Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Глава шестая
АППЕ И ВОЛКИ

Наконец-то пришел в наши села мир, кончились в Терской долине военные страхи. Правда, за степями, за горами – на берегах Каспийского моря, в Закавказье – еще лютовали богатеи. Но Деникина Красная Армия и красные партизаны заставили бежать с нашей советской земли.

Больше в доме Дженалдыко я не служила. Рассеялись господа, успокоилась и Ирахан-ахсин. В ту ночь, когда в село вступили красные бойцы, не выдержало сердце господское, от злобы и бессилия разорвалось. Похоронили старуху без слез и почестей, без мужниного «прости» и сыновьего поклона. Даже Дарихан не приехала поклониться. Ушла я из проклятого алдарского дома, только гармонь и взяла за свои труды. Да и ту Маша навязала. Бери да бери. Сама Маша в город уехала, на учителя доучиваться, в шинельке и папахе так и поехала.

Ревкома в нашем селе пока не было, и хворый, долговязый Куцык все чаще заглядывал к нам в жилище и каждый раз начинал:

– Почему до сих пор не поделили землю алдара Дженалдыко? Где та бумага, что Ленин прислал с солдатом Аппе и русским Иваном? Люди говорят, что дочка твоя, Назират, спрятала. Будто Аппе и Иван ей оставили хранить. Так ли это, Гурион?

Мать моя вздыхала, вела печально головой и говорила:

– Нет, Куцык, нет, пусть твои болезни на меня перейдут. С чего бы Назират прятала такую важную бумагу?! Все знают, что мы сами с нужды на голод перебиваемся. А весна уже на носу. Дали бы землю, сама бы в соху впряглась, лопатой бы вскопала, только было б чего копать. Куда семя кукурузное приткнуть…

Не терпелось людям скорей землю получить. Подумала было, что и без ревкома сами с этим делом справимся. Да боязно стало. Скажут, девчонка. Вот если бы солдат Аппе явился. Влез он мне в душу и не выходит оттуда и на глаза не показывается. По вечерам думаешь, а ночью сны страшные терзают. Приснилось однажды, что привезли моего Аппе к нам в старую саклю, исколотый весь, неживой. А Машин Гайто размахивает здоровой рукой и хвалит: «Истинно богатырь! Ни пуля, ни шашка его не взяла. Один чуть не сто бандитов уложил!» – «А почему же он мертвый?» – спросила я и проснулась.

– К добру это, доченька, – успокоила меня утром мама, когда я рассказала ей свой сон. – Если видишь кого в крови, значит, он живой. Во снах все наоборот…

Было последнее перед пасхой воскресенье. Светило солнце. Растеплилось. Решила созвать подружек и устроить возле дома танцы. Вышла с гармошкой, развела мехи. Собрались девушки, мнутся: по какому, мол, поводу веселье, с кем хоровод водить, одних парней война унесла, другие под ружьем еще ходят.

– Сами, без женихов, веселиться будем, – смеюсь я. – Весна ведь. Да еще какая. Без войны. Землю скоро делить будут…

Но как ни старалась я играть, девушки танцевали без охоты. Тогда я стала с ними разучивать «Девичий танец». И все равно ладу не было. Лучше пошло с песнями: девушки тосковали по любимым и пели с душой. А когда заиграла веселую джигитовку, подруг моих будто подменили – раздался круг, и вот уже несутся лихие джигиты рядом со своими нареченными, плывут подобно лебедям в танце. Собралась детвора, хлопает в ладоши. И старики подходят, дивятся веселью. Что за праздник?

Вдруг слышу песню. Показалось, что кто-то из наших поет «Походную»:

 
С нами высокое
Знамя народа.
К свету, с победною
Песней похода!..
 

Оглянулась и увидела всадника на дороге. Рослый худощавый парень с усиками под орлиным носом. Шапка красноармейская, островерхая. Шинель порядком поношенная. Бросился в глаза конь – гнедой, огромный, с белой полосой во весь лоб. И взмыленный. Подъехал солдат, приложил руку к виску, честь отдал:

– Счастья вам, красавицы! С днем хорошим! И песней славной!

– Ма-а, он! – Гармошка издала какой-то жалостный противный звук и смолкла, будто ее удушили. Танец оборвался.

