Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

Глава двенадцатая
ВЫСТРЕЛЫ У МОСТА

Молодежь готовила красный обоз. Комсомольский вожак Умар достал в кооперативе кумачовой материи. Ребята написали лозунги. В трех местах поперек центральной улицы от дерева к дереву были натянуты полотнища с призывами: «В красном обозе участвуют все!», «Борьба за хлеб – борьба за социализм», «Да здравствует союз рабочих и крестьян!» А на стене кооператива висел другой лозунг: «Хлеб укрывают враги народа!»

Домой я пришла уставшей, уже в сумерках. Почти весь день пошел на уговоры родителей, которые не желали пускать своих детей-комсомольцев ехать с красным обозом.

Зато моих сестренок не требовалось уговаривать. Красного материала в доме не было. Но сестрички не растерялись: сняли с подушки нижние наволочки, постирали их, отутюжили, сшили полосы и написали мелом лозунги. Диба сочинила: «Кто с красным обозом поедет – на чудо приедет!»

– На какое чудо, сестренка? – спросила я.

Диба глянула на меня своими черными глазищами, ответила:

– Сама говорила, что в городе чудо показывают, его еще называют кином. Умар тоже обещал: сдадим хлеб, все вместе кино пойдем смотреть…

А в другой комнате сидели Гайто и Аппе – все подсчитывали, сколько за последние десять дней Вывезли хлеба кулаки и зажиточные. Сидели озабоченные, неспокойные.

– Уж не заболел ли ты, Гайто? – спросила его. – У тебя такой вид, будто лихорадка треплет…

– Будет трепать, когда кулаки бойкот устраивают, – вздохнул Гайто. – Вывезли по мешочку – и все. Больше, мол, нет. И Алимурза – тоже…

– Как это нет! – Диба услышала наш разговор и прибежала. – У Алимурзы нет хлеба? Врет он! А вы позвольте нашей легкой кавалерии произвести у них обыск, тогда увидите…

– А ну подойди поближе, Диба, – позвал ее Гайто. – Как ты сказала? Врет?

– Еще как! Алимурза хитрый. Сегодня его дочка сама в школе Умару говорила: «Не пускает меня отец ехать с красным обозом… Говорит, если уж такая красная, то бери свой пай – мешок кукурузы – и убирайся с глаз долой. Больше дома куска хлеба не получишь!..» И еще она просила, чтобы ее не исключали из комсомола. Обещала Умару показать, где ее отец хлеб прячет…

– Ох ты востроухая какая! – похвалил ее Аппе. – Может, знаешь, где у других кулаков тайники?

– Если надо, то и узнаем, – решительно пообещала Диба. – И у Моргоевых, и у Фидаровых…

– Ладно, поговорим, но молчок! А сейчас иди, – сказал Аппе, и Диба убежала в свою комнату.

– Вот видишь, даже Диба знает, где кулаки хлеб прячут, – упрекнул Аппе.

– Почему же тогда не пойдешь и не отыщешь эти тайники? Ты же председатель комсода! – вскочил Гайто.

– У меня нет законных прав на обыски, – развел руками Аппе. – Мы должны использовать только те права, которыми наделены…

– Тогда надо штрафовать тех, кто не выполняет плана!

– Правильно! И в десятикратном размере! Имел задание десять мешков – вези сто, если добровольно не хочешь! Пора ликвидировать кулацкий саботаж!

Гайто почесал затылок.

– А если все равно не повезут? Скажем, тот же Тохти Моргоев? У него и злобы и упрямства хоть отбавляй!

– А тогда… Тогда мы по всем законам опишем имущество! И все его лошади, отара овец и крупный рогатый скот станут общенародным достоянием. А дом вполне подойдет под правление нового колхоза… Сделаем так с одним – и другим неповадно будет!..

– Ну что ж, борьба так борьба, – согласился Гайто и обратился ко мне: – А как у тебя дела? Значит, в воскресенье обоз пойдет?

– Хоть сегодня, – ответила я. – Все комсомольцы поедут. И другие тоже… Только с Цицкой оплошка вышла…

– А что с ним? – забеспокоился Гайто.

