Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

Глава вторая
МУЗЫКА МЕСТИ

В пасмурный полдень из леса на опушку вышел человек. Он был в старой заплатанной крестьянской одежде, которая почти сливалась с низко стелившимся густым весенним туманом. Человек, – это был Хатагов, – остановился в кустарнике, который густо разросся по всей опушке, и прислушался. Кругом была тишина. Лишь изредка перекликались птицы, да на железнодорожном полотне раздавались мерные шаги немецкого солдата.

С некоторых пор фашистское командование ввело военные патрули на железных дорогах, которые должны были обеспечить безопасность передвижения эшелонов с военными грузами. Это осложняло боевые действия партизан, и они вынуждены были идти на самую невероятную военную хитрость.

Зеленеющее поле, тянувшееся от опушки леса к полотну железной дороги, поросло редким невысоким кустарником, который здесь подходил почти к самой насыпи. Вдоль нее, то выбегая из кустарника на открытое поле, то прячась снова в кустах, тянулась проселочная дорога, по сторонам которой виднелись две свежевспаханные черные полоски.

«Где же они? – подумал Харитон. – Не заблудились ли в лесу?» Он присел и стал ждать. Порадовался тому, что никем не замеченный подобрался к полотну железной дороги. Это цель. В сумке мина, гранаты – в карманах. Одна – энзе: для себя.

Уже пятые сутки пятерка Хатагова охотится за воинскими эшелонами в районе Вилейка – Молодечно – Воложин. И безуспешно. Вот и вчера сорвалась операция, да еще в перестрелке были убиты два товарища. Еле-еле удалось отбить у врага их тела и похоронить в лесу.

Хатагов ожидал своих товарищей и вел наблюдение за местностью. Перед ним ходил по шпалам немецкий часовой. Он был снабжен рацией и при малейшей опасности мог вызвать подмогу. «Интересно, нет ли с ним напарника?» Наблюдал он за немцем долго и пришел к убеждению, что на этом участке солдат один. Он пунктуально нес свою службу и, прохаживаясь, не спускал глаз с блестевшей колеи.

Неожиданно Хатагов увидел двух крестьян, которые вышли на вспаханные полоски земли. Казалось, они уходили на обед и теперь снова вернулись к своим полоскам, но не поладили между собой и затеяли перебранку. Явственно доносились слова.

– Ты что на моем сеешь? – кричал один.

– Это мое поле, – орал другой, размахивая граблями.

– Проваливай отсюда, пока цел, – накинулся на соперника первый и поддал кулаком под корзинку другого, да так, что у того семена высыпались на землю.

Пострадавший взревел и бросился на обидчика, повалил его, и, сплетясь в клубок, они начали кататься по пашне.

Хатагов с нетерпением наблюдал, что же будут дальше делать его товарищи.

Часовой тоже следил за ссорой и от души смеялся нежданному развлечению. Но когда драка разгорелась, он вдруг решил разнять дерущихся. Спустившись с насыпи и потрясая автоматом, он направился к ним.

«Пристрелит», – испугался Хатагов.

Когда же немец подошел к дерущимся и стукнул первого попавшегося под руку прикладом автомата, произошло то, чего ожидал Хатагов, – крестьяне навалились на солдата, свалили его с ног. Прежде чем тот успел опомниться, у него уже был кляп во рту, и Иван Плешков связывал немцу руки. Второй крестьянин был Петром Адамовичем. Они быстро потащили немца в лес, подальше от дороги.

Подавляя радостное возбуждение, Хатагов только произносил про себя: «Ай да молодцы!»

Путь к «железке» был открыт. Хатагов не раздумывал. Саперное мастерство он не только сам хорошо знал, но и обучал этому рискованному военному искусству других.

Проворством и ловкостью он тоже мог поделиться.

