Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

Глава двенадцатая
ПОМНИТЕ ЛИ ВЫ ХАТЫНЬ?
(Вместо послесловия)

По-южному жаркий июльский день сменился прохладной ночью. От Дарьяльского ущелья веял легкий ветерок, доносивший ароматы горных цветов и трав, пьянящие запахи зеленых склонов Главного Кавказского хребта. Безоблачное небо опиралось своей темно-синей массой на белоснежные горы. Уходил на север берущий свое начало от вершины Казбека Арфаныфад – Млечный Путь, усыпанный мириадами звезд.

В такую пору и под таким сказочно ласковым родным небом на балконе новой квартиры Хатаговых на третьем этаже небольшого дома на улице Бородинской за накрытым столом сидели и вели мирную беседу два партизана – ветераны Великой Отечественной войны. Далекий шум Терека, разделявшего город Орджоникидзе на две части, ласкал слух, напоминая о времени таяния снегов на вечно белых вершинах гор.

Добродушная и щедрая хозяйка Раиса Борисовна старалась не мешать мужской беседе и время от времени обновляла стол: то подносила горячие, только-только испеченные пироги со свежим сыром, то сочные, с необыкновенным ароматом фидджины – блюдо, которое можно увидеть только на осетинском столе…

– Так, значит, ты решил ехать, Миша? – продолжая давно начатый разговор, спросил Хатагов.

– Ну, разве можно не поехать, Харитон! – ответил Михаил Уртаев, худощавый, невысокого роста крепыш с орлиным носом и черными усами. – И только с тобой, брат. На этот раз поедем вместе. В конце концов, надо и совесть иметь. Сколько лет прошло, а ты ни разу не проведал памятные места. А сколько людей там, в Минске, да и в Логойщине тебя знают. Скажу больше: твои боевые друзья тебя ждут!

– Верю тебе, Миша, верю, – вздохнул Хатагов. – Я даже завидую тебе. Ты и в прошлом году ездил. А я вот, бирюк бирюком, никак не вырвусь. Сколько лет прошло, а я и письмом даже не откликнулся на зов друзей! Стыдно и на глаза показаться!

– Что тут стыдного? – возразил Михаил Уртаев. – В самый разгар наступления тебя из бригады перебросили в Чехословакию. Так нужно было! И по многим причинам письма писать ты не мог. Это поймут все.

– Ты правильно говоришь, дорогой мой, – с этими словами Хатагов вынул из кармана конверт, передал Уртаеву. – Прочти! Это пишет Петр Трошков. В нашу газету «Социалистическая Осетия» прислал. Сегодня мне передали.

Уртаев взял конверт, посмотрел на штамп. Свежее письмо. Достал исписанные листы ученической тетради и начал читать:

– «Всем известно, какой вклад в дело разгрома врага внесли партизаны Белоруссии. Их насчитывалось только с оружием в руках четыреста сорок тысяч. Им помогали в их тяжелой борьбе тысячи и тысячи добровольцев-связных и подпольщиков.

На временно оккупированной территории враг не знал покоя. Днем и ночью били ненавистных захватчиков народные мстители. Одиннадцать тысяч сброшенных под откос вражеских эшелонов, сотни разгромленных и уничтоженных гарнизонов, пятьсот тысяч убитых гитлеровцев…

Вместе с белорусами плечом к плечу в партизанских рядах сражались против врага представители всех народов нашей великой родины. Особую признательность и благодарность приносят жители Минской области сыну мужественного и смелого осетинского народа – бывшему командиру партизанской бригады Харитону Александровичу Хатагову из города Орджоникидзе…»

Уртаев прервал чтение, поднял голову и посмотрел на Хатагова прищуренным взглядом:

– Вот видишь! Двадцать пять лет прошло с того дня, как последний фашист-завоеватель был изгнан из Белоруссии… А тебя друзья не забыли.

– Читай дальше! – Хатагов наполнил бокалы. – Я тоже ничего и никого не забыл и до последнего вздоха буду помнить Белоруссию – вторую мою родину, моих боевых друзей! Читай! – Он встал и дальше слушал стоя.

Уртаев продолжал читать:

– «Этого высокого, стройного осетина в войну хорошо знало и сейчас помнит население от западной границы до Минска. Строгий и требовательный командир, Харитон Александрович Хатагов был душой нашей бригады… Жив ли он?»

