Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

– Дальше, – тарабаня пальцами по столу, торопил его Ганс Теслер.

– Дальше наши начали окружать противника, и тут выяснилось, что это хорошо вооруженный конный отряд из пятидесяти или шестидесяти человек. В завязавшемся бою были убиты пятеро бандитов, а наши потеряли девять человек убитыми и ранеными… Раненым оказана помощь, и они уже отправлены в госпиталь.

– Сколько бандитов захватили? – нетерпеливо спросил Ганс.

– Они открыли бешеный огонь, подобрали своих убитых и скрылись в неприступных дебрях. На месте остались только трупы пяти лошадей…

– Так, та-ак, продолжайте, штурмфюрер, – задумчиво произнес Ганс.

Пока эсэсовец рассказывал доверенному фон Кубе о том, что произошло в лесу, в голове у Ганса Теслера вертелись мысли, сулившие ему возможность отличиться.

«Немедленно приехать в Минск, явиться раньше всех в комиссариат, связаться с гестапо и СД. Что они знают по этому поводу? Кто дал неверное донесение? Позвоню своему приятелю Эдуарду. Надо арестовать осведомителей, которые ошибаются или умышленно преуменьшают число партизан. Это грозит гибелью. Мы должны быть точными. Да, только точными. Надо знать, чем вооружены партизаны. Наконец, необходимо проникнуть в их ряды. Да, проникнуть. Я доложу фон Кубе, что сам участвовал в операции против партизан. Могут спросить у Похлебаева? Но он спал… Он ничего не знает. Пусть Кубе взгреет в конце концов тех, кто не сумел окружить и уничтожить врага. С этим штурмфюрером послали тридцать человек, но могли послать тысячу, могли сами, сами, черт возьми, возглавить и провести операцию».

Штурмфюрер закончил свое сообщение, и Ганс Теслер встал. Встал и эсэсовец.

– Прошу прощения, господин штурмфюрер, но я думал, что… что вы мне расскажете что-то новое, – медленно проговорил Ганс Теслер. – К вашему сведению, в отряде этих бандитов было сто одиннадцать человек… и ушли они не через дебри, а вот… – Ганс тоже достал топографическую карту и показал, куда ушла группа партизан.

– Но здесь же болото, – возразил эсэсовец.

– Это для вас болото, господин штурмфюрер, а для партизан – это дорога. Обследуйте ее получше, – закончил разговор Ганс Теслер.

Когда ушел эсэсовец, Ганс постучал в дверь и позвал лесничего.

Старик, обрадованный тем, что ушли солдаты, вошел и поклонился Гансу.

– Я зовет господин Похлепаев сюда!

– Это мы сейчас, – ответил лесничий и так проворно побежал к сеновалу, как в юные годы бегал на свидание.

Похлебаев ждал старика с нетерпением и обнял его, как только тот взобрался на сеновал.

– Обыск был? – спросил Похлебаев.

– Нет… Теслер отправил эсэсовцев, а с ихним банфюрером долго балакал. Теперь и тот ушел, – ответил лесничий.

– Вот спустимся, расспрошу его, – сказал Похлебаев. – Как Альму догадался прислать, Тихон Федорович?

– Бог надоумил, вот крест святой. – Лесничий перекрестился. – Как прибежал мальчишка и сказал, что два грузовика с эсэсами по грейдеру пошли, тут мне в голову и стукнуло: вспомнил, как Альма тебе все таскала, дай, думаю, что-нибудь передам твое. Туда-сюда кинулся, плащ твой в сенцах на гвоздике висит, ну я, значит, к плащу. В один карман – пусто, в другой – перчатка. Я за эту перчатку, веришь, сам понюхал – тобою начисто пахнет. Ну тут черкнул пару слов и к Альме. Даю ей перчатку, а она на нее радуется. Как же, думаю, ей сказать, чтобы перчатку-то тебе снесла. Вывел Альму за калитку, дал ей в зубы перчатку и говорю: «Иди, иди, Альма!» А она стоит. Вижу, что понимает, а стоит. И как у меня слово нужное нашлось, сам не знаю, только я сказал: «Неси!» Эх, она и понеслась. Я только подумал: «Успеет ли?»

– Успела, старик, в самый момент пришла.

– Слыхал я всю эту вашу катавасию, знал, что тебя не зацапают, но опасался, что пулей заденут – пальба такая поднялась, что и в Минске услышали. Весь лес переполошили.

– Обошлось, кажется, ну их к черту… – говорил Похлебаев. – Ну, ты иди, скажи Теслеру: Николай идет. А я следом за тобой явлюсь.