«Скоро должен пройти поезд, скоро должен пройти воинский эшелон, – стучало у него в голове. – Подползти к полотну, взобраться на насыпь, разгрести под рельсом песок и щебенку, вложить в лунку мину. К капсюлю прикрепить шнур. Шнур сто метров. Хорошо, хватит вон до того куста. Там выемка – в, ней и укроюсь…»

«Да… проверить подходы к полотну. Они могут быть заминированы». Хатагов полз на четвереньках, когда его прикрывали высокие кусты, и на животе там, где было открытое поле. «Только бы не нагрянул разъездной патруль. Только бы не обнаружить себя».

Хатагов, внешне казавшийся неуклюжим, сейчас полз так ловко, будто специально только и обучался этому искусству. Полз, оглядываясь, вслушиваясь в тишину. От физического и нервного напряжения пот струился по его лицу. Сумка с миной и саперная лопатка стали во много раз тяжелее.

Но вот наконец насыпь.

С наступлением сумерек туман стал лиловым, умолкли робкие голоса птиц. Вечерний ветерок был ласковым и облегчал дыхание. Хатагов привычно стал выгребать из-под рельса слежавшуюся землю. Предчувствие близкой удачи придавало сил и смелости. Вот уже и лунка готова. В нее с каким-то благоговением и чувством нежной заботы Хатагов вкладывает мину, вот уже и капсюль на месте. Он тщательно маскирует место, где зарыта мина, прикрепляет конец шнура к капсюлю и ползет обратно, разматывая шнур с матовины.

Когда он подполз к кусту, за которым укрылся, посмотрел на часы. «Так и есть, – подумал про себя. – За считанные минуты все сделал, а думал, что целый час вожусь… Что это? Поезд? – Прислушался. По большаку прогрохотал грузовик. И снова кругом воцарилась тишина. – Если, – размышлял Хатагов, – немцы пустят впереди поезда платформы с песком – это не беда. Но могут пустить бронепоезд, тогда дело осложнится».

Он сидел в яме, за кустом, на веточках которого только-только распустились маленькие листочки, и сердце его сжималось от тревожного ожидания. Он вдруг почувствовал сильную усталость, хотелось пить, есть. В сумке у него был хлеб и несколько вареных картофелин, он достал было одну картофелину, но есть не мог. Положил обратно. То ему казалось, что время слишком долго тянется, то слышался шум приближающегося поезда. Но на поверку оказалось, что все идет своим чередом.

«Черное пыхтящее чудище! – злился Хатагов. – Вот когда наползешь на мою мину, а я дерну за шнур, то и полетишь ты вверх тормашками. И покажу я тебе восточный фронт. Не дождутся твоих грузов захватчики». Хатагову казалось, что такими словами он торопит время. «Летнее наступление, летнее наступление! Разорались фашисты на весь мир. Будет вам летнее наступление, только с другой стороны».

Как ни занимал себя Хатагов, какие случаи из своей жизни ни перебирал в памяти, а поезда все не было.

В памяти возникли первые дни войны.

Двадцать второе июня 1941 года застало молодого политрука роты отдельного батальона саперов на западной границе нашей родины. Саперный батальон стрелковой дивизии сооружал оборонительную линию. Ожидали, когда подвезут военную технику. И вдруг на рассвете послышались разрывы снарядов и авиабомб. Саперы быстро заняли оборону и приготовились к встрече с врагом. Ударили по передовым частям, но остановить танковые клинья врага они не смогли – не было противотанковых средств. А за танками немецкие войска врезались в нашу оборону, им удалось расчленить и отрезать отдельные части Красной Армии от главных сил.

В конце июня, когда развернулись тяжелые оборонительные бои на Минском направлении, Хатагова контузило разорвавшимся снарядом. Очнувшись на больничной койке, в переполненной палате, он увидел мальчика, который с удивлением глядел на него.

– Ух и спали ж вы, дяденька! – обратился к нему мальчик. – Сестра даже сказала, что вы больше никогда не проснетесь.

– А где сестра? – спросил Хатагов, пытаясь улыбнуться мальчику.

– Как это где? Дома! – с гордостью ответил мальчик. – Она у меня мировая. Учительница! Сейчас никто не учится, и она приходит ко мне. Скоро опять придет.

– А как тебя зовут?

– Миша. Немцы бомбили наш пионерлагерь за городом… Мне ногу осколком задело. Уже не болит. А вас как звать?