– Ну, где ты теперь? – положив листы на стол, Уртаев подошел к Хатагову и обнял его так крепко, будто первый раз виделись с ним после войны. – Вот так, дружище! Поедем в Минск праздновать! Ведь приглашают от души!

* * *

Письма и телеграммы. Они мчались по земле и воздуху из Минска в Орджоникидзе и Ленинград, в далекий Казахстан и в солнечную Грузию, в зеленый Киев и в шумную столицу Москву, в сибирскую даль и в жаркий Узбекистан… Приносили они адресатам и радости, и огорчения. И всегда вставали неизменные вопросы: «А как ты?.. Помнишь ли?.. А как он, жив ли?.. Кого ты видел из наших димовцев?.. Пришли, пожалуйста, адресок… Передай боевой партизанский привет… Надеюсь, встретимся… Но вот еще штука: узнаем ли теперь друг друга?»

Друзья, братья по духу и оружию, четверть века были в разлуке, четверть века они мечтали о встрече. Кажется, прошло не так уж и много времени, а воды-то все-таки в реках утекло много.

«Узнаем ли друг друга?» Не праздный вопрос! Ведь четверть века, как они покинули глухие леса, сырые окопы и блиндажи, грохочущие от взрывов бомб и снарядов военные дороги, тайные партизанские тропы. Четверть века, как они, пропахшие пороховым дымом и солдатским потом, последний раз по-мужски обняли друг друга и разъехались по разным уголкам нашей необъятной родины. А за четверть века обновилась поднявшаяся из руин и помолодевшая страна, она распрямила могучие плечи и устремилась вперед и ввысь, до самой Луны и Марса.

…Настал долгожданный день встречи. Над многолюдным и утопающим в звуках музыки аэропортом Минска светило яркое летнее солнце. В этот день особенно много серебристых лайнеров друг за другом опускались на бетонную посадочную дорожку и подруливали к аэровокзалу. Гостей встречали празднично одетые минчане. День освобождения Белоруссии от фашистского нашествия – праздник всей страны и всех друзей белорусского народа за рубежом. И гости съезжались со всех концов. Четверть века назад – третьего июля 1944 года – был разоружен и пленен последний солдат из гитлеровской армии, пришедший как захватчик на белорусскую землю.

– Воздушный лайнер «ТУ-104» прибывает из Минеральных Вод, – снова перекрывает веселый шум встречающей толпы голос диктора.

И вот из воздушного корабля на трап выходит высокий, располневший мужчина. Из толпы ему машут букетами цветов и кричат на разные голоса:

– Хатагов! Дядя Ваня! Юсуп! Наш комбриг! Он жив!..

Хатагов снимает фетровую шляпу и поднимает ее высоко-высоко над головой, с радостной улыбкой машет боевым друзьям:

– Димовцы! Дорогие мои сестры и братья, салам всем вам, горячий осетинский салам!

Хатагов закончил вторую мировую войну за пределами границ родины четверть века назад. Демобилизовавшись, он весь был погружен в мирный труд. Партия поручала коммунисту Хатагову ответственные участки работы. Он был директором совхоза, председателем райисполкома, первым секретарем райкома партии… Министром сельского хозяйства республики…

Сейчас, в этот жаркий солнечный день, он в объятиях своих друзей-партизан, собравшихся сюда, в Минск, на праздник освобождения. Радость встречи будто вернула им молодость.

Право первыми обнять и расцеловать Дядю Ваню получили героини с Золотыми Звездами Героя Советского Союза на груди – Мария Борисовна Осипова и Елена Григорьевна Мазаник, а потом – самая тогда юная, но бесстрашная разведчица бригады Станислава Масевич, ныне журналистка. А затем комбрига обнимали мужчины – сухопарый начштаба Чуприс, неутомимый Петр Трошков, неуловимый Орел – Эдуард Верлыго, славный бывший истребитель вражеских танков и самолетов Петр Романкевич, два Ивана – Золотухин и Грищенко… Разве можно перечислить всех тех, чьи давние мечты о встрече сбылись сегодня на улицах, площадях, рощах, в уютных новых гостиницах и домах нарядного Минска!

Праздничный солнечный Минск. Таков он сегодня! Таким его видят сейчас сыновья и дочери народов Страны Советов.

