Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

Со слезами на глазах от переполнявшего ее чувства благодарности, подчиняясь приказу, Лена обула на свою ногу тридцать пятого размера кирзовые сапоги сорок шестого. И утонула в них.

Хатагов, видимо, слишком ярко представил себе картину этих проводов: Лену Мазаник в огромнейших сапогах, себя, стоящего в портянках, вытянувшиеся лица летчиков – и разразился таким раскатистым смехом, что все сперва вздрогнули, а потом тоже невольно начали хохотать. Даже Федоров, которого вся эта сцена коробила, подошел к Хатагову, обнял его от души и, смеясь, расцеловал.

Когда самолет поднялся в небо и, набрав высоту, лег на курс, Хатагов с партизанами покинули Бегомль и к полуночи приехали в Кременцы. У командирского блиндажа стоял Иван Плешков и поджидал своего любимого Дядю Ваню. Плешков доложил, что в Янушковичи прибыли Тихон Федорович, Лиля и старуха.

– Где ты их поселил? – спросил Хатагов.

– Рядом с Вербицкими, Дядя Ваня.

– Скончался твой Дядя Ваня, – проговорил Хатагов. – Сегодня вечером скончался.

Ничего не знавший о радиограмме из Москвы Плешков с некоторым недоумением посмотрел на Хатагова и уже приготовился сострить по этому поводу, но тут его взгляд скользнул по ногам командира, и Плешков увидел на них вместо сапог белые портянки из парашютного шелка, повитые шнуром. У Ивана, что называется, собственный язык застрял в горле. Бойкий на слово Плешков растерялся и не мог подыскать в своем лексиконе нужного ему эпитета.

Дело в том, что он, Иван Плешков, неделю тому назад с невероятным трудом заказал и доставил Хатагову новые кирзовые сапоги. На все вопросы товарищей, где он достал эти сапоги, Иван отвечал шуткой: «Фея принесла». И теперь бойцы-партизаны, собираясь в красном уголке, после политинформации просили рассказывать им о фее и сапогах. И Плешков с удовольствием повторял, клянясь всеми святыми, что говорит истинную правду, созданную им самим легенду о сапогах:

– Сижу я в секрете. Лес шумит и шумит. Ну, не так шумит, как при ветре, а так чуть-чуть пошумливает. Прислушиваюсь я, присматриваюсь – никого! Как вымерло все кругом. Вдруг вижу – мелькнуло что-то между стволами. Я, конечно, дуло автомата туда потихоньку направляю, а сам думаю: привиделось что-то… Гляжу: не-ет, не привиделось, опять мелькнуло, но поближе маненько, потом еще ближе. Верите, ребята, сердце так и замерло, и сам я вроде даже струхнул, ну, не так чтобы очень, а все же насторожился и стал смотреть во все глаза. И тут-то случилось: чудо не чудо, а только, братцы мои, между стволами невысоко что-то белое пролетело, и, вот вам крест не вру, летит ко мне девушка, белая накидка на ней развевается, одно плечо обнажено, шея розовая, а сама она вся фигуристая, ну, ужас какая красивая, ножки в золотых туфельках на серебряном каблучке. Летит плавно, как пушиночка, и… и садится рядом со мной. Ну, сами понимаете, дух у меня перехватило, сижу сам не свой, а она говорит мне ласковым голосом: «Вот тебе, Ваня, сапоги, – а я-то на нее засмотрелся и не заметил, что в руках держала двумя пальчиками за голенища новые хромовые сапоги, – бери, не бойся, снеси своему командиру». Говорит она, улыбается, ах, братцы мои, какая улыбка у нее, какая улыбка! Я, конечно, говорю спасибо, а она наклоняется к самому уху и шепчет: «Не за что, Ваня». Хотел я обнять ее, братцы, только рукой пошевельнул, а она и пропала, как облачко растаяла. А сапоги-то, смотрю, стоят. Новые, хромовые, начищенные до блеска. Я хотел взять их, а из голенища-то белочка выскочила и человеческим голосом мне говорит: «Сперва на свою ногу примерь», а сама скок на ветку и была такова. Снял я свою обувку, надел сапоги на свои ноги и… сам знаю, ребята, что чудес не бывает, но только и успел я свои старые ботинки прихватить. Чувствую, что взлетаю вверх, не так, как на самолете, а вроде бы на воздушном шаре поднимаюсь, плавно, плавно. И так до самых верхушек деревьев, а там стоп: ни туда ни сюда. Подумал я, подумал, да зашагал в новых-то сапогах по верхушкам дерев прямо на базу, в Кременцы. С сосенки на березку, с березки на ель – так и дошел до Кременцов, а как увидел блиндаж Хатагыча, соскочил на землю, переобулся и к нему: «Получай, говорю, подарок». А он: «Где взял?» Я ему: «Фея тебе передала». Ну, он мне говорит: «Иди проспись, потом расскажешь». Я ему после все до ниточки рассказал, вот как вам, ребята, сейчас, чистую правду. Не поверил, но похвалил.