А солдат Аппе уже спрыгнул с коня и жал руку моей матери.

– Где же ты так долго пропадал, заждались уже?! – Мать моя встречала его словно родного, которого давно не видела.

– Вот искал подходящего коня для калыма и маленько задержался, – мягко улыбнулся Аппе и погладил своего гнедого.

– Калым тоже уплати за счастье свое, но хорошо, что сам жив-здоров и все при тебе. Заходи, гостем будешь! – пригласила она его.

…Не прошло и недели, как сельский сход единодушно избрал Аппе председателем ревкома. А еще через день вечером Аппе привез к нашему дому полную арбу дров. Покосился на меня и обернулся к матери:

– Гурион, хочу продать своего коня вместе с арбой. Может, подойдет, купите? И дрова пригодятся…

– О солнышко мое, Аппе, да если бы я могла купить такого коня, то и бедность ушла бы с моего двора. Только ты своего коня на калым готовил?

– Не понадобился! Советская власть отменила калым. На худой конец украду, если не захотят без калыма отдать девушку. Ну, так как? Бери, Гурион, пока не передумал… – Аппе опять покосился в мою сторону. – Пожалеешь, дешево отдаю… За бутылку араки! – И он начал распрягать своего гнедого.

– О, если бы за бутылку араки продавались такие кони, – вздохнула мать, – то не было бы на свете и бедных!

– Правильно, мать, – согласился Аппе. – Возьми я за коня хоть миллион золотом, бедность на земле все равно останется. Потому и продаю в полцены. А целая цена за такого красавца, ясно, две бутылки. Родителей помянуть надо, – продолжал шутить Аппе и стал быстро разгружать арбу. – Мать моя давно скончалась… И отца без меня по алдарской милости до смерти засекли стражники Ахтемира, отдал свою душу на вечное хранение повелителю царства мертвых – Барастыру. Ни кола ни двора – все сожгли, чтоб и места не было, куда вернуться… Спасибо селу вашему, что приняли на постой… Все бери, Гурион, коня веди под навес. И не думай, что конь этот простой. Пахать станешь – напарника ему не надо. И тихий к тому же, к любому корму привычный. Арба тоже тебе – на ходу, не разбита. И дрова не помешают… Не торгуйся… Бутылку в благодарность! Дадите две бутылки и лишнее спасибо в придачу – тоже не откажусь…

– Не шутил бы ты, Аппе, над нашей бедностью, – растерянно сказала мать. – Не могу я купить у тебя ничего. К горю твоему, нет у меня ни бутылки, ни полбутылки араки, чтоб помянуть твоих родителей, пусть будет им пухом земля. А на добром слове спасибо…

– Да-а, – Аппе почесал в затылке. – Что ж, на нет и суда нет… Так и быть, бери в долг и без процентов…

Он улыбнулся, отряхнул руки и решительно зашагал прочь, припадая на раненую ногу. Мать не проронила ни слова, только держала в руках повод от уздечки и растерянно глядела вслед удалявшемуся Аппе.

А через несколько дней и землю делить стали. Нашей семье выделили четыре десятины – неслыханное богатство, о котором мы и мечтать не смели. Были мы теперь с землей и при лошади, и Аппе находился рядом, хотя на меня он и внимания не обращал, все делами своими занимался, о бедных людях заботился. И стало мне снова не легче, чем было раньше, когда я страдала и дожидалась Аппе, верила, что он живой и невредимый.

Нежданно, как ворон на падаль, в наше село спустился с гор Алимурза. Приехал на скрипучей арбе и Гету с собой прихватил. И прямо к нашему двору. До этого дяди у нас никогда не бывали, даже на похороны отца не приехали. Сейчас Алимурза разводил руками: как они могли приехать? Дженалдыко – кровник, и по адату его надо было убить. А убить такого богача, у которого и сила и власть, – не так просто… Не обессудь, мол, невестушка, но так уж случилось.