Юной Людмиле Хатаговой – студентке мединститута, сопровождавшей своего отца в поездке по местам героических сражений за Минск и всю Белоруссию, – кажется, что столица белорусов всегда была вот такой, похожей на молодую красивую невесту. Прекрасен шестикилометровый проспект Ленина, широки асфальтированные улицы, застроенные многоэтажными домами. А как ласкают душу утопающие в цветах и зелени скверы и парки! Какие тут замечательные театры и кинотеатры!.. Красив и молод Минск, будто ему не девять веков, а всего четверть века от роду. Кажется, что самый древний дом в Минске – вот этот деревянный, маленький и зеленый домик в цветах и зелени на берегу реки Свислочи. Это святыня минчан. Тут проходил Первый съезд РСДРП. Теперь здесь музей. А рядом – на самой середине площади Победы – стоит величественный монумент – памятник вечной славы героям Великой Отечественной войны.

Удивлен и восхищен сегодняшним Минском Харитон Хатагов. В новых домах белорусской столицы живут сейчас более миллиона жителей. Высятся первоклассные заводы-гиганты, фабрики, работают светлые детские сады и ясли, школы, ведется исследовательская и научная работа в оборудованных по последнему слову техники лабораториях.

Но в памяти живет и другой, вырванный из-под жестокой пяты фашистов, разрушенный и сожженный город, в котором тогда, после освобождения, насчитывалось около сорока пяти тысяч жителей. В этом многострадальном и героическом городе фашисты ежедневно расстреливали и военнопленных, и тысячи минчан на, протяжении всех тысяча ста дней оккупации. Три года пытались хозяйничать фашисты на белорусской земле, но они не смогли добиться покорности и раболепия от гордого и свободолюбивого народа. Четыреста сорок тысяч народных мстителей вышли на бой против вооруженного и сильного врага, боролись против него, не щадя своей жизни, презирая смерть.

И они дождались освобождения своего края. Более миллиона белорусов, одетых в солдатские шинели, воевали на всех фронтах Отечественной войны. Вместе с миллионами русских, узбеков, татар, украинцев, грузин, казахов – представителей всех национальностей родины – они стояли насмерть, обороняя Москву, Сталинград, Кавказ, город Ленина.

И когда войска Белорусских фронтов и Первого Прибалтийского обрушили свои удары на захваченный фашистами Минск и загнали вражеские дивизии в «минский котел» – весь мир увидел, что судьба гитлеровских армий предрешена…

Харитон Александрович Хатагов следит за вереницей праздничных машин, движущихся по Минскому шоссе, по Логойскому тракту. По пути в Руднянский лес он узнает знакомые места. Вот и Партизанский Бор, за ним – Хатынь.

Люда Хатагова слышала о Хатыни. По-белорусски «Хатынь» – это хата, очаг. Здесь, в Хатыни, было двадцать шесть хат, двадцать шесть дымов, двадцать шесть белорусских семей.

Молодое сердце Людмилы Хатаговой улавливает приглушенный, как далекое эхо, колокольный звон. Чем ближе к месту, где была деревня Хатынь, тем явственнее слышатся проникающие в самое сердце звуки. Звонят колокола – один, другой, третий… Колоколов здесь столько, сколько было хат до войны.

– Печальный голос трагической Хатыни, – говорит кто-то из партизан.

Люда настораживается, слух ее напряжен, натянут каждый нерв: «Разве сожженная дотла деревня может иметь свой голос?» Люда наблюдает за людьми, пришедшими сюда, на место стертой с лица земли Хатыни.

А люди, услышав печальный звон колоколов, снимают шапки, становятся на колени и молчат… Харитон Александрович, едва сдерживая слезы, мнет в руке шляпу и посматривает изредка на свою дочь. У девушки струятся слезы, стекая по щекам и каплями падая на землю. Перед нею – в центре мемориала – изваяние жителя Хатыни с сыном на руках. Он смотрит вдаль. Его волосы, спутанные ветром, похожи на серый густой клубок дыма. Рядом гранитное сооружение, напоминающее крышу сарая, в котором карательный отряд эсэсовцев сжег заживо всех жителей Хатыни. Если прислушаться, то можно услышать душераздирающие крики детей и матерей, на глазах которых гитлеровские палачи сжигали младенцев. Сто сорок девять человек сожжено здесь! Сто сорок девять! Если прислушаться, можно услышать и сейчас их крики, проклинавшие тогда фашистов.