Когда наконец Плешков освоился с мыслью, что перед ним стоит Дядя Ваня без сапог, он спросил:

– А сапоги где?

– Сапоги твои в Москву улетели, – равнодушным тоном ответил Хатагов.

– Харитон Александрович, я серьезно, – продолжал Плешков, – ты же знаешь, я чуть голову из-за этих сапог не потерял, от Минска до Янушковичей на пузе полз…

– Не пропали сапоги, Иван, успокойся, – ответил Хатагов. – Гале отдал. Не мог же я ее, босую, в такой полет отправлять. Пока тебя тут не было, пришла радиограмма из Москвы – отправить всех героинь на Большую землю. Вместо Федорова командиром назначен я, и Дядю Ваню перекрестили в Юсупа. Теперь я Юсуп, запомни! А Лилю ты в Янушковичах оставил со стариками?

– Нет, Лиля здесь, тебя ждет. У нее новости есть, – сказал Плешков. – Я ее приведу сейчас.

Хатагов, Плешков и Лиля долго беседовали вместе, а после беседы Плешков и Лиля на верховых лошадях поскакали к шоссе, где Лиля должна была положить в «спецпочту» специально вычерченный Хатаговым для Ганса план минных ловушек и огневых точек на подступах к Янушковичам. Когда они проезжали по грейдеру, их дважды останавливал партизанский патруль, предупреждая, что грейдер от шоссе блокирован войсками СД.

В Кременцы они вернулись перед рассветом, и Плешков не стал будить командира, а лег спать, решив, что до утра ничего не случится. Спал он крепко и не слышал, как утром на главную базу въехал немецкий грузовик. В кабине сидел шофер, а рядом с ним, с окровавленной головой, болтался сползший с сиденья солдат. В кузове грузовика были автоматы, взрывчатка и ружейное масло. В кабине исправная рация.

Обо всем этом доложил командиру бригады Петр Трошков.

Арестованного шофера обыскали, допросили и привели к командиру.

Когда Плешков проснулся, вышел из землянки и узнал о происшествии, он стремглав бросился к командирскому блиндажу, где перебежавший к партизанам шофер Нилов рассказывал Хатагову о причинах и мотивах побега от гитлеровцев.

– Момент ты выбрал самый подходящий, – говорил Хатагов Нилову, – без ружейного масла нам просто конец. А зачем шарфюрера убил, он ведь нам кое-что рассказать мог бы.

– Да я вам, если доверите, – говорил Нилов, – живого обершарфюрера приведу.

– Не только доверим, но и задание дадим, – продолжал Хатагов. – А этого зачем вез к нам?

– Думал, оживет, товарищ начальник, я ведь не хотел убить его до смерти, так, приглушить думал.

– А дорогу к нам как нашел?