Гости есть гости, прогонять не станешь. Алимурза выставил на стол несколько бутылок араки, велел пригласить Аппе. Сходила мать, привела…

Алимурза уселся за тамаду, хоть по старшинству им полагалось быть Гете. Рядом с собой Алимурза посадил Аппе. Начал произносить тосты: за здравие ревкома и всех его членов, за здоровье советской власти и всех большевиков, за здоровье милой невестки и всех ее славных сироток… Захмелел чуть, разошелся и стал жаловаться, какой он бедный и как нуждается в земле…

– Нас, дорогой Аппе, чтоб жил ты до смерти тысячу лет, всего три двора, – объяснился Алимурза. – И хоть братец Гаппо, царство ему небесное, на том свете в рай попал, двор-то с сиротками остался… Как жить прикажешь, дорогой председатель, если на каждый двор придется земли всего по десятине с толикой? Это если разделим участок Гурион? Мало, очень мало получится. А у меня – куча детей. У Геты тоже свои рты… Говорят, вы у Дженалдыко много земли для бедных отобрали? Вот жил человек! – с явной завистью размечтался дядя.

– Позавидуешь, Алимурза, такому алдару, – хитровато улыбнулся Аппе, – а черт тут как тут и поднесет чашу, заставит выпить доли алдарской…

Сконфузился Алимурза, но быстро переменил разговор, начал клясть Дженалдыко.

– Не дай бог мне смерти, пока не отомщу ему за кровь брата! – затряс рыжей козлиной бородой Алимурза. – Пока не сниму с сердца камень, нет мне жизни…

– Придется тогда облегчить тебе душу, если она у тебя больно тяжела, – усмехнулся Аппе. – Не знаю, в раю или в аду пребывает сейчас душа Дженалдыко, но то, что от тела она отделилась, так это верно…

– Неужели правда? – воскликнул Алимурза. – А говорили, что алдар сбежал в Турцию… И еще говорят, что возвратятся все до одного алдары и кого на своей земле застанут, того навеки гнуть спину заставят. Вот какие разговоры…

– Не знаю, как там насчет возвращения с того света, – Аппе говорил спокойно, улыбнулся, – а на этом свете как-нибудь встретим.

– Председатель Аппе, – обратился к нему вдруг тихий, задумчивый дядя Гета, который, насколько я помнила, всегда был в трудах и заботах. – А может, Дженалдыко с сыном все же возвратятся обратно – с того ли, с этого ли света? А? – И он подвигал пальцами ног, обтянутых ссохшейся сыромятиной.

– Про сынка хозяйского ничего сказать не могу, – ответил Аппе. – Может, где и пасется поблизости. Волк, бывает, по пятам за человеком ходит, если слабость человеческую чует. Только у советской-то власти поджилки не трясутся. Вечная она. Оттого и сынки алдарские будут нас обходить стороной, дальней дорогой.

– Так-то оно так, – задумался Гета. – Только… – Он не договорил.

А Аппе уже принялся рассказывать, как солдаты красные и партизаны гнали деникинцев до самого Каспийского берега и в море скинули. Убегали вместе с деникинцами и осетинские алдары-царьки, да не все ноги унесли…

– Вот добра-то, наверно, побросали? – загорелись глаза у Алимурзы.

– Да уж всяко было, – согласился Аппе. – Народное, оно народу и должно остаться… – И продолжал: – Влетел я со своим эскадроном в город на причал – задание было – не дать пароходам уйти. Вижу, бегут по трапу на палубу люди с чемоданами, вот-вот мостки уберут. Пришпорил коня, гнедого своего, и с саблей наголо заскочил на пароход. И первый, кто под рукой, на мое счастье, оказался – вы не поверите! – был Дженалдыко, собственной персоной. Тащит чемодан, гнется под ним… Потемнело от ярости в глазах, рубанул сплеча. И все. Крикнуть не успел… Но я и сам не остался невредимым. Какой-то беляк выстрелил и поранил мне колено…

– Да проживи ты на радость нам долгие годы, Аппе! Отомстил ты этому волку за нас и за горе людское! – залебезил Алимурза. – Да пусть никогда не переведутся такие герои в Осетии, как ты, Аппе!

– Какой я герой? – грустно улыбнулся Аппе. «Мой Аппе!» – чуть не крикнула я и едва сдержалась, потому что Аппе снова заговорил: – Мне бы храбрости и отваги Хаджи-Мурата Дзарахохова… Да и мстил-то я не за вашего брата, отплатил за своего отца. А теперь вот хожу с разбитым коленом, девушки «хромым, женихом» величают, замуж не идут… – И он украдкой взглянул на меня, словно это я дразнила его.