– Меня? – переспросил Харитон Александрович. – Зови меня просто дядя Ваня. – И он протянул мальчику руку. – Будем, Миша, с тобой дружить, ладно?

– Дружить? – весело переспросил мальчик. – А я скоро выпишусь.

– Выписывайся. Хорошо, что все обошлось. А приходить ко мне будешь?..

– Если сестра разрешит… В городе немцы нахальничают. Она говорила, что они людей прямо на улицах застреливают.

– А сюда чужие заглядывают?

Миша понял, кого Дядя Ваня считает чужими, и, хитро прищурившись, улыбнулся:

– Нет. Боятся. Доктор на дверях написал: «Тифозное».

Их разговор прервал вошедший врач. Мальчик юркнул под одеяло. Взяв руку Хатагова, прощупав пульс, доктор тихо сказал:

– Хорошо, хорошо, больной, что вы говорить начали. А было плохо… – Потом, нагнувшись над койкой, шепотом спросил: – Ходить не пробовали? Вам тут долго нельзя быть…

– Попробую, – ответил Хатагов.

Доктор приложил ухо к его груди и громко сказал:

– Да, перебои у вас… перебои… Но лучше, чем вчера. – А потом шепнул ему: – К вам подойдет свой человек… верьте ей…

– Хорошо, доктор!

Хатагов понял, что врач помогает нашим людям избежать фашистской расправы. Он стал ждать «своего человека». Конечно, если он отсюда выберется и попадет к фашистам, то гестаповцы быстро дознаются, что он коммунист, политработник Красной Армии, тогда замучают его в своих застенках.

С сестрой Миши Анной, невысокой белокурой медсестрой, стройной и смуглолицей, Хатагов быстро нашел общий язык. Анна была из тех замечательных советских девушек, которые выросли и воспитывались в комсомольской среде. Веселая и жизнерадостная, любящая все светлое и возвышенное, она готова была совершить самый отважный поступок, самый высокий подвиг во имя родины.

Когда разразилась война, ей не удалось занять то место в строю, о котором она часто думала и к которому готовилась в предвоенные годы – стать военной летчицей. Война перепутала все, а неожиданное отступление наших войск, захват немцами Минска, борьба подпольных групп против оккупантов – заставили Анну подумать о борьбе в тяжелых условиях военной оккупации.

Анна, можно сказать, выходила Хатагова в больнице, спасла ему жизнь. Оставалось теперь вывести его из больницы и укрыть в надежном месте. Когда Хатагов шепнул ей, что ему нужна штатская одежда, Анна улыбнулась. Раздобыть одежду и обувь для такого великана было почти невозможно. Обувь – не меньше сорок шестого размера. Он понял ее и тоже улыбнулся:

– Ходить я уже могу, сестра, окреп благодаря вам.

Анна вздохнула, что-то соображая, а вслух проговорила:

– Кали трэба, дык трэба, друже!

Хатагову очень понравилось это выражение, и он запомнил его.

Спустя несколько дней Анна, взволнованная и раскрасневшаяся, подошла к койке своего подопечного с большим свертком.

Хатагов понял, что не легко было ей пронести сюда этот сверток – ведь немецкие патрули на каждом шагу обыскивают всех. Анна все же сумела обойти их кордоны.

– Вот ваша одежда, – громко сказала она Хатагову. – Вы уже здоровы, и мы вас сегодня выписываем из больницы.

Хатагов поблагодарил девушку.

Когда она вышла из палаты, он натянул на себя спецовку ее отца – рабочего торфоразработок, обулся. Куртка пришлась впору, а брюки были явно коротковаты. Истоптанные рабочие ботинки несносно жали, но он терпел.

При выходе из палаты Анна вручила Хатагову справку, на которой значилось: «Иван Лопатин. Выписан из инфекционного отделения гор. больницы».

С этого дня политрук Красной Армии коммунист Хатагов Харитон Александрович стал рабочим торфоразработок Иваном Лопатиным. Теперь его все звали «Дядей Ваней».