– Знал я, что в Руднянском лесу есть партизаны, – отвечал Нилов, – а дорогу вот этот товарищ показал, – Нилов сделал жест в сторону Трошкова, – глаза мне завязал, а сам на капот сел и командовал: «право руля», «лево руля», так и доехали к вам.

– Такой порядок у нас, – сказал Хатагов. – Но глаза тебе можно было и не завязывать – раз эсэса кокнул, машину с оружием пригнал, масло привез, – зачислим тебя в партизаны.

– Я оправдаю доверие, – говорил Нилов. – Я шофер и знаю больше, чем этот шарфюрер. Слыхал, что немцы на вас нападение готовят.

– Когда? – вмешался в разговор Плешков.

– Кто их знает. Разговор такой у них идет. Сейчас все убийц фон Кубе ищут, – отвечал Нилов, – и деревню Янушковичи называли. Слух идет, что там они.

– Ну, положим, они не в Янушковичах, – сказал Хатагов, – однако за сведения тебе спасибо. Молодец. Мы тебя к награде обязательно за это представим. Тебя покормили?

– Нет еще, – ответил за него Трошков.

– Тогда так: идите на кухню с Иваном, – сказал командир, кивнув на Плешкова, – подкрепляйтесь. Из-под ареста освободить, два дня на отдых, потом выдать оружие – и на задание! Да, имя твое как?

– Егор, – отвечал Нилов.

– Мы тут по фамилиям не называем, – улыбаясь сказал Хатагов, – по именам да по кличкам. А чтобы тебе побыстрей в нашу партизанскую жизнь войти, прикрепляю к тебе самого веселого партизана. Он такой же сорвиголова, как ты.

Командир подозвал Плешкова, познакомил с ним Егора и велел отправляться на кухню, с тем чтобы после отдыха они снова зашли к нему. Трошков, оставшийся с командиром, неуверенно спросил:

– Может, Хатагыч, не будем перед ним так широко дверь раскрывать? Пусть побудет в карантине.

– Плешков ему тройной карантин заменит, – отвечал командир Трошкову. – Нам известно, что он лазутчик, но молчи пока, у нас замысел есть, потом расскажу.

Отдохнув часа два после плотного обеда, Плешков с Егором зашли в командирскую светлую избу. Командир сидел за столом и писал представление командованию о Нилове.

– Вот хорошо, что зашли, – сказал Хатагов, – а у меня тут заминка. Иван, сбегай-ка к коменданту, выпроси для меня пару листков бумаги, а то гость в Янушковичи прибыл, да написать о нем не на чем.

– Разве мы в Янушковичах? – быстро спросил Нилов.

– Да, мы тут на окраине, а Янушковичи – вон они, – Хатагов показал в сторону Рудни.

Нилов бросил наметанный взгляд на стол и увидел под лежавшим сверху листком бумаги радиограмму из Москвы. Хатагов, разумеется, не заметил этого взгляда.

– Ну, брат Егор, – сказал он, – тебя эсэсы по всей округе ищут. Ведь поймают – повесят? А?

– Так точно, товарищ начальник, повесят или замучают.

– Но они тебя не найдут здесь. Вот только не знаю, как быть с боевым заданием для тебя. Может, пока на кухне поработаешь?

– Мне бы, товарищ начальник, такое задание, чтоб фашистов бить. Уж очень я на них зол.

– Вижу, что тебя не удержать. Так и пишу начальству, командованию нашему. Вот послушай.

Хатагов взял в руки листок и стал читать, Пока он перечислил заслуги Нилова, тот дважды и трижды прочитал радиограмму:

«Секретно. Лично Дяде Ване. В течение трех суток подготовьте к эвакуации на Большую землю Галю, Черную, детей. О рейсе спецсамолета сообщим дополнительно. Дяде Ване перебазировать отряд район Полоцка. Подтвердите получение».

Нилов заерзал на стуле, поблагодарил за доверие и пообещал доставить в штаб отряда «языка». В это время с двумя листками бумаги вошел Плешков, говоря на ходу:

– Ну и скряга наш комендант. Еле-еле выпросил. Между прочим, просил у тебя разрешения использовать немецкий грузовик для перевозки бульбы на базу.