– Не говори так, Аппе! – старался угодить Алимурза. – Счастливы будут те, к кому ты придешь просить руку дочери. Кто может устоять перед тобой? Председателем ревкома?! Прославленный Чермен Тлатов и тот не свершил большего, чем ты! О Чермене народ песню сложил – о тебе сто песен сложится… – И с ходу перешел на другое: – Скажи, ты все алдарские земли поделил или про запас что оставил?

– Да кое-что есть, – Аппе переставил больную ногу.

– Ой, молодец! – обрадовался Алимурза. – Далеко же ты видишь! Семья у меня большая… Все сыны!.. Каждого, сам понимаешь, женить надо. У Гурион, невестки моей, дело проще: дочери у нее. Выдаст замуж, калым получит… Мы так любим ее сироток… славные такие… Дай бог им счастья!.. Правду я говорю, Гета?

Тот что-то буркнул непонятное.

Аппе хорошо понимал, к чему клонит Алимурза.

– Брату твоему я, пожалуй, могу именем ревкома выделить землю. Горец он настоящий. И у нас приживется…

Алимурза раскрыл рот, видно, хотел что-то возразить, да так и остался с раскрытым ртом. Только часто-часто заморгал, словно удивлялся.

– Как же я? – выговорил наконец он. – Семья большая. И жена прибавления ждет… Нет, так несправедливо, товарищ председатель…

– Вот ты говоришь, что любишь сироток, – как ни в чем не бывало продолжал Аппе. – А что, если тебе построить вместе с Гурион на ее земле новый дом и жить душа в душу?.. Девочки, думаю, скоро найдут свое счастье. И лошадь есть у хозяйки. Четыре десятины обработать одной женщине, может, и не под силу, нужна мужская помощь…

– Нет, Аппе, – прервал Алимурза. – Не с того конца начал. Мы давно порознь. И не будет у нас с ними мира. Это понимать надо. Лучше пусть живут с моим братом… У них и характеры сходные. А то, что ты выделил для Геты, передай мне. Так и богу будет угодно!

Мы все ждали, что скажет Аппе, затаились даже.

– Ну, твоему богу было угодно также, чтобы брат твой пошел скитаться и сгинул, а мать сироток батрачила у алдара Дженалдыко… Только разве со всем этим можно согласиться?..

– Надсмехаешься? – вспылил Алимурза и вскочил, но тут же сел. – Стыдишь? А над богом грех смеяться!

Меня разобрал смех. Ловко же вывернулся дядя, все на бога свалил!

– Правду говорю, – не смягчал своего голоса Аппе. – А говорить правду – мой долг… Землю мы кровью завоевали, своей, между прочим… Брат твой, Гета, помогал партизанам. И поплатился за это. Ахтемировцы сожгли у него саклю. И самого чуть не убили. По совести, и землю ему первому… А про тебя, Алимурза, в округе другое говорят…

– О боже, окажи мне столько милостей, сколько я оказывал красным партизанам! – воздел руки Алимурза. – Мало ли я угощал их в своем доме хлебом и солью… А кто говорит неправду про меня, да пусть того гром поразит! Клянусь отцом своим, и пусть придет час погибели всей моей семье, если это не так!

– Может, какой-нибудь партизан и заходил к тебе. – Аппе поднялся и начал ходить взад и вперед по тесному жилью. – Но наведывался и атаман белых банд Голиев…

– Клянусь богом, никогда о таком не слышал! – Лицо его густо покраснело.

– Ладно, белых ты не угощал, серого барана им не резал. А может, слышал, кто грабил на дорогах беженцев? Тех, кого обескровили и по белу свету погнали грузинские меньшевики? В вашем Куртатинском ущелье глумились над несчастными. Зрячие это видели, неглухие – слышали…

– Бандитов на нашей земле перебывало много, да покарает их бог! – Алимурза даже вспотел. – Выпьем, Аппе, а то слишком уж заострился наш разговор…

– Успеется. Куда нам спешить? – сказал Аппе. – Все равно однажды по острию сабли нужно будет пройти. Разговор наш, значит, завершим так: если хочешь земли, вдобавок к той, которую имеешь, обратись с заявлением в ревком, проси, авось и допросишься. А что в словах моих – не обессудь, речь пойдет особая… По делам нашим и зачтется нам…

Слова Аппе кинжалом ударили Алимурзу в сердце, по виду он не подал, произнес:

– За то, чтобы ты долго жил, Аппе! И дай нам бог прожить в любви и уважении! И чтобы я был тамадой на твоей свадьбе. Порази меня гром, если хоть в чем покривил!