Триста вооруженных до зубов эсэсовцев сжигали безоружных людей!

Теперь на месте каждого пепелища – памятник. Бетонные балки, напоминающие нижний сруб хаты. В центре – бетонированная стена, изображающая печную трубу. На каждой стене – синодик, перечисляющий имена и фамилии живших здесь людей. Венчается стена колоколом. Каждый колокол звонит – это голос Хатыни.

– Разве Хатынь одна! – говорит экскурсовод по Хатынскому мемориалу и, показывая на плиту из черного мрамора, читает: – «Фашистские варвары превратили в руины двести девять белорусских городов и городского типа поселков, девять тысяч двести сел и деревень. От рук оккупантов в Белоруссии погибло два миллиона двести тридцать тысяч советских граждан. Это никогда не будет забыто!»

За памятником – кладбище деревень. В каждой могиле – урна с землей, взятой с места сожженной деревни. На урне надпись – название деревни и число убитых жителей.

Звонят колокола Хатыни. Они призывают: «Люди добрые, помните, мы любили жизнь и родину, мы любили вас, дорогие! Мы сгорели живьем в огне. Наша просьба ко всем: пусть скорбь и печаль обернутся в мужество ваше и силу, чтобы могли вы утвердить навечно мир и покой на земле, чтобы отныне никогда и нигде не умирала жизнь в вихре пожаров».

Ветераны партизанских битв продолжают свой путь к Руднянскому лесу. Каждый кустик, каждый камень знаком им. Они беседуют меж собой: «А помнишь?..»

Юная Людмила Хатагова, сидя рядом с отцом, прислушивалась ко всему, все запоминала и с гордостью думала о героях, не покорившихся безжалостному и жестокому врагу.

МОИ СЕДЫЕ КУДРИ

Глава первая
СЛЕЗЫ ЧЕРНОГО РОДНИКА

Сколько уже рассказано былей разных и небылиц. Но никто еще не поведал истории моего деда, не рассказал про слезы его Черного родника.

Давным-давно это было, хоть и на моей памяти. Тысячи осетин покидали свои родные дома и уезжали за моря-океаны искать счастья, добывать кусок хлеба. Горького-несладкого. Гибли от злой воли, мерли с голоду в пути, терпели лихо и не находили желанной радости!

А в родной земле таились клады несметные, из-под гор били звонкие ключи, струились живой водой. В соседнем Алагирском ущелье серебро чуть не под ногами валялось. Отлили из него мастера-кудесники пудовую чашу изобильную и послали ее в дар царю-батюшке, чтобы подивился диву дивному. Мастеровой люд думал: порадеет и милость отеческую ниспошлет. Удивился царь и жадностью загорелся. Послал проверить и доложить, правда ли, что горы осетинские серебра-злата полны. Приехали слуги царские и доклад шлют: кладов несметных тут видимо-невидимо. И запродал тогда царь все Алагирское ущелье бельгийским да французским богатеям. И еще горше стало люду простому в наших горах. Тут скоро повадились иноземные кровопийцы с царскими грамотами и в наше Куртатинское ущелье. Гостями-кунаками назывались, на горы заглядывались, камешки всякие «на память» собирали, в сумки прятали: мол, «деткам на забаву». Деда моего с собой водили, чтобы он красоту здешнюю показывал и путь-дорогу указывал.

А гостям у нас отроду почет-уважение. Дед про себя хоть и смеялся: «Не гости, а бродяги-шаромыжники какие-то! Обувь свою дорогую почем зря изнашивают!..» – все же душой щедрой делился, ног своих не жалел.

Привел однажды иноземца к заветному Черному роднику в Ханикгоме, стал рассказывать, что по обычаю предков он посвятил родник этот покойным братьям. Нашел его в горах, вскрыл жилу, ухолил… Но иноземец уже не слушал про печальную судьбу-злодейку, которая раскогтилась над дедушкиными братьями, он вдруг повеселел, дотошно осмотрел Черный родник и достал со дна несколько блестящих камней. Все приглаживал и причмокивал: «Ай, спасибо!.. Не Черный это, Золотой родник есть!..» Дед только рукой махнул: «Бери, бери свои камни!» Чужеземец расщедрился, дал деду золотой кругляк и все повторял, точно боялся, что дед мой забудет: «Золотой родник, секрет есть… Никто знайт нельзя! Твой тайна – мой тайна!»…

Усомнился дед, а вдруг и правда не простой это родник, а золотой.