Вышли они из больницы втроем – он, Анна и Миша. Шли по улицам горевшего Минска на окраину города, к рабочему поселку. Дядя Ваня прижимал Мишу к широкой груди и шагал своими саженными шагами, а Анна, уцепившись за его пояс, семенила рядышком, тревожно поглядывая по сторонам.

Запомнился разрушенный Минск, когда пламя пожаров то утихало, то вспыхивало с новой силой в деревянных постройках. Захватчики, как очумелые крысы, рыскали по городу, саранчой набрасывались на уцелевшие магазины, грабили, вламывались в уцелевшие дома.

Миша хотя и чувствовал сильную руку и грудь Хатагова, но дрожал от страха всем телом. Он видел, как люди, лишенные крова, метались у горящих домов, не зная, что делать и куда бежать от страшного кошмара.

Хатагов видел все это, видел расправы над мирным населением, пожары и расстрелы – и великая ненависть к варварам охватывала его.

Жизнь на чердаке гостеприимной хаты, где после контузии набирался сил Хатагов, начала тяготить.

С болью в сердце слушал он сводки о том, что гитлеровские орды рвались на восток, разоряя родную землю…

Однажды, когда он уже подобрал себе надежных товарищей из окруженцев – таких же бывших воинов Красной Армии, невольно ставших рабочими торфоразработок, он сказал Анне:

– Милая, мне пора в путь. Время браться за оружие! Я уже совсем окреп. И подобрал себе надежных людей для борьбы с фашистами.

Была уже осень, и Анна настаивала на том, чтобы он перезимовал в доброй и теплой хате, а весной – к партизанам. Но Хатагов объяснил ей, что время сейчас самое ответственное, что надо действовать.

Под видом сезонных рабочих, с надежными друзьями, начал он скитаться по деревням, уходя на запад, чтобы не вызывать у врага подозрений.

Однажды с четырьмя такими же «батраками» нанялся к «доброму пану», которого с тысячами других панов привезли с собою в Белоруссию фашистские войска. Этот «добрый» помещик и решил отличиться перед своим фюрером. А надо заметить, что гитлеровцы хорошо награждали тех, кто ловил и сдавал им «бродяг» из окруженцев.

Когда Хатагов и его друзья закончили уборку и обмолот хлеба, новоиспеченный пан решил угостить батраков. Приготовил им ужин и поставил бутыль самогона.

– Хорошо поработали, не грех и выпить! – хвалил работников хозяин. – Пейте, закусывайте, на пользу пойдет: отдохнете по-человечески.

Хатагов, наблюдавший за хозяином, уловил какие-то нотки в его голосе, показавшиеся ему странными. Он слышал, что часто такие хозяева подпаивают работников и потом сдают их в гестапо, как бывших военнослужащих, связанных с партизанами. Бывали случаи, когда паны предлагали и отравленный спирт. Поэтому он еще перед ужином предупредил своих друзей. Когда же все наполнили стаканы, Хатагов подошел к хозяину и громко сказал:

– Дорогой хозяин, я кавказец, и у нас такой обычай, что хозяин пьет первым и произносит здравицу в честь работников, а также за новый урожай. Вот тебе бокал, выпей за наше здоровье.

Хозяин побелел как полотно.

– Непьющий я, – начал было он. Но Хатагов потребовал:

– Сегодня выпьешь первым! И без разговоров!.. – Он стиснул кулак.

Потом приказал москвичу Николаю, чтобы тот запер на ключ дверь.

Хозяин наотрез отказался выпить, и все поняли, что самогон отравлен. Тогда Хатагов сжал хозяина в своих железных объятьях и приказал силой влить ему самогон в рот. Через несколько минут у всех на глазах «добрый» пан начал хрипеть, лицо его посинело, и он свалился на пол. Дежурившие его телохранители из полевой жандармерии не могли ему помочь. Они преждевременно начали праздник по случаю окончания работ и к началу ужина перепились, а потом крепко заснули. После ухода Хатагова они вовсе не проснулись.