И я рассказала потешную историю, которая приключилась с нашим сельским шутником и бесстрашным человеком Цицкой, который сам вызвался быть старшим в обозе и ехать впереди со знаменем.

– Явился вчера ко мне, просит: «Сними камень с души. Освободи от обоза. Придумай чего-нибудь, чтобы не осрамиться перед миром. И арба с хлебом готова, и кино посмотреть хотел, и жене галоши купить собирался… Но уперлась баба, делай что хочешь, одно талдычит: «Быть беде! Сон вещий видела!» О, уаллахи! Лучше бы мне совсем не родиться… Помоги, святой Хетаг! Не накликай беды. Истинно говорю тебе, Назирка, сам слышал, как сговаривалось кулачье перестрелять всех комсомольцев и других людей, которые с обозом поедут и черту душу продадут…»

– Ну, а ты что? – спросил Гайто. – Страшно стало?

– А то нет. Но Цицке сказала, что у советской власти в мире – миллионы врагов, а она все равно живет и жить будет. Только Цицку не убедила, хотя и обещал еще подумать…

Подошел Аппе, обнял меня, но ничего не сказал, не утешил. Лишь вздохнул:

– Придется тебе на пару дней вместе с Куцыком в селе командовать… Меня и Гайто вызывают в обком… Береги себя! Очень береги… Впереди у нас большие дела…

Проводила я в субботу мужа, а на другой день с обозом собирались ехать. С вечера еще раз вместе с Умаром обошла дворы. И почти везде были готовы в дорогу, кое-где телеги даже разнаряжены. И у нас во дворе стояла арба, а на ней четыре мешка кукурузного зерна.

В полночь меня разбудила Диба:

– Назирка, уже пора! Где-то колеса скрипят… Еще отстанем от других!

– Не отстанем, спи! – отмахнулась я.

– Да, спи, – пробурчала сестра. – Пока доберемся до станции, и день кончится, не успеем кино посмотреть. Умар сказал, что нужно ехать ночью.

А тут и Умар постучался.

– Вставайте, уже петух пропел…

– Чтоб лиса петуха твоего унесла, полуночника, – пошутила я.

– Давайте коня вашего запрягу! Кто мне поможет? – громко, как дело решенное, произнес Умар.

Диба не заставила себя долго ждать, заторопилась на улицу. Нравился сестренке Умар, что тут поделаешь…

Я тоже умылась. Натянула стеганые брюки и куртку Аппе. Повязала поверх платка красную косынку, приколола к платью ленинский значок, который мне подарил Аппе. С самой свадьбы ношу. Когда мы клялись друг другу жить в согласии и дружбе – свидетелем у нас был бронзовый Ильич…

Сняла со стены винтовку, надела через плечо – патронташ, накинула на плечи шубу и вышла.

Умар увидел у меня в руках винтовку, обрадовался и говорит:

– Теперь нам сам черт не страшен!

– Черт, может быть, и не страшен, – ответила я. – Но опасаться не мешает… Особенно сыновей кулака Тохти.

– Пусть только попробуют! – погрозился Умар и глянул на Дибу. Казалось, и в самом деле ему никто не страшен.

Подъехали к сельсовету. Умар отправился за своей телегой. А Диба растянула гармонь и заиграла. В морозном воздухе на все село понеслась песня. И было это так странно и необыкновенно. Музыка звала людей, скликала. Жаль только, что и враги наши слышали и тоже, наверное, скликались. В дверях сельсовета показался сторож Дзабо.

– А-аа, полуношники, – протянул он. – Заходи греться перед дорогой.

В кабинете председателя в углу стояли учебные винтовки.

– Умар натаскал сюда их, – объяснил Дзабо. – Гайто и Аппе приказали взять с собой в дорогу. Мало ли что. Кулак, он нынче злее мухи осенней… Только вот как их дела пойдут дальше… Замрут на зиму или что с ними будет… Говорят, имущество ихнее продадут с молотка…

– А тебе их жалко? – спросила я.