– Вот черт, – сказал Хатагов, – уже ему грузовик понадобился. – И, обращаясь к Егору, спросил: – Горючее есть в баках?

– Километров на триста хватит, – ответил тот.

– Что ж, может быть, ходки две к вечеру успеете сделать? – проговорил Хатагов. – Иван у нас тоже шофер, ты ему растолкуй немецкую технику, он тебе на подмену будет.

– Я с охотой, – ответил Плешков, – давно не катался.

– Тогда, Иван, скажи коменданту, пусть людей для погрузки даст – и езжайте!

– Хорошо, Дядь Ва… товарищ командир, – сказал Плешков, кладя руку на плечо Егора. – Поехали, друг!

* * *

Утром Штраух и Теслер встретились необычно рано. В смежной с кабинетом шефа комнате, на столе, за которым совсем недавно они обедали, лежала рельефная карта местности, на которой были и Руднянский лес, и Янушковичи, и деревня Рудня, и речушка с озером, и болото – словом, все было на этой карте. Ганс стоял рядом с гауптфюрером сухопутных войск Линцем, который втыкал в карту флажки, обозначавшие ловушки, минные «сюрпризы», огневые точки и заслоны партизан на подступах к Янушковичам и Рудне. Штраух стоял чуть поодаль и наблюдал за движением рук гауптфюрера, изредка задавая вопросы. Линц часто раскрывал свой планшет и заносил на свою топографическую карту какие-то пометки.

– Итак, прошу внимательно смотреть сюда, – сказал гауптфюрер, обращаясь к Гансу Теслеру. – Грейдерная дорога уже блокирована батальоном СД. Значит, тыл у нас обеспечен. Здесь, – он показал на дорогу, ведущую в Янушковичи, – мы пересекаем дорогу и устанавливаем крупнокалиберные пулеметы на вот этих высотках и обеспечиваем себе фланги. Занимаем далее вот эти высотки и блокируем возможность удара со стороны Рудни.

– Ага, понимаю, – отозвался Штраух, – перекрестный огонь.

– Вот именно, – сказал Линц и продолжал, обращаясь к Гансу: – Таким образом, мы делаем вам коридор к высотке, где-находится блиндаж. Вы проходите по коридору, снимаете часовых, обходите вот здесь мины, и победа у вас в руках.

– Мне все ясно, – проговорил Ганс, – но почему вы откладываете выступление до ночи?

Гауптфюрер Линц презрительно посмотрел на Теслера.

– Моя рота, – сказал он, – выступает сейчас и к ночи обеспечивает для вас, господин Теслер, безопасность прохода по коридору. А ваш взвод проходит ночью, потому что для подобного рода операций лучшее время – это ночь. Вы, как военный, должны это понимать.

– Кроме того, – снова вмешался в разговор Штраух, – партизаны привыкли, что немцы ночью воевать не любят.

– Если вам все ясно, – проговорил Линц, – я буду действовать.

Оставшись вдвоем, Ганс и Штраух перешли снова в смежную комнату и начали еще раз сверять чертеж, присланный Лилей из Янушковичей, с пометками гауптфюрера на рельефной карте.

– Как будто все точно, – сказал шеф, подбадривая заметно приунывшего Ганса.

– Со стороны смотреть, все легко, – вздохнул Ганс, – а когда засвистят пули над головой, то настроение начинает портиться.

В кабинете зазвонил телефон.

Штраух быстро вышел и, сняв трубку, проговорил:

– Слушаю… да, да, читайте, – и он поманил рукой Ганса, указывая на отводной наушник.

В трубке слышались приглушенные слова: «Сообщение номер один. Нахожусь отряде Дяди Вани. Здесь получена секретная радиограмма, течение трех дней обеспечить эвакуацию Большую землю Гали и Черной. За ними пришлют спецсамолет. Дяде Ване приказано передислоцироваться район Полоцка. Нилов».