Фашистские полицейские долго искали «банду абрека», устраивали облавы по деревням, но Хатагову с друзьями удалось присоединиться к отряду партизан Якова Кузнецова…

Все это пролетало в памяти Хатагова сейчас, когда он остался один на один с тревожной неизвестностью, сидя за кустом и сжимая шнур от тяжелой партизанской мины.

Послышался шум колес на железнодорожной колее. Он заставил Хатагова насторожиться и приготовиться. Спустя несколько минут показалась мотодрезина, мчавшаяся по рельсам с большой скоростью. Сердце Хатагова забилось сильнее: дрезина легко проскочила место, где покоилась мина, и понеслась дальше. «Ага, – мелькнуло в голове у Хатагова, – проверяют путь перед проходом важного поезда».

Пока Хатагов строил догадки, до него донесся отдаленный стук колес. Прислушался – сомнений нет. Поезд.

«Стой, сердце, замри! Не стучи, не мешай слушать приближающийся гул тяжелого эшелона! – прошептал Хатагов. – Так и есть! Поезд! Так гудят рельсы, когда по ним мчится груженный тяжелыми танками состав». Хатагов всматривается в сумерки – впереди паровоза платформ не было. Скорость подходящая – около сорока километров. Вот он, паровоз, ближе, еще ближе, пыхтит, урчит, сопит от тяжести и надсадно вздыхает. Колеса уже гремят и грохочут, под ними глухо стонут рельсы.

«Счастье! Военное счастье!» – шепчет Хатагов, и нервы натягиваются как струны. Он начал легко подбирать шнур.

Остались считанные секунды. Ждать было невыносимо. Хатагов бросил мгновенный взгляд на небо. Оно очистилось от туч, и над верхушками деревьев повис цыганской серьгой молодой месяц.

Когда черная туша паровоза приблизилась к мине, Хатагов резко дернул шнур и… зажмурил на секунду глаза.

Слепящей вспышки он не видел.

Оглушительной силы взрыв потряс всю окрестность. И подобно грозным раскатам грома, прокатился скрежет железа и стали. Казалось, что по всей округе какой-то великан громоздил скалы на скалы. Ночную мглу лизнули зловещие языки оранжево-красного пламени. Небо и земля наполнились грохотом летящих под откос вагонов, груженных танками и бронетранспортерами, взрывами артиллерийских снарядов, авиабомб и бензоцистерн.

Хатагов слушал этот грохот, как самую сладостную музыку – музыку мести. И считал эти мгновенья счастливейшими минутами своей жизни. Хотел подсчитать количество вагонов и объятых пламенем цистерн, но надо было бежать от рвущихся бомб, быть подальше от места диверсии, которое незамедлительно будет оцеплено фашистскими войсками. И он ринулся в лес, к условленному месту.

«Слышит ли Линьков эту симфонию рвущихся снарядов, горящих танков и машин? – спрашивал себя Хатагов. – Должен слышать!»

«Пусть и Гитлер слышит эту музыку мести, пусть она звучит похоронным маршем для разбойничьих армий, для всех его планов! Партизанские удары по тылам его войск будут нарастать. Он оглохнет, проклятый фюрер, от взрывов его собственных эшелонов, от краха его кровавых планов».

Так думал Хатагов, приближаясь к знакомому месту встречи. Он уже привык к ночному лесу и точно в нем ориентировался. Вот уже показалась огромная ель с опаленной молнией вершиной, уже видна прижавшаяся к ней, словно прося защиты, березка, сверкнула водная гладь небольшого лесного озерка, а вот и «три сестры», три росшие из одного корня молодые березки. Здесь – «летучая база».

Но у «трех сестер» никого не было. Хатагов подошел к дуплу высокой сосны – в нем оставляли «почту», если обстановка не позволяла ждать. В дупле было пусто.

«Что все это значит? – подумал Хатагов. – Может быть, они заблудились». Нет, Плешков хорошо знал местность и никогда не сбивался с пути. Может, они… Нет, это исключено. Они не могли напороться на карателей. В этих местах карателей не видели. Да и у Адамовича достаточно большой опыт, чтобы запутать врага и ускользнуть из-под самого его носа. Не предположить же, что перепуганный насмерть пленный солдат мог одолеть или обмануть этих двух сильных и ловких людей.