Ганс и Похлебаев позавтракали торопливо. Об охоте не могло быть и речи. Возбужденный, словно только что вышедший из перестрелки с партизанами, Ганс Теслер сел в коляску, Николай Похлебаев вывел мотоцикл на шоссе, дал полный газ, и он с бешеной скоростью помчался в сторону Минска.

Часто мелькавшие патрули снова козыряли немецкому офицеру…

Глава седьмая
ОНИ ЖИВЫ – ОНИ ГОВОРЯТ

1. Рассказ Марии Осиповой

Не знаю даже, с чего и начать свой рассказ. Так много пережито, что сразу и слов нужных не подберешь.

Как только Гитлер назначил фон Кубе рейхскомиссаром и тот появился в столице Белоруссии, начались массовые зверские расправы с мирным населением.

Все говорило о том, что отдаленные угрозы о полном истреблении белорусского народа становились жестокой реальностью, с которой столкнулся каждый житель республики.

Все мы поняли, что фон Кубе – это такой изверг, что просто и в словах-то о нем не выскажешь. На что уж наш белорусский язык богат, на нем все свои мысли и чувства выразить можно, а вот таких слов, которыми все зверства фон Кубе описать можно, я и подобрать не могу. Ведь сам приказывал и ходил смотреть, как людей живыми в землю зарывали. Он приказал гитлеровским солдатам, рыскавшим по селам, загонять крестьян в сараи, в дома и всех сжигать их там. Я видела, как младенцев солдаты вырывали из рук матерей и на их глазах бросали в колодцы, топтали ногами. Как я все это пережила, как тогда с ума не сошла, и до сих пор диву даюсь.

По указанию фон Кубе недалеко от Минска был создан лагерь «Тростянец». В этом лагере было убито и сожжено более ста пятидесяти тысяч ни в чем не повинных белорусов, русских, евреев.

Стонала земля белорусская, стонал народ. Но плачем горю не поможешь. На силу – сила нужна. И народ наш объявил войну всем фашистским захватчикам и в гневе своем вынес смертный приговор фон Кубе. «Смертная казнь палачу, смертная казнь!» – эти слова пронеслись тогда по всей нашей земле. Но для того чтобы казнить преступника, надо было его поймать. И вот лучшие головы сынов и дочерей народа стали думать, как привести в исполнение приговор. Много было планов, много попыток казнить фон Кубе, но не так-то легко было это сделать. Об одном таком плане я и расскажу.

В одной подпольной группе со мной был Николай Похлебаев, работавший директором минского кинотеатра, где немецкие офицеры просматривали присылаемые с фронтов документальные фильмы. В свое время мы, подпольщики, спасли жизнь Похлебаеву, вырвав его из фашистского лагеря смерти. Меня с ним познакомил один из друзей-подпольщиков – Жора Куликов. Он мне и сказал, что есть человек, который знаком с Еленой Мазании, девушкой, работавшей под именем Гали служанкой у фон Кубе.

Прошло какое-то время, и я снова встретилась с Николаем Похлебаевым. Замечательный человек – и смелый, и осторожный. Ну, вот он и говорит мне: «Я хотел бы видеть кого-нибудь из командования». Ответила я ему: «Пожалуйста, это можно устроить». И мы договорились.

Для выполнения задуманного нам нужны были мины замедленного действия. Такие мины достал один из наших подпольщиков. Где он их достал и как – не знаю. Мины эти были большой взрывной силы и имели внутри часовой механизм с суточным заводом.

Испытание проводили в деревне Янушковичи, где замечательные партизаны – семья Вербицких – предоставили нам свой погреб. В этот-то погреб и подложил мину славный наш товарищ Петр Трошков. Она разорвалась ровно через сутки и такого натворила, что все ахнули. Если такая взорвется в кабинете Кубе или в ложе кинотеатра, от рейхскомиссара останутся только воспоминания.

Поскольку такую мину мне предстояло пронести в Минск, да еще обучить обращению с ней Елену Мазаник, я сама должна была хорошо знать весь механизм ее действия. Ну, я, конечно, все освоила и знала мину как свои пять пальцев. Теперь надо было надежно упаковать мины и как-то продумать их доставку.

А надо сказать, что все подступы, все дороги к Минску охранялись эсэсовцами и полицаями. Они всех обыскивали, все вынюхивали. Так что пронести в Минск или вынести из него что-либо из оружия было очень не легко. Долго обсуждали и решили, что пронести мины безопаснее всего можно в корзине, спрятав их под ягоды или грибы. Так и сделали! И я под видом торговки готовилась в путь. Подготовили корзину, бруснику, маленькие пакетики – кулечки с мукой, крупой, яйца – все, что полагалось. Хатагов, осмотрев корзину, начал укладывать мины. Мин было две. Он уложил, закрепил их, прикрыл тряпьем, потом насыпал бруснику. На бруснику бросил несколько грибов-подберезовиков и положил десятка два яиц. А потом подумал и сказал мне: «Разбей несколько яиц и положи на ягоды». Я поняла. Это чтобы полицаи при обыске не слишком глубоко свои руки в бруснику запускали.