– Кабы жалко было – слезы текли бы, – буркнул Дзабо. – Ты же не пожалела дядю своего. Записала Алимурзу, куда ему положено… Вот что хочу я у тебя спросить: долго они будут у нас кровь сосать? Впился в меня Тохти. Когда землей наделили – ни сохи, ни животины у меня не оказалось. Ни кола ни двора… Кругом гол. Тохти тогда и подрядился на мою землю. Ударили по рукам, да только руку мою он и отхватил с землей. Потом все надсмехался: «У тебя, Дзабо, своя власть. Охраняй ее, сиди в сельсовете. Крепко охраняй». Сколько уже лет на моей земле пашет и жнет. По осени подбросит, как собаке, несколько мешков кукурузы, и будь доволен.

– А чего же ты не прогонишь со своей земли мироеда? – спросила я, удивленная рассказом старого Дзабо.

– Эх, Назират, ты Назират, бедняцкая дочка! – с укором вздохнул Дзабо. – Окрутил он меня, обвел. Получилось, будто я сам по доброй воле все отдаю. В долгу я у него… И слово дал, на коране поклялся… Сказать стыдно… Цицка и тот без конца смеется…

– Погоди, вернутся Гайто и Аппе, тогда и разберемся, – пообещала я.

Тут в сельсовет ввалились веселые, румяные от мороза комсомольцы, разобрали мелкокалиберки Осоавиахима, взяли флаги.

– Все в сборе! – доложил радостный Умар. – Только Цицку жена в доме заперла. Но хлеб его мы везем… Еще Алимурзу не взяли с собой. Очень хотел.

– Ну и правильно! – одобрила я. – Поехали!

И заскрипели по мерзлой улице сотни колес.

Умар постарался, чтобы Диба ехала впереди всех. На второй арбе сидел он сам. Я пошла к сестренке, взяла вожжи в руки, винтовку положила на колени.

Диба заиграла на гармони, кое-кто стал подпевать. Откуда-то с хвоста обоза тоже донеслась музыка. А колеса громыхали по мерзлой земле, и казалось мне, будто все село двинулось в дорогу.

До узкого Грушевого проезда ехали спокойно. Но возле моста вдруг раздались выстрелы. Пули со свистом вжикали над головой. Лошадь захрапела и стала пятиться назад. Оборвалась песня, жалобно простонала гармонь. Я спрыгнула на землю, укрылась в ложбинке возле дороги.

Умар и Диба, ухватившись за руки, тоже бросились рядом в снег.

– Жива? – почти разом выдохнули они.

Послышались крики. Кто-то застонал. Где-то звонко, в страхе, заржала лошадь. И самой стало страшно.

– Умар, Диба, надо пробраться и посмотреть, может, кто из наших ранен? Пошли!

И мы, пригнувшись, а где и ползком стали пробираться к середине обоза.

– Вертайтесь в село! Иначе всех истребим! – донесся из-за моста незнакомый приглушенный голос.

– Трусы, негодяи! – крикнул Умар.

Выстрелы участились. Вдруг Умар схватился за руку.

«Убили!» – вздрогнула я.

Диба закричала так, будто ее саму смертельно ранили.

Я подбежала к Умару.

Он не стонал. Но из левой руки сочилась кровь. Я сорвала с головы косынку и быстро перевязала рану.

– Дай мне твою винтовку, Назират, – попросил Умар. К нам подбежало еще несколько парней.

– Чего в кучу собрались! – прикрикнул на них Умар. – Все к своим телегам! У кого оружие – идите на бандитов в обход! Их немного…

– Лошадь увели! – услышала я крик Дибы. – В сторону моста ушли!

Я невольно вскинула винтовку и выпустила всю обойму вслед бандитам. Вложила новую обойму.

Стало рассветать. Никто уже не стрелял. Огляделась я. Арба моя была опрокинута. Мешки продырявлены. Зерно рассыпано. Телега Умара тоже лежала на боку. И его лошади не было…

Умар стоял бледный. Повязка на руке пропиталась кровью и замерзла.