После все изводился, что показал чужестранцу заветное место, и зачастил к роднику, словно на могилу. Говорил, что гонит туда его тоска по братьям. Там будто легчает ему. Берег родник пуще глаза. Бывало, завалят каменья его сокровище, он силушку всю положит, но не отступится, пока не откопает. Зимою родник снегом засыпало, и снова деду нет покоя, идет, расчищает: «Разве можно, говорит, чтобы освященный клятвой родник под обвалом терялся. А вдруг братья с того света явятся, и пить захотят, и не смогут своим кровным попользоваться, – проклятья на меня ниспошлют!..» А сам все искал в нем золото…

Но пришло время на тот свет собираться, и открылся тогда старый моей матери. Позвал ее к себе и сказал: «Чындз[1]1
  Невестка.


[Закрыть], тебе только верю… Поклянись, что никакому другу, никакому лиходею не промолвишься о моей тайне». И рассказал о золотоносной горе, из-под которой бьет Черный родник. Только злое это золото. Добра бедному человеку оно не принесет. Бедному от золота одни слезы. Переведется зло на земле, тогда и золото в руки дастся, незлобой обернется. Напоследок отдал он ей золотой пятирублевый кругляк, которым оделил его иноземец. Спрятала мать моя денежку, спросила: почему ей, а не старшему, не среднему и не младшему сыну вручает он свое добро, как полагается по обычаю? «Нет, – вздохнул дед. – Задумают делить, передерутся и сгинут, как сгинули братья мои». И взял дед с матери слово: «Чындз, обо всем скажешь только первенцу своему, когда он станет с ружьем ходить на охоту и начнет сено в горах косить. Авось и жизнь повернется тогда другим концом. Изведут люди зло, которое золотом окроплено. Дай-то бог…»

Однажды, когда мать моя тяжело заболела и перепугалась, что не встанет уже на ноги, она в горячке нарушила слово и поведала все мне. Хоть и не мальчик я, а все же первенец. От нее я узнала и о Черном роднике, и о злосчастной золотой пятирублевке – виновнице столького горя…

Земля в наших горах всегда была бесценным богатством. Голод оставался хозяином на столе куртатинца. Своего ячменного хлеба едва хватало на три-четыре месяца. А потом что бог даст. И тянулись на скрипучих арбах люди в низину за горсткой кукурузы. Везли с собой последние головки сыра, последнюю шерсть и оставшееся топленое масло, что припасли на черный день за лето. Нужда не убывала, а ртов голодных, ребятишек босоногих становилось все больше и больше. Говорят, голь на выдумки горазда. Вот и умудрялись: выравнивали клок на горе, убирали камни и носили туда на себе землю и навоз. Пашня не пашня, плешь среди каменных завалов, впору буркой накрыть, и выглядит как латка на старой, изношенной шубе, а все же – земля.

Нужда злобила людей, заставляла звериться. Брат поднимал руку на брата. Из-за миски фасоли, не фасоли даже – похлебки – перестрелялись отцовы дядья.

Случилось так, что три брата – самый младший из них мой дедушка – в зимнюю стужу поехали в далекий лес за дровами. В чужой лес, алдарский. Наложили арбу валежника, тронулись в обратный путь, и тут наскочила на них алдарская стража, ружья наставила. Совладать троим против восьмерых было невмоготу. Сорвали стражники одежду с бедняков и заставили босыми, в одном исподнем отплясывать на снегу. Поизмывались вволю, потешились вдоволь.

– На кафтай факафут! Чтоб вам так же плясалось! – только и могли выдавить сквозь зубы несчастные.

Домой вернулись братья злые, пообморозились, дед мой, тот и вовсе занедужил. Привел средний брат его в саклю, накрыл тряпьем. А сам попросил у матери что-нибудь поесть. Изголодался. Мать бессильно указала рукой на очаг – хворала старая:

– Ма хур, солнышкое мое, фасоль одна. Ешь, родненький…

Пока старший брат распрягал быков и задавал им корм, братья его успели уже взяться за миски с похлебкой.