Разные мысли, одна нелепее другой, приходили в голову Хатагову, но ни одна из них не тревожила его душу. Какая-то интуитивная догадка подсказывала ему, что все прошло хорошо. Он догадывался, что обстоятельства не позволили Адамовичу и Плешкову прибыть своевременно на место встречи, но что они прибудут и доставят фашистского солдата – он почти не сомневался. Он верил, что сегодня военное счастье сопутствует им.

Хатагов прилег на кучу хвороста, устроился поудобнее и начал ждать. Даже вздремнул. В полусне ему виделись пожары, горящие здания, бородатый Батя, Плешков, сидящий верхом на Гитлере и затыкающий ему кляпом рот. Каждый раз Хатагов просыпался, встряхивал головой, чему-то улыбался, поглядывал на часы и снова погружался в легкую дремоту.

Вдруг он насторожился, сошел с хвороста и взял свою двустволку наперевес. Он явственно услышал немецкую речь и шаги нескольких человек. Прислушался. Совсем близко раздалось:

– Ком шнель, шнель, чертова душа. Дорт зитцен, мучитель проклятый. – Хатагов узнал голос Плешкова, который, как мог, объяснялся с пленным. Показавшийся из-за деревьев солдат сделал несколько шагов, вышел к трем березкам, пошатнулся и повалился, как мешок, на кучу хвороста, где только что лежал Хатагов.

– Браво, хлопцы! – бросился к Плешкову и Адамовичу Хатагов. Обнимая друзей, он почувствовал, что от них, как от печки, пышет жаром. – А я думал, вы давно здесь.

– Были бы давно, – ответил Плешков, – если бы не этот кабан. Не хочет идти, хоть убей. Пришлось всю дорогу чуть ли не на себе тащить. Расстреляйте, говорит, только не ведите в партизанский штаб.

– Ну, а концерт мой слышали? – спросил Хатагов.

– До сих пор в ушах звенит. Боялись, что тебя контузило.

– Я же сапер.

– Ну и наворочал ты им, за неделю не растащат.

– Да, ребята, есть о чем рапортовать Бате. Еще «сверх плана» и «языка» доставим в штаб.

– Мы с ним больше не можем, – сказал Адамович, – хочешь, сам веди, а с нас хватит. Ляжет, как колода, и лежит. Не пойду, говорит, в штаб, повесьте на осине, говорит, не пойду.

– А немец-то знатный, – добавил Плешков. – Под Москвой побывал, шрам от казацкой шашки оттуда унес. Говорит, чуть голову не оставил в Малоярославце.

– Что же это вы кляп вынули? – спросил Хатагов.

– Просил, обещал не кричать, – виновато проговорил Плешков. – Выполнил обещание, – добавил он, как бы оправдываясь.

– Он нам рассказал, – пришел на выручку Плешкову Петр Адамович, – что фашисты сейчас минируют подходы к полотну железной дороги.

– За двадцать – тридцать метров от колеи ставят, – подтвердил Плешков.

– В штабе он нам подробнее расскажет, – весело, но словно что-то взвешивая, проговорил Хатагов.

– Да в штаб-то он не идет.

– Как миленький пойдет, – заверил Хатагов. – Вот отдохнете немного, и пойдем.

– Если ты, Дядя Ваня, его поведешь, – развел руками Плешков, – то для нас это самый лучший отдых будет.

– Хорошо, – Хатагов решительно подошел к пленному солдату. Взял его за ворот, без усилий поставил на ноги перед собой. Немец удивленно и с испугом смотрел снизу вверх на рослого бородатого партизана. Бородатый кавказец казался ему, видимо, страшным великаном. Хатагов слегка встряхнул немца и, чуть согнувшись, приблизил к нему свое лицо.

– Иван, – попросил он Плешкова, – переведи все, что я сейчас скажу этому фашисту.

Плешков подошел к нему и встал рядом с немцем.