Диба дрожала. Наверное, больше от перенесенного страха. За Умара, бедняжка, переживала. Мы отвели его к ближайшей бричке.

– Лошадей жалко! – процедил Умар. – Но хлеб на станцию мы все равно отвезем…

– Конечно, отвезем, – согласилась я.

И тут мы увидели, как из-за моста парни выволокли какого-то человека. Тот упирался. Тогда его хлестали кнутом. Бандит!

Парни приволокли и поставили его передо мной. Глаза он уже не мог открыть, лицо распухло, шуба была изодрана, рукав оторван.

– Кто это?

– Не узнаешь, Назират? Жених, сын Тохти! Не успел удрать. С лошади упал. Тут мы его и схватили!

– Вот и карабин!

– Свяжите его! – приказала я. – Отвезем в Чека, там разберутся!

– Отпустите меня! – заканючил бандит. – Мы хотели только напугать вас, шутили…

– Значит, Умару в шутку прострелили руку? – спросила я и показала на Умара. – Лошадей в шутку угнали? Мешки с хлебом тоже в шутку кинжалами продырявили? Телеги перевернули в шутку? Не много ли шуток будет?

Умар выхватил у меня винтовку, приставил к груди бандита, закричал:

– Пристрелю, как бешеную собаку!

Я едва успела отвести дуло, как грохнул выстрел.

– Что ты делаешь! Нам нужно узнать его дружков!..

Лишь к вечеру добрались до станции. Ребята не столько огорчились нападением кулаков, сколько тем, что не увидели кино…

На другой день к нам зашел Алимурза.

– Эти бессовестные выродки хотели убить моего будущего зятя! – начал он с порога причитать. – Посметь стрелять в такого парня, как Умар! Первого на селе комсомольца!..

Он говорил еще что-то, но я уже не слушала, думала, зачем он старается, неужели хочет убедить меня, что волк стал овечкой. Наконец Алимурза как бы между прочим вытащил какую-то бумажку, сказал:

– Вы тут меня в кулаки записали, поторопились, пришлось области вашу ошибку исправлять… Обидели, конечно, меня не по-родственному, ну да ладно, на том свете сочтемся… Умара вот жалко…

– Умара оставь в покое! – оборвала я Алимурзу. – Лучше-ка отвези припрятанное зерно в Беслан и сдай подобру-поздорову…

– С ума ты сошла! – вскинулся Алимурза. – Откуда у меня зерно, да еще припрятанное? Было в доме два лишних мешочка, хотел по-людски отвезти, так ваши же комсомольцы не взяли меня с собой! Области все это известно! А куда подевали свое зерно мои сыновья и названый брат, я не знаю… Они сами по себе. Может, и спрятали куда… Ей-богу, не знаю… Я к тебе всей душой, а ты… Родную кровь, своего дядю… можно сказать, живым в могилу зарываешь… Но бог все видит и напрасные обиды не прощает! Куплю я вам хлеб, назло куплю, на свои кровные, трудовые копейки… Подавитесь вы со всей вашей советской властью!..

С этими словами Алимурза выскочил за дверь. Взыграла все-таки кровь. Кулацкая натура верх взяла.

Хлеб Алимурза, хоть и «покупной», все же отвез. И квитанцию представил в сельсовет. Только вот одного я никак не могла тогда понять – почему Алимурзу в области вычеркнули из списков кулаков. Потом-то, конечно, узнала: был среди работников обкома один подкулачник, человек с нечистой совестью, за хорошую мзду выправил Алимурзе документ. Но это все потом на чистую воду вывелось, а сперва и другие кулаки голову подняли, по проторенной дорожке в область «правду искать» подались…

Вскоре у нас стали все громче поговаривать о колхозах: бедняки – с надеждой, кулачье – со злобой. Слухи всякие распускали, небылицами всякими пугали: дескать, и одной ложкой из одного котла питаться станут, и спать под одним одеялом в колхозе будут, и еще что ни стыда, ни совести не станет у людей, кто с чьей женой захочет жить, то так и будет. И никто уже детей своих не узнает…