Явился старший и тоже подошел к очагу, над которым висел на цепи небольшой казанок. Зачерпнул, но фасоли там почти не было, одна мутная водичка.

– А где же фасоль, мать? – разозлился старший. Ему показалось, что братья выловили всю густоту. Глянул он в миску среднего брата и увидел несколько фасолинок на донышке. Вскинулся: – Ах ты обжора! Не брат, а враг! – Схватил в сердцах ружье, висевшее на стене сакли, и тут же грохнул выстрел. Сползла с постели мать и заголосила над мертвым сыном.

Младший брат, мой дед, хоть и обессилел, но подскочил, выхватил ружье у остолбеневшего братоубийцы и сам обезумел…

Не успела моя бабушка подняться и остановить кровопролитие, как второй ее сын тоже рухнул на пол.

Вот и говори после этого: зло ли тут верховодило или бедность с нуждой подначили на смертный грех.

Только беда на том не успокоилась. Черви и дальше точили ее. Пошли у деда моего сыновья. И их не обминула чаша горькая: раздором стал золотой кругляк, не от доброго сердца, знать, поднесенный. Все это я уже помнила. Каждый вечер только и разговору было, что о золотой пятирублевке. Особенно досадовал Алимурза. Не с собой же старик унес золото? – ворчал он, будто у отца его была спрятана куча золотая.

Однажды на ужин выдалось всего несколько ячменных лепешек, и опять Алимурза начал задираться. А тут еще, как на грех, мать моя недоглядела. Она была в сакле старшей хозяйкой и наделила Тоха, сына Алимурзы, обгорелым куском лепешки. Тох захныкал и со зла швырнул лепешку в огонь. «Своей Назиратке вон какой кусок, а мне – горелку!» – расплакался он.

– Нет мне здесь житья! – озлобился Алимурза и перевернул столик, на котором лежали кусочки лепешки и стояли чашки с кислым молоком.

Отец мой промолчал, сдержался. Но средний брат, Гета, накинулся на Алимурзу:

– Из-за пустяка на рожон лезешь! Может, за ружья возьмемся и стреляться начнем?

– И поделом будет! – крикнул Алимурза. – Отцовское золото запрятали… Детей моих голодом морите… Ну, нет. Хватит! С меня довольно!

Он поддел ногой валявшиеся на полу чашки, потом схватил обеими руками опрокинутый столик и швырнул его в угол. Детишки перепугались, заревели и бросились к своим матерям, уткнулись в подолы.

– Не семья, а прорва, чума вас бери! – кричала жена Алимурзы.

А утром Алимурза привел в саклю посредников, чтобы разделить имущество.

Братья возражать не стали: пусть будет по-меньшому.

– Делите, воля ваша, – сказал мой отец посредникам. По старшинству за ним было первое слово. – Но только по справедливости! Трое нас на белом свете. И все равны перед отцом…

Алимурза требовал себе большей доли. Дескать, у него сыновья. Они вырастут. Их надо будет женить. А за невесту придется платить калым, и немалый, – одно разорение. Пусть поэтому ему отдадут пашню. Ведь калым может быть истребован землей. И овцы, что имелись в хозяйстве, тоже должны достаться ему. Две свадьбы – дело нешуточное. И еще долю из сенокосного угодья. А братьям – это моему отцу и среднему брату – два быка захудалых да старенькую лошаденку. Мол, сыновей-то у них нет – одни дочери. Когда они будут выходить замуж, вот тогда пусть их отцы и берут за них калым – хоть землей, хоть овцами, хоть сенокосными угодьями. Обзаведутся хозяйством, разбогатеют, так что Алимурзе, может, придется к ним еще и в батраки наниматься. Наговорил семь верст до небес…

Долго спорили. Наконец посредники рассудили: поделить все между братьями поровну. Но Алимурза решил иначе:

– Все равно быть по-моему!