– Слушай, – сказал Хатагов немцу, – в штабе тебя никто не тронет. Это вас запугивает начальство. Понял? Если ты не будешь сопротивляться, тебе ничего не угрожает. Понял? Если будешь сопротивляться и откажешься следовать за нами, тогда другой разговор! – При этих словах Хатагов так сжал немцу плечо, что тот сморщился от боли.

Плешков, путаясь в немецких падежах, перевел слова Хатагова так:

– Слушай, фашистская собака. В штабе тебя мучить не будут. Но если ты будешь меня мучить так же, как моих друзей, будешь сопротивляться, не пойдешь, я велю тебя зажарить на бифштекс. И сам первый буду есть. Понял? На костре живого зажарю!

Хатагов вдруг увидел, как фашист весь задрожал.

– Пихт бифштекс, кайн бифштекс, – пробормотал немец, стуча зубами.

– Что ты ему сказал? – спросил Хатагов Плешкова. – Я же о бифштексе не говорил.

– Это я, Дядя Ваня, от себя добавил. Сказал, что в штабе его угостят бифштексом.

– Ну, это ладно. Так пойдет он по-хорошему?

Фашист закивал утвердительно головой.

– Он согласился, Дядя Ваня, – сказал Плешков, пряча в темноте улыбку.

Хатагов торжествующим взглядом посмотрел на Плешкова.

Петр Адамович, который тоже немного понимал по-немецки, похвалил Плешкова за знание немецкого языка. Так они все вместе двинулись на свою базу, в штаб.

Ориентировались теперь по компасу.

Какие удивительные силы заложены в людях, как они проявляются в самые, казалось бы, безвыходные и смертельно-тягостные времена, какой верой в победу озарены чистые сердца тех, кто борется за свой народ, за его счастье.

Прошло пять суток с тех пор, как полковник Линьков послал группу Хатагова на задание, пять суток тревог, бессонных ночей, стычек с вражескими заслонами. Но ни потери товарищей, ни невероятные усилия воли, ни постоянное, до полного предела нервное напряжение, ни физическая усталость – ничто не могло сломить в этих людях упорства, желания добиться успеха, во что бы то ни стало выполнить приказ командования, нанести удар по захватчикам.

Шли всю ночь. Когда занимался рассвет и птичьи голоса оповестили лесных жителей, что наступает новый день, Хатагов с друзьями и пленный фашист вошли в расположение партизанской базы. Усталые, измученные походом, голодные, но радостные подрывники обнимали своих друзей. Хатагову даже показалось, что он находится в раю, и, если бы его ноги были ему послушны так же, как пять дней назад, он бы наверняка пустился в пляс. А сейчас он чувствовал такую слабость, что не знал, хватит ли у него сил доложить командиру о выполнении задания.

У штабного блиндажа их встретили двое военных: один – молодой офицер с бородой, разлившейся по всей груди, другой – круглолицый чернявый молодой человек. По их выправке и по тому, как они держались, Хатагов понял, что это новое начальство.

– Поздравляем с выполнением задания, – сказал молодой офицер и протянул Хатагову руку. – Я – командир отряда Щербина Василий Васильевич, а мой коллега – комиссар Кеймах Давид Ильич. Оба мы из Москвы, десантированы к вам, в тыл врага. – Он особенно, как показалось Хатагову, сделал ударение на словах «к вам, в тыл».

– Я вас такими и представлял, – спокойно ответил Хатагов. – Мне полковник Линьков говорил, что ждет вас и что в его отсутствие надо подчиняться вам. Он сказал, что ваша партизанская кличка, – Хатагов посмотрел в глаза Щербине, – «Борода», а ваша – «Дима Корниенко».

Хатагов кратко доложил о выполнении задания, сказал о «языке» и закончил сообщением о гибели двух товарищей.

Командир и комиссар сняли шапки и полминуты стояли молча. Это все, что они смогли сделать, отдавая честь погибшим.

Потом Щербина пожал руки вернувшимся с задания партизанам и объявил им благодарность командования.

– А сейчас, товарищи, идите отдыхать, – сказал Щербина, – на подробный доклад об операции мы вас вызовем.

– Хорошенько отдохните! – добавил комиссар.