Приходилось ходить по домам и объяснять, правду рассказывать. Люди верили и не верили…

Умар понемногу поправлялся. Пошла проведать его. По дороге встретила Цицку, которого с того самого злополучного дня, когда кулаки напали на обоз, я еще не видела. Люди говорили: Цицка из дома не выходит, людей стыдится. Что всей правды не рассказал, кулацкого сговора не раскрыл! Умара не остерег…

– Хвала святому Хетагу, что вижу тебя во здравии, Назирка! – раскланялся со мной Цицка. – Пусть под ногами ворогов наших земля проваливается, пусть их на том свете черти на вертеле жарят…

– Но мы-то с тобой, Цицка, на этом свете пока, – мне стало жалко старого Цицку и было смешно видеть, как он распинается.

– Не кори меня, баба, – вздохнул Цицка. – Сам душу извел… Вот тут тебе Умар, племянник мой, бумагу посылает, чтобы его с отцом и матерью в колхоз записали…

Взяла я заявление Умара, прочитала его и спросила Цицку:

– А где твое заявление? Или все еще сомнение грызет? Или, может, страх? А, понимаю, жена не разрешает…

– Обижаешь ты меня, когда женой попрекаешь, – опустил голову Цицка. – Хотя и у нее своя правда есть. А бумага что, бумага вот она, написанная, буковка к буковке, да как ее, бумагу эту, отдать – это все равно что черту палец протянуть, всю ведь руку отхватит…

Я не знала – смеяться мне или плакать. Все же Цицка был забавным человеком, стоял передо мной, мял свое заявление и боялся отдать. Так и сунул его снова в карман.

– Уже двести человек подали заявления, – сказала я. – И не испугались ни черта, ни дьявола…

– Так то же одни бедняки и батраки, – заявил вдруг радостно Цицка, словно выход какой для себя нашел. – Что им терять. Даже кошки ни у кого из них дома нет!

– Так ведь и у тебя этой кошки нет, – вспомнила я один разговор, когда Цицка жаловался, что собаки его кошку разодрали.

– Как это нет! – вскинулся обиженный Цицка. – Уже целую неделю котенок живет…

* * *

В день памяти Ленина – 21 января – состоялось первое собрание нашего колхоза. Народу собралось много, пришли также почти все, кто еще не подал заявления. Все-таки интересно было узнать, что это за колхоз такой и будут ли, так сказать, под одним одеялом…

Первым выступил Гайто.

– Человек всегда радуется, когда подбирает имя своему первенцу, – сказал он. – У меня есть предложение: назвать наш колхоз именем Ленина, в честь вождя мирового пролетариата Владимира Ильича. Надеюсь, что мы оправдаем это имя, с честью пронесем его через года и никогда не замараем, трудом и славой возвеличим путь, указанный партией…

Голосовать не понадобилось. Люди стоя приветствовали это предложение, минуты три не смолкали аплодисменты…

Потом выбирали председателя колхоза.

– Аппе! Аппе! – закричал Дзабо.

– Вот это правильно, – поддержал его Цицка. – Такой председатель нам в самый раз будет…

– А тебе-то какое дело! – набросился Дзабо. – Единоличник проклятый! Сперва заявление подай, а потом мы еще посмотрим, принимать тебя с твоим котенком в колхоз или нет…

Слава о Цицкином котенке разнеслась по селу, и теперь все потешались над стариком: мол, не дай бог околеет животина, тогда до смертного часа Цицку в колхоз не дозовешься. Другие все ведь обобществили своих котов…

Все же не следовало рассказывать людям о моем с Цицкой разговоре…

– Божью тварь оставь в покое! – замахал кулаками перед носом Дзабо рассердившийся Цицка. – А то ненароком откусит твой длинный язык. Не слушай его, Аппе! Бери мою бумагу и становись председателем. Мы вдвоем с тобой горы своротим…

Так и стал Аппе председателем, а Цицка – колхозником…

Глава тринадцатая
БОЙ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Наступила первая посевная.