«Сообщение номер два. Черная, Галя, ее сестра с детьми находятся на высотке, в блиндаже, трех километрах северо-западнее Янушковичей. Нилов».

«Сообщение номер три. Штаб-квартира бригады в деревне Рудня. Нилов».

«Сообщение номер четыре. Лучшее время операции три часа ночи. Нилов».

– Все? – спросил шеф в трубку и, обращаясь к Гансу, сказал: – Я верю в твои расчеты. Данные Лили точно подтверждает Нилов.

Ганс улыбнулся, посмотрел на часы и позвонил Похлебаеву. Не успел он ему сказать, что все готово к походу и что он, Ганс, ждет его, как Штраух прикрыл рукой трубку и проговорил:

– Я забыл тебе сказать, Ганс, что Похлебаев не поедет с тобой. Его на беседу вызывает представитель фюрера, а мне приказано обеспечить его явку.

– Как? – воскликнул Ганс. – Без Николая я просто не решаюсь идти!

– Я ценю Николая, – ответил ему Штраух, – но не надо преувеличивать его возможности.

– Мне с ним так спокойно, так спокойно, – повторял Ганс.

* * *

Опускались ранние осенние сумерки, когда Иван Плешков остановил у кагатов немецкий грузовик и соскочил на землю. За две ходки он освоил технику управления машиной, которая по сути ничем не отличалась от отечественных автомобилей. Он не смог освоить только рацию, и не потому, что не мог разобраться в ней, а потому, что Нилов «сам не знал», как ею пользоваться.

Макар, которого комендант выделил на погрузку вместе с другими тремя партизанами, при знакомстве с Егором руки ему не подал, а лишь кивнул головой и высказал друзьям свое сомнение относительно честности этого, как он сказал, «жуликоватого товарища». Он даже зашел после разгрузки картофеля к Хатагову и выразил свое недовольство тем, что «предатель» свободно разгуливает по базе. Командир не разуверял Макара, но посоветовал ему не торопиться с оценкой, «подождать два-три дня», может, все и выяснится.

Макар ушел от командира, полностью с ним согласившись. Спать он лег рано в той же землянке, где спали Егор и Плешков. Спал крепко, но когда Иван Плешков разошелся и начал храпеть так, что сотрясались бревна наката, Макар выругался про себя и вышел из землянки. Дул холодный ветер, шумел в верхушках деревьев и рассеивал мельчайшие капельки моросящего осеннего дождика. Походив по пустынной базе, поговорив с ночными дежурными, он вернулся в землянку. Но Плешков не унимался. Тогда Макар решил искать другое убежище и ничего лучшего не придумал, как забраться в кузов немецкого грузовика и подремать в одиночестве под его брезентовой крышей.

Разбудил его какой-то странный шорох в кабине. Прислушиваясь, Макар стал выбираться из кузова, и, когда спрыгнул на землю, из кабины выскочил человек, пытаясь скрыться. Но, почувствовав железную руку Макара на своем вороте, остановился как вкопанный. Макар узнал Егора и задал ему только один вопрос: «Что делал в кабине?» Тот не смог внятно объяснить, и Макар ему преподнес «пилюлю» – одну из тех своих «пилюле», после которых еще ни один из вражеских лазутчиков не оставался на этом свете.

Утром, когда обнаружилось ЧП, Хатагов вызвал Плешкова и Макара. Он не спрашивал «кто?». Он только сказал Макару: «Запомни, еще раз повторится, отдам под суд военного трибунала». Оставшись вдвоем с Плешковым, командир спросил:

– Он хоть успел передать?

– Четыре сеанса провел, – ответил Плешков.

– Прекрасно! Собирай к полудню ко мне всех командиров групп. А сейчас зови минеров.