Тесно стало трем семьям под одной крышей. Косым взглядам негде было разминуться. Немудреная работа – можно бы и еще одну саклю сложить, чтобы злобой каждодневной не перехлестываться. Камня кругом хватало, и глины на обмазку не занимать у соседей. Да только откуда было взять клочок земли под эту самую саклю? Коль и два-то аршина не каждый в наших горах мог выкроить для покойника. А потусветную жизнь у нас считали за святость, оскорбить хоть и в малом мертвого означало навести на себя великий грех. Кинжалы и ружья шли в ход, чтобы наказать обидчика. Не от хорошей, видно, жизни вырубались в скалах могилы и строились на бесплодных камнях склепы…

Пришла весна. Отец мой и его брат Чета отправились в долгий путь за ячменными семенами. Пока ездили, Алимурза успел запахать всю родовую пашню и засеять тоже. День и ночь рук не покладал. И грозился еще:

– В Сибири сгнию, но вершка своего не уступлю. Что засеял – все мое!

Мать моя места себе не находила, металась и причитала:

– Вернутся мужики – быть страшной беде: не простят они ему, что он самочинно распорядился чужой землей…

Братья вернулись в полдень, когда Алимурза с ружьем за плечами кончал ровнять засеянное поле. Он и не заметил, как к нему подскочил мой отец. Опомнился, когда тот схватил его за шиворот и тряхнул, приговаривая:

– Ты, брат, не Чермен, чтобы делить алдарские земли, а я тебе не алдар… Задумал извести голодом моих детей! Образина бесчестная! – И так швырнул его, что Алимурза покатился кубарем по склону.

Со злости ударил палкой волов, которые поскакали вниз к роднику, таща за собой хворостяную борону.

– Так его, так! – Это Гета торопился на помощь отцу. Но тут раздался выстрел. И повалился отец мой на пашню. Только успел крикнуть:

– Ложись, Гета! Убьет, поганец!

Пока Алимурза перезаряжал ружье, Гета припал к земле и пополз за моим отцом. Вторая пуля просвистела у них над головой. Третий заряд застал братьев уже за каменным валом. Отец мой зажал пальцами раненую ногу, а брат разорвал бешмет и стал перевязывать. Еще хорошо, что пуля задела мягкое место. Алимурза все стрелял, будто бес немилосердный вселился в него, и пули без конца щепили камни.

– Никудышный ты стрелок, собачий сын! Брось ружье! – крикнул ему мой отец.

– Что ты с ним поделаешь? – горько вздохнул Гета. – Убьет из-за угла и шакалам скормит, проклятый…

– Когда брат на брата руку поднимает – добра не жди, – вздохнул отец. – Бежать отсюда надо, бежать! Не то живьем друг друга съедим… Не поганец этот страшен. Страшно, что собственной злобой захлебнемся…

Из аула уже бежали люди на помощь. И я помчалась. Ноги все в кровь посбивала, за отца перепугалась. Мама первой кинулась к нему:

– Жив ты еще, кормилец наш? Света бы глаза его не видели. И пухом чтоб земля ему не стала!.. – проклинала она Алимурзу, который побоялся людей, убежал в горы.

День, когда мы покидали родной Ханикгом, я хорошо запомнила. Светило солнце, на склонах гор зеленела травка, и голубое-голубое небо стояло над ущельем, и птицы заливались так звонко, будто хотели своим пением развеять нашу печаль.

Арба с пожитками и детьми скрипела и дергалась на узкой каменистой дороге. Рядом бурлила река Фиагдон. Отец шагал впереди, держа под уздцы нашу добрую каурую лошадку. Мать шла сзади и все проливала слезы. Без конца спрашивала: «Куда мы едем, куда идем?» Но этого не знал даже мой отец Гаппо. Невесело отмахнулся: «Ах, куда глаза глядят». Мои глаза глядели в небо, искали дорогу назад, в наш аул. Жалко было расставаться с ним. Провожали нас всем аулом, по обычаю едой наделяли: кто лепешкой, кто сыром, кто даже куском вареного мяса. Хоть однажды наешься вдоволь. Вспомнился Тох, сын Алимурзы. Я бы ему тогда целую лепешку отдала. А он из-за кусочка всех рассорил.

Мы проезжали мимо двух величавых вершин. Слева высился Кариу-Хох, справа навис Тбау-Хох. Неужели я никогда их так близко не увижу? Отец говорит, что мы уезжаем далеко-далеко, откуда не увидишь эти чудо-горы. А мне кажется, что нет на свете такой дали, откуда бы не видны были вершины Кариу-Хох и Тбау-Хох. И еще кажется, что выше их нет гор на свете. Вон они какие, остриями небо подпирают. А что может быть выше неба, на котором держатся все звезды, луна и солнце. А ведь небо это на наших вершинах лежит. И на Казбеке с Эльбрусом – тоже. Едем мы в далекую даль. А там, наверное, не будет ни гор, ни легенд, ни чудо-сказок, ни золотого дедушкиного родника.