Аппе поднял рог, повернулся к нам с мамой:

– За изобилие в вашем доме! – поклонился и вышел.

Алимурза побежал провожать его за порог.

Вернулся Алимурза сильно рассерженным.

– Вот хромой черт, – бурчал он. – Кого только не наделил землей! А я, получается, у бога корову украл? Нет, отсюда я не уеду с позором!.. Наговорил семь верст до небес. И Голиев в моем доме останавливался, и что беженцев грабили… Вот Гета может подтвердить… Скажи, Гета! Ведь напраслина все?

– Тебе лучше знать, – уклончиво ответил Гета и вздохнул тяжело, так, будто ему было неприятно говорить об этом.

Землю Алимурза все же получил. И с таким усердием принялся за хозяйничанье, что поражал всех. Откуда только что доставал. Когда люди, бывало, косились на него, называли буржуем, он сердился и начинал кричать, что советская власть таких слов не простит. Сейчас, мол, большевики за новую политику в крестьянском и прочем деле взялись. Сейчас – смычка. Сейчас надо рабочих кормить, больше надо всего иметь. Такие громкие слова говорил, что даже Аппе, случалось, терялся.

Алимурза нанял людей, которые появились у нас из голодных краев, и начал строить дом из пяти комнат и длинный сарай. Заложил сад. Прибрал к рукам лошадь – подарок Аппе. Землю нашу запахал и засеял исполу. Правда, помогал строить нам новый дом.

Работы у «наших девочек», как мама называла нас, своих дочерей, было много, и радости хватало. Младшенькие подросли, за лето окрепли. Почти каждый день в поле работали – собственную кукурузу пололи. И земля отплатила добром – урожай выдался на диво. Наконец-то впервые за всю жизнь мы были с хлебом. Даже не верилось, а ведь половину еще взял себе Алимурза.

Наступил день Джиоргуба, – праздника урожая. Уборка к тому времени уже заканчивалась. У людей появилось свободное время, гуляли обычно целую неделю. Праздник этого года был втройне особенным – с землей и хлебом были люди. Подумать только, раньше, говоря ученым языком, из каждых сто дворов восемьдесят семь не имели земли. Теперь же не было ни одного «дыма» на селе, который бы не получил надела.

С утра началось веселье. Соседи шли к соседям, поздравляли с удачей, желали доброго здоровья и большого счастья. Мать приготовила к празднику домашнее пиво, была у нас и крепкая арака.

Отведав кушанья и угостившись, люди выходили на улицу, заводили песни и танцы. Женщины постарше отправлялись на завалинки и развлекались вязанием теплых носков к зиме. День был пасмурный, но теплый, безветренный. Пахло глубокой осенью. И я тоже подумала, что свяжу-ка я носки и свитер из белой мягкой шерсти, которую мать привезла из ущелья, и подарю Аппе. Он нам своего коня не пожалел, вот и мы отблагодарим его хоть таким маленьким подарком. Только я подумала так, как вдруг в стороне Арыкских гор – невысоких и лесистых – раздались выстрелы. Один за другим пять раз. Тревога! По такому сигналу поднимались все взрослые мужчины села в любое время дня и ночи, мчались, куда звала опасность.

По улице уже скакали два всадника. На первом, сельсоветском коне пригнулся Аппе – маузер на боку, винтовка за спиной. Сзади уцепился за председателя Умар, наш сельский табунщик. «Неужели табун угнали?» – успела я подумать, как второй всадник – молодой незнакомый парень с продолговатым лицом и длинным носом – крикнул: «Табун! Воры!»

– Боже мой! – заголосила мама. – Нет больше нашего коня!

На улице шумели переполошившиеся люди, что-то кричали друг другу. Я тоже не удержалась – побежала вместе со всеми в сторону Арыкских гор, будто могла, безоружная, помочь отбить табун.