Погода совсем расклеилась. Тучи висели над лесом сплошным свинцовым покрывалом, обволакивая верхушки высоких сосен, Хатагов сидел в своей командирской хате и ставил на самодельной карте местности карандашные крестики. Минным ловушкам и заграждениям он придавал чуть ли не решающее значение в обороне и расставлял их с поистине величайшим мастерством. По его плану все дальние подступы к Янушковичам, к Рудне и Кременцам были заминированы таким образом, что представляли собою трудно проходимую для врага зону. Сейчас он дал приказ минерам открыть минные проходы, дать возможность гитлеровцам «влезть в мешок». Он также послал вестовых в соседние партизанские отряды, чтобы они знали о приближении группы эсэсовцев и были готовы ко всяким случайностям.

К вечеру боевые группы партизан занимали свои обычные места в обороне дальних подступов к Янушковичам. Всем было дано строжайшее указание не навязывать врагу боя и огня не открывать.

Партизанские разведчики доносили Хатагову о продвижении роты солдат под командованием гауптфюрера СД по направлению к Янушковичам, доносили о занятии ими высоток и пересечении дороги на Янушковичи, а когда к полуночи сообщили, что взвод эсэсовцев под командованием оберштурмфюрера СС Теслера вошел в лес и продвигается к высотке северо-западнее Янушковичей, он отдал приказ закрыть минные проходы и восстановить «сюрпризы».

Петр Адамович прислал к командиру партизана за разрешением сбить противотанковым ружьем крупнокалиберные пулеметы эсэсовцев, но Хатагов только повторил свой приказ «огня не открывать». Прискакал вестовой от Трошкова, просившего разрешения ударить по окопавшимся на окраине Янушковичей эсэсовцам – Хатагов не разрешил. Обстановка накалялась до предела. А когда в лесу одна за другой вспыхнули осветительные ракеты и взвод эсэсовских солдат, разбившись на небольшие группки, стал медленно проходить мимо партизанских засад, казалось, сами по себе начнут стрелять автоматы и рваться гранаты.

Пока вся бурная деятельность Ганса Теслера ограничивалась смелыми идеями и планами, он был горяч и рвался вперед, но по мере приближения практических действий горячность его пропадала, а смелость и быстрота действий переселялись в область пяток, которые готовы были засверкать в любую минуту. У него в голове работала только одна мысль: каким образом улизнуть от столкновения с партизанами, сохранив за собою репутацию храбреца и отчаянного забияки. Мало разбираясь в военном искусстве, он со своим другом Эдуардом Штраухом пригласили на операцию по обеспечению своей безопасности побывавшего на восточном фронте гауптфюрера Линца. Линц, быстро закончив свои рассуждения над рельефной картой в кабинете Штрауха, посоветовал оберштурмфюреру быть решительным в ночном походе и идти впереди своего взвода, но Ганс тогда слишком волновался, чтобы вникать в суть сказанного Линцем. И если он там, в кабинете Штрауха, дрожал от страха, то здесь, в ночном партизанском лесу, он вообще не знал, на каком он свете.

И когда Иван Плешков при очередной вспышке ракеты увидел Ганса Теслера идущим позади своего взвода с пистолетом в правой руке и с карманным фонариком в левой, кричавшим своим солдатам: «Форвертс!», «Шнель, шнель!» – он толкнул локтем сидевшего с ним в засаде Макара и шепнул ему: «Вот он, голубчик, приготовь кляп!»

Солдаты, увидевшие силуэт сгоревшего танка и на высотке спящего часового, начали медленно окружать блиндаж. Подкравшись к часовому, обершарфюрер взвода ударил его прикладом по партизанской шапке-ушанке… Яркой вспышки и оглушительного взрыва мины он не увидел и не услышал. Оторопевшие, оглохшие солдаты, сбитые взрывной волной, опомнились не сразу. Когда же они пришли в себя и начали громко окликать своего оберштурмфюрера, им отзывался только осенний ветер, шумевший в верхушках деревьев, далекие взрывы мин и редкие автоматные очереди в тревожном партизанском лесу.