Отец остановил лошадь, не доезжая немного до той теснины, где сошлись-сомкнулись Кариу-Хох и Тбау-Хох. Сказал:

– Приготовь, жена, три пирога и рог: святому Дзивгису помолимся.

И оба они, повернувшись в сторону крепости, что была вырублена в огромной и высокой скале, начали креститься.

Потом мать подала отцу полный рог араки и три круглых пирога в деревянной тарелке. Стащил отец с головы мохнатую шапку, сунул ее под мышку, затем взял правой рукой рог, а левой пироги, как он это делал и дома. Молился долго, а мы стояли возле него и повторяли невпопад: «Оммен, хуцау!» Отец просил всех святых, особенно главного в нашем ущелье святого Дзивгисы дзуара, чтобы они ниспослали нам счастья и доброго пути. У меня уже подкашивались от усталости ноги. Наконец отец сказал:

– Табу! – и протянул мне рог, чтобы я пригубила.

Не девчоночье это занятие, по обычаю в семье пригубить из рога и откусить пирога должен младший из мужчин. Видно, отец решил, что его старшая дочка вполне сойдет за мужчину.

Хорошо тут было. Я смотрела на крепость в скале, что нависла над аулом Дзивгис, и все дивилась: какой великан построил все это? Как выкладывал он толстые каменные стены? Будто врастал в скалу. Как поднимал он непосильные глыбы? На такой высоте может сразу закружиться голова, а внизу – бездонная пропасть. Наверно, сошлись сюда самые большие богатыри… Отец рассказывал, что внутри крепости есть много тайных ходов, имеется выход под горой Кариу-Хох в соседнее Алагирское ущелье. Когда, бывало, нападали враги, люди укрывались в этой крепости, а воду брали из родника, который пробивает скалу. И еще рассказывал отец про то, как однажды алдары со своими стражниками явились силой брать поборы. Отбирали скот, все, что могли. Из одной сакли увезли девушку, другого богатства не оказалось. Кучи, отец девушки, в то время был на сенокосе в горах. Как узнал о беде, схватил ружье и засел в крепости на скале. Когда насильники проезжали узкий проход, обрушил на их головы камни и открыл стрельбу. Многих врагов побил тогда Кучи, но алдарская стража все же схватила его. Патроны кончились у несчастного. Решили стражники расправиться с холопом, сбросить его в пропасть. Потащили два стражника бедного Кучи на вершину Цуни. Гора эта облака подпирает, обрубленным боком к реке Фиагдону повернулась. Утесы внизу будто кинжалы натыканы. На вершине горы Кучи успокоился и к врагам своим обратился: «Страшно мне умирать с завязанными руками… Развяжите, сам вниз брошусь». Исполнили стражники предсмертную просьбу холопа, посмеялись над ним: не мог попросить чего-нибудь другого. Вцепился Кучи замертво в стражников и крикнул: «Одна у меня просьба перед богом: чтобы вас, кровопийцев, больше на тот свет спровадить!» И потащил за собой врагов в пропасть…

Страшно мне стало после этого рассказа. Так и казалось, что я вижу, как падает сверху бедный Кучи. Узкая дорожка вилась веревочкой по крутому склону Кариу-Хох, далеко внизу между острых скал сердито клокотал Фиагдон. Между теснинами над рекой лежала сорвавшаяся скала. И лесок уже вырос над ней. Самое жуткое место в ущелье, прозвано Кадаргаваном. По нему пролегает единственная дорога через Фиагдон. Зимой, когда дорога покрывалась наледью, тут и пешком-то непросто было пройти. А по ней везли дрова во все аулы Куртаткома, привозили с плоскогорья зерно, отправлялись в город на базар с сыром и шерстью, гнали скот. И нередко летели в пропасть быки с арбами, поскальзывались кони на льду и после ливней, не дай бог тут случайно встретиться кровникам! Не свернешь, не убежишь, только смерть рассудит, разминет врагов…