Нас обгоняли мужчины, кто с охотничьим ружьем, кто с винтовкой, а кто и просто с кинжалом. Почувствовала страх за Аппе. Ведь там бандиты! Они, как шакалы голодные, шныряли в лесах и горах, и нет-нет да и ужалят – кого ограбят, где-то скот угонят, а то и сельсоветы подпалят, начальников советских убьют. Не хотели алдарские выкормыши смиряться перед советской властью, старое вернуть желали. Потому и наготове держали люди ружья.

В степи, далеко от села, нас обогнал отряд вооруженных милиционеров. Впереди на сером коне мчался легендарный начальник Хаджи-Мурат Дзарахохов, тот самый, который прислал в семнадцатом году к нам с ленинским декретом солдата Аппе. Сразу стало легче на сердце. Там, где Дзарахохов, там врагу пощады не будет.

Впереди над кем-то склонились люди. Может, раненый или убитый? Побежала что есть сил. На жухлой траве лежал окровавленный табунщик Дзабо, отец Умара. Взялся в лето табун пасти, в ночное ходить, чтобы к зиме купить лошадку или вола и вспахать полученную землю. Не было у горемыки ни кола ни двора.

– Шашкой, гады, – с трудом произнес Дзабо.

Пока мужчины связывали из черкесок носилки, со стороны Арыкских гор послышались выстрелы.

– Слава богу, нагнали, кажется, бешеных собак! – Дзабо перекрестился ослабевшей рукой.

Стрельба усиливалась. Было ясно, что погоня настигла банду и завязалась перестрелка. Несколько мужчин с ружьями, оставив Дзабу на попечении женщин, побежали дальше. За ними бросилась и я… Думала: только бы успеть, не дать врагам убить Аппе…

…Назад возвращались возбужденные, радостные. Никого из наших не убило, ранило только секретаря комсомола Цуцуева, того, который приехал к нам проводить сегодня вечером молодежное собрание и первым вместе с Аппе бросился вдогонку за бандитами.

Перед собранием разгорелись танцы. Особенно гордо держались парни, которые участвовали в перестрелке, отбили у воров лошадей. Ребята все еще не снимали с себя оружия, так и танцевали с ружьями за спиной.

Говорили, что воровство учинил отпетый конокрад Байтох из Старосельска вместе со своими дружками-бандитами. Наверно, думали, что в день Джиоргуба сельчане запразднуют, и все легко сойдет с рук. Но не тут-то было. Поблизости, в соседнем селе, оказался Хаджи-Мурат Дзарахохов с милиционерами. Они-то и устроили засаду в горах. По рассказам, у бандитов был даже пулемет. Но наши так прижали, что те пулемет бросили… Вот только задержать никого не удалось…

Я тоже чувствовала себя джигитом, хотя и не успела добежать до места – раньше все кончилось…

Круговой танец сменился пляской на носках. Потом начался плавный симд. Парни приглашали девушек по своему выбору. Это единственный танец у осетин, на котором парню дозволяется взять девушку под руку и вывести на круг. Влюбленные успевали обменяться даже несколькими словами и назначить свидание… Я злилась, что нет Аппе на танцах. Мог бы найти минутку и прийти… Мне даже показалось, что гармонь в моих руках стала звучать сердито.

И тут, словно в сказке, слышу голос Аппе за спиной. Но только он не звал на танец.

– Назират, кончай играть. Зови всех в клуб.

Теперь мы мечеть называли клубом. На стенах там висели портреты Маркса, Энгельса и Ленина. Лозунги. Стояли длинные скамейки в два ряда и стол для президиума.

Собрание, о котором говорили давно, открыл Аппе. Вид у него был усталый. Рядом с ним за столом сидел Хаджи-Мурат Дзарахохов, справа – секретарь Цуцуев с перевязанной рукой. Три фонаря освещали помещение. Было сумрачно, пахло копотью.

– Слово предоставляется секретарю окружкома комсомола товарищу Цуцуеву.

Мы замерли и почему-то уставились на усатого Хаджи-Мурата.

Секретарь окружкома комсомола прижал раненую руку к груди и начал говорить тихо, чуть кривя губы от боли.

– Товарищи, извините, что поздновато проводим наше собрание. Вина тут не наша, помешали враги. – Он сделал паузу и продолжал: – Собрались мы здесь, чтобы обсудить один важный вопрос…

– Сейчас будет о международном положении и мировой революции говорить, – шепнула мне сидевшая рядом соседка. И ошиблась.