* * *

С первой же встречи комиссар Кеймах сразу пришелся по сердцу Хатагову. Может, лицо его вызывало расположение или прямой и умный взгляд, трудно сказать. Скорее всего весь облик этого человека, говоривший о мужестве и отваге и вместе с тем о доброте и внутреннем тепле, которые так и выплескивались наружу сквозь внешнюю суровость и официальность.

«Хорошенько отдохните!» – это было сказано не для красного словца. Нет. В голосе, в интонации, в лаконичности звучала подлинная забота и человечность. Выражение его лица как бы говорило: герои! Вас бы сейчас в Сандуновские бани, искупать, помыть, не жалея мыла, да в чистое белье вас, да в теплую постель. И конечно, ужин с вином… Так думал Хатагов, устраиваясь в блиндаже, на сыроватых сосновых ветках. Сейчас над ними была крыша в три наката из толстых бревен, а у входа в блиндаж – свои, надежные люди. Словом, все для сна, который незамедлительно и воцарился в блиндаже.

Кто из них спал дольше, никто не скажет, потому что, как только Хатагов открыл глаза, его тут же тихо окликнул Иван Плешков.

– Можешь даже кричать, я уже давно не сплю, – послышался сонный голос Петра Адамовича.

– Ну, давно или недавно – проверять не будем, – сказал, потягиваясь, Хатагов. – А вот начальство, видимо, совсем о нас забыло.

– Надо бы высунуться из землянки да посмотреть, что на свете делается, – с ленцой в голосе протянул Адамович.

– На свете, – передразнил его Плешков. – Бьюсь об заклад, что над нами уже звезды горят…

Не успел он «втравить» друга в спор, как у входа в блиндаж послышались шаги и чей-то голос произнес:

– Товарищ Хатагов! К командиру!

– Здесь Хатагов, но как я найду командира?

– Я покажу, следуй за мной!

Хатагов выбрался из блиндажа. В лесу было так же темно, как в землянке, и он окликнул партизана:

– Эй, не беги так, за тобой не угонишься.

Блиндаж командира был недалеко.

Когда Хатагов вошел, он увидел комиссара и командира, сидевших за сколоченным из березовых обрубков столом и просматривавших какие-то бумаги.

– Товарищ командир, по вашему приказанию…

– Присаживайтесь, – перебил его Щербина. При этом он указал на солидный комель.

Хатагов сел.

– Как отдохнули, джигит? – спросил, улыбаясь, Кеймах.

– Благодарю, товарищ комиссар, с комфортом, как в лучшей гостинице. – А про себя подумал: с чего бы это у них такое хорошее настроение?

– Харитон Александрович, вы сами-то хоть видели, что натворили вчера гитлеровцам? – затянувшись папиросой и хитро прищурившись, спросил командир.

– Видел, Василий Васильевич, но не все, – не поняв вопроса командира, ответил Хатагов.

– Вот то-то, дорогой! – серьезно сказал Щербина. – А вот нам уже донесли подробности об этой диверсии…

Хатагов весь обратился в слух.

– Вы такое натворили! – продолжал Щербина. – Я уже в Москву сообщил. Работа – высший класс, Харитон Александрович.

– Этот эшелон, – отвечал Хатагов, – не первый и не последний. Пусть у Гитлера поджилки трясутся. Правда, вчерашний очень уж долго громыхал.

– Еще бы не громыхать! Взорванный вами эшелон состоял из тридцати двух вагонов и платформ особо важного груза. Вы представляете себе? Тридцать два вагона снарядов, бомб и танков не дошли до фронта!

– Я видел, что состав был длинным. А когда загремели вагоны и полезли друг на друга, я понял, что спасут меня только собственные ноги.

– Нам сообщили, что весь район ходуном ходил от взрывов.

– И моральный эффект велик, – добавил комиссар.

– Мне остается сказать только: служу Советскому Союзу, – проговорил Хатагов.

Помолчали. Командир закурил. Снова заговорили о делах, о новых планах и боевых операциях. Расстались поздней ночью, пожелав друг другу крепкого сна.