Однажды под вечер Аппе вернулся из окружкома с высокой температурой. И нога раненая разболелась. Был злой как никогда. Что-то не ладилось, где-то не клеилось. К утру немного отлежался, но на работу идти не смог. Велел мне пойти и встретить трактор, который выделили нам всего на десять дней.

– Пусть пашет землю Тохти. Вот чертова нога, не дает покоя, сам бы поехал. Вдруг не справятся без меня…

Успокоила, сказала, что справимся. Гайто поедет.

– Но ведь первая борозда. Это же праздник! Всех людей надо звать. И обязательно с кулацкой земли начинать надо! Сама пойди по дворам…

Возле сельсовета увидела Гайто. Спросила, что он думает о сельчанах: созывать их или нет. Гайто рассудил, что сперва надо посмотреть, как трактор пойдет, – тогда и позовем людей, а то вдруг испортится, оконфузимся перед стариками. Мне это показалось правильным.

С ним, на его рессорке, мы и поехали. По дороге, за селом, и впрямь встретили трактор – первый в наших краях трактор, показавшийся мне таким огромным и таким красивым. Даже страшным. Управлял им молодой парнишка – вихрастый и задористый. Вместе с трактором приехал на тачанке Дзыбын. И сразу же предупредил:

– Если допустите простой машины, отберу и передам трактор другим колхозам.

Мы заверили, что все будет в порядке. Показали, где начинать.

Трактор затарахтел и въехал на пашню. Сердце мое запело! Такую радость не опишешь! Лошадь – не лошадь, телега – не телега, на четырех колесах, тащит за собой плуг – три железные сохи. Целый метр в ширину борозда… Двенадцать коней – и то не потянут…

Дзыбын и Гайто молча шли за трактором. Ароматом тепла и свежести благоухала вспаханная земля. Дзыбын взял горсть жирного чернозема, помял, понюхал и озабоченно сказал, обращаясь к нам с Гайто:

– Медлить с пахотой нельзя. Все силы надо приложить, но посеять в срок!

Гайто помедлил с ответом. Тяжело вздохнул:

– Было бы что прикладывать… Полудохлые лошаденки… Если бы не пожар зимой…

…Да, зимой… Было это воскресной ночью. Как сейчас стоит перед глазами: пылают сено и солома на колхозном дворе… Горит амбар с артельными семенами… Огонь пожирает конюшню. Над сеном повисло зарево. Я бегу как шальная по улице к горящим коровникам и кричу во весь голос: «Люди, горим! Погибаем! Скорее на пожар!»

А село будто вымерло: за мной один Дзабо еле волочил ноги. Аппе и Гайто уехали опять в город на какое-то совещание. И народ в то воскресенье гулял на свадьбах. В шести местах справляли их, да еще кувды – пиры в честь новорожденных мальчиков – родители устраивали. И другие разные компании: кто пригласил зятя с дружками, кто сватал сына. Причин хватало, чтобы пьяными быть. Молодежь танцами забавлялась, любовью полнилась…

Добежала я до первого коровника, а соломенная крыша вот-вот рухнет, вся огнем охвачена. Добралась до дверей, распахнула их. Коровы мечутся, мычат. Никак не выгонишь. К счастью, прибежали люди. Скот спасли, лошадей тоже. Но корма с семенами и постройки – все сгорело.

– Где были сторожа? Цицка где? – кричал разъярившийся Дзабо. – Или нарочно кулаку горящую головешку в руки сунули?

Подвыпивший Цицка только разводил руками и бубнил:

– Бог наказал! Грех попутал. Да я теперь эту проклятую араку за семь верст обходить буду. Ни на одну свадьбу вовек не пойду. А вредителя самолично найду и этими руками задушу…

Но сколько ни плачь – беде не поможешь. Сколько ни маши после драки руками – вины не смоешь. Было ясно, что кулаки и подкулачники колхозу и всей советской власти войну объявили. Поджигателей так и не нашли. Но Цицка до сих пор их ищет, все выспрашивает да прислушивается – не проболтается ли кто. А мне партячейка поручила ферму. Гайто сказал:

– Трудно будет тебе – знаем. И то, что ребенка ждешь, – знаем тоже… Но придется тебе спасать общественных коров от гибели. Там нужен хозяйский глаз. Пусть наши враги не думают, что мы отступим…

Пришлось взяться за дело. На помощь позвала подружек и комсомольцев. Перво-наперво надо было думать о кормах.