– До сих пор у вас, в таком большом селе, нет комсомольской ячейки, хотя фактических комсомольцев немало. Я имел счастье видеть их сегодня в деле. Смелые, отчаянные ребята…

«Интересно, кого он назовет фактическим комсомольцем?»

– Возьмите того жа пастуха общественного скота… Умаром, кажется, его зовут…

– Да, да, Умар, он и сейчас еще палец с курка не спускает, – пошутил кто-то.

– Так вот, товарищи, Умар настоящий боец, фактический комсомолец, – повторил Цуцуев. – Его не испугала целая вооруженная банда… Рискуя жизнью в общественных интересах, он вовремя сообщил о нападении, а потом и на след банды навел.

Все обернулись в сторону Умара, а он, смущенный, уткнулся головой в колени, торчало только дуло ружья.

– Молодец! – зааплодировал громко знаменитый красный командир Дзарахохов. – Хорошим солдатом и комсомольцем будешь. А ну, встань! Покажись людям. – Когда Умар встал и взглянул на Дзарахохова, тот заявил: – Я, сынок, видел тебя в бою и потому дам рекомендацию в комсомол…

Все захлопали, друзья подхватили смущенного, раскрасневшегося Умара на руки, стали качать.

– Ну, если сам товарищ Дзарахохов ручается, тогда мне остается только голосовать! – произнес секретарь окружного комитета Цуцуев. И начал рассказывать, как во Владикавказе в году восемнадцатом, в разгар гражданской войны и буржуазной контрреволюции, возникли первые ячейки комсомола – тогда они назывались спартаковскими. Молодые парни и девушки шли рядом с коммунистами, вместе громили врагов революции и завоевывали советскую власть…

– А что сейчас делать комсомольцам? – спросил кто-то. – Врагов всех побили…

– Враги, сынок, сегодня еще свинцом за вашей околицей плевались, – тихо проговорил Хаджи-Мурат Дзарахохов, и, казалось, все затаили дыхание, ожидали, что он скажет еще. Но поднялся Аппе.

– Тут надо объяснить, товарищи, – заговорил он. – Комсомольцы все время воюют с врагами: у советской власти врагов много. На наш с вами век хватит, – пошутил Аппе. – Комсомольцы еще и строят новую жизнь. А это, может, потруднее, чем стрелять из винтовки…

Многие, и я тоже, недовольно загудели: «Уу-уу!» Когда говорил Дзарахохов, все было ясно и понятно – бери наган и отправляй на тот свет алдаров и их выкормышей. А строить новую жизнь – это казалось скучно. Что там ее строить? Землю дали, вот и работай, для себя же. Главное, чтобы алдаров больше не было.

– Товарищи! – Цуцуев слушал, поддерживая раненую руку. – Комсомол – дело добровольное. Кто не хочет – мы не неволим. Не каждого и берем. А только достойного. Того, кто хочет из себя человека выковать. Не всегда поручения будут интересными. Может статься, что за комсомол, за советскую власть и жизнь отдать придется! Слабый убежит в кусты, за товарища не вступится. Разве тогда он комсомолец? Разве такого можно принимать?

Только теперь до меня стало доходить, что комсомол – это что-то большое, очень большое и очень святое, чего я еще не понимаю, но хочу понять. Спросила:

– А как принимают в комсомол?

– Надо написать письменное заявление и чтобы рекомендации были, и Устав и Программу комсомола надо знать, – разъяснял Цуцуев.

– А если человек ни читать, ни писать не умеет? – спросила снова я.

Наступила тишина, потому что все здесь не умели читать и писать. Аппе и Цуцуев стояли и переглядывались.

– Я думаю, товарищи члены партии, – торжественно произнес Аппе, оглядывая Цуцуева и Дзарахохова, – что на первый раз ограничимся устным заявлением и нашими рекомендациями, а также коллективным обсуждением каждой кандидатуры. И уже на этом молодежном собрании создадим комсомольскую ячейку в нашем селе. Как мы делали на фронте. Вот Дзарахохов рекомендует Умара, я рекомендую Хуциеву и… Назират…

«Назират, Назират», – повторяла я про себя свое имя…

После собрания были танцы, была стрельба из ружей в честь комсомольцев, и я впервые танцевала с Аппе…