав, чем у самой ахсин. Сколько слез из-за него пролито в нашей семье, сколько горя перевидено, одна Маша знает…

Нашла я ее, объяснила все.

– А что, думка твоя верная! – поддержала Маша. – Пришла Красная Армия, тут в самый раз пир устроить.

Пошли мы с ней к ихнему командиру, человеку строгому, на мою радость осетином оказавшемуся. Немолодым уже, болезненным. Сначала ни за что не соглашался, чтобы резали жертвенного быка. Стал, как детям малым, объяснять, что зарезать до срока жертвенное животное все равно что убить того, кому в жертву животное это назначено. Я и сама это знала и сказала, что если со смертью быка помрут Дженалдыко и сын его, Агубечир, тогда просто восстановится справедливость на земле. Понял все командир и сказал:

– Поступайте по совести.

Нашлись среди красных бойцов и умелые ребята, которые скоро справились с делом. А тут уже и в котлах забулькало варево. Распорядилась по-хозяйски – куда и страх исчез, о госпоже за весь вечер даже не вспомнила – и повела красных бойцов в заветный погреб, где Ирахан-ахсин хранила к возвращению сына пиво и вино.

– Не надо, Назирка, не надо! – забеспокоилась вдруг Маша и схватила меня за руку. – Это же не наше!

Я вырвалась от нее и сказала:

– Там наши труды! Скажи, ты видела когда-нибудь, чтобы Ирахан пахала или сеяла? Варила пиво? Или хоть раз помыла полы и убрала во дворе? Всю жизнь только помыкала такими, как мы с тобой. Или разве не ты сваливалась вечерами от усталости и всю ночь потом стонала от болей в спине? Забыла уже?..

Замок с кладовки сорвали. Огромный ржавый замок, похожий чем-то на лицо Дженалдыко…

Утром из-за высокого хребта показалось огненно-красное солнце, как ленточки на папахах бойцов, как знамя, с которым въехали во двор красные солдаты, и рассыпало оно золотые лучи по полям Иристона.

Солнце нового дня. На всю жизнь сохранила я в сердце его ласковую зарю…