Пока артельные лошади таскали ноги, мы в зимнюю стужу выезжали косить бурьян и свозили неубранные стебли кукурузы. Мельчили на соломорезке, поливали соленой водой и давали животным кое-как душу в теле удерживать. Потом пришлось бурьян и стебли носить с поля на собственных спинах – от лошадей остались кожа да кости. Аппе и Гайто запрещали мне самой таскать корм и поднимать тяжести. Все-таки первенца под сердцем носила. Только разве сможешь иначе, люди могут всякое подумать… А допустить гибель скота значило нанести еще один удар колхозу…

Хорошо, что все это теперь позади – перебороли трудности, выходили общественное добро. Хорошо, что пришла весна и на нашем колхозном поле появился трактор.

– Ну, теперь можно и людей звать, первую борозду проводить, – весело сказал Дзыбын. – Трактор на ходу, не подведет. О, народ сам уже идет… И звать не надо…

Только что-то не нравился мне этот народ. К нам почти бегом приближались разгневанные люди – с палками, ружьями. Впереди Тохти и Алимурза. Всего человек шесть или семь. Еще издали начали орать.

Жилистый, ссохшийся Тохти подбежал к Дзыбыну и замахнулся на него дубовой палкой, завизжал:

– Не дам изгонять с моей земли изобилие!

Гайто едва успел отвести удар, выхватил палку из рук старика Тохти, отшвырнул ее. От злости слезы навернулись на глаза. Тохти забежал спереди и бросился под колеса «фордзона», скрюченными пальцами в землю впился.

Алимурза, тоже в ярости, накинулся на тракториста, стащил его с сиденья и начал топтать ногами.

Другие подкулачники окружили Гайто и Дзыбына, ружья наставили…

Тут меня осенило: сняла платок, расстелила его на земле и опустилась на колени. Думала, этот старый обычай уймет кулачье. Исстари повелось, что если женщина встает на колени даже перед кровниками, то и они останавливаются и не проливают крови. Но кулачье оказалось дичее и злее кровников. Будто звери, кидались они на Дзыбына и Гайто, продолжали избивать тракториста. Вдруг и у меня потемнело в глазах – и боль охватила все тело. После мне сказали, что это Алимурза в темной злобе ударил меня в живот ногой…

Очутилась я в больнице. К счастью моему, ребенок остался в живых, не мертвым родился. Сын! Весенний скворушка. С первой бороздой и первым трактором колхозным на свет народился. В солнечный день, на радость людскую, назло ворогам…

На другой день ко мне пропустили Аппе. И первый мой вопрос был: «Где Гайто? Что с Дзыбыном?»

– Скоро увидишь Дзыбына, – улыбнулся Аппе. – Вместе с тобой в больницу угодил. Поправляется. А кулаков всех арестовали…

– Значит, Гайто здоров, как я рада, – перевела я дух.

– Гайто умер ночью. Не велели мне говорить… Сорвалось с языка…

Аппе успокаивал меня, а я ничего не понимала, никого не слышала. Только причитала:

– Ничем-то я не отблагодарила тебя при жизни за все хорошее! Бедный Гайто, сеятель света в нашем селе!. Ни пули, ни сабли тебя не брали, кулацкая палка жизни лишила…

А еще через несколько дней, уже после похорон, наведать меня пришла Маша. У самой горе, от слез лицо распухло, а меня успокаивает, добрые слова находит. Спрашивает, на кого сын похож, мол, все говорят, такой же губастый, как Аппе.

– Назвали как? – спрашивает.

– Одно у него имя до самой смерти славной будет – Гайто, – ответила я.