Командир тоже присутствовал при упаковке, и, когда все было готово, они пожали мне руки, обняли и пожелали удачи. Отправили нас в путь двоих: меня и замечательную патриотку – Марию Григорьевну Грибовскую. Она была матерью четырех малых детей. Вот мы и пошли с нею. У нее тоже была корзинка с ягодами, грибами и яйцами.

Шли долго. Прошли километров тридцать. Переночевали в лесу и утром подошли к небольшой речке Вяча, которую нам надо было перейти. Мостик через нее раньше был, но партизаны его сожгли. Перед тем как перейти на другой берег, сели мы, и говорю я Марии Григорьевне:

– Смотрите: этот берег – последний кусочек партизанской земли, а на том берегу уже «немецкая зона».

– Вы знаете, – отвечает она, – хотя у меня и четверо детей в городе, но мне так не хочется идти в Минск! Чует мое сердце, что беда случится.

– Обойдется, – успокаивала я ее, хотя знала, что самое страшное у нас впереди: три гарнизона – два немецких и один полицейский. Там всегда заслоны, патрули, обыски и опросы.

Ну что ж, думаю, главное – это пройти обыск в совхозе «Вишневка». Там обыскивал и опрашивал некий Виль. Жестокий и придирчивый. Никто из наших людей от него не уходил без беды. Были случаи, когда он за малейшую оплошность пытал наших людей, а потом натравливал на них двух свирепых овчарок. Помолчала Мария Григорьевна, а потом и говорит:

– А знаете, чего мне сейчас хочется?

– Чего, милая? – спросила я.

– Поцеловать этот кусочек партизанской земли.

Ох, родная земля. Не раз целовала я тебя, не раз, когда уходила на боевое задание. Вот и сейчас прижались мы к ней покрепче, поцеловали несколько раз, поднялись и по бережку сошли в речку.

Перешли ее вброд.

Теперь справа от нас была деревня Вяча, позади река, а впереди тревожная неизвестность. Прошли мы метров двести, я и говорю Марии Григорьевне:

– У меня к вам вот какая просьба: вы идите вперед, а я следом за вами.

– Да что вы, – стала она возражать, – мы же ничего такого не несем, идемте рядышком, оно как-то спокойнее, когда рядом.

Федоров и Хатагов доверяли ей, но о минах решили не говорить.

– Я, Мария Григорьевна, торговка, – отвечаю ей, – если наткнусь на засаду – по мне плакать некому. А у вас – четверо. Вот во имя их жизни и идите.

Не знаю, догадалась ли она о чем или просто послушалась, но только пошла впереди. Я ведь не имела права сказать ей, да и не надо было. Отпустила ее метров на пятьдесят, да так и идем. А как стали приближаться к дороге Минск – Вильнюс, смотрю – из невысокого кустарника выходят трое, а потом и четвертый показался. Кто же они, думаю, немцы или полицаи?

Мария Григорьевна, как шла первой, так первой к ним и подошла. Они ее как воронье облепили. Вижу – полицаи. Все у нее из корзины вытряхивают, обыскивают, документы спрашивают. Она вся дрожит. Я при виде такой картины ужаснулась и чуть не вскрикнула. А тут на меня нервный смех-то и напал. Рассмеялась я, а один полицай услышал, бросил на меня свирепый взгляд, отделился от четверки и, подойдя ко мне, гаркнул:

– Над кем смеешься?

Я со страху-то начала ему говорить, и все не так, как надо.

– Смеюсь, – говорю, – что народ вас так боится.

– А вот мы сейчас вывернем наизнанку твою корзину, тогда посмотрим, как ты будешь смеяться.

У меня все внутри так и похолодело. Чувствую, что пропаду, а как спастись – не знаю. Приложила ладонь к уху, переспрашиваю.

– Ты что, глухая? – орет он мне в самое ухо.

– Глуховата, глуховата немного, – говорю ему, а сама соображаю, что же делать-то.

– Корзину, глухая тетеря, вытряхивать буду, поняла?

– Поняла, голубчик, поняла, – отвечаю ему, – выпить надо.

Смотрю, глаза его чуть подобрели. Ага, думаю, клюет на этого червячка.

А трое полицаев уже обыскали Марию Григорьевну, документы проверили, она и пошла. А я стою сама не своя. Гляжу, те трое теперь ко мне идут. Подошли вплотную.

– Ну, – говорит один из них, – чего рот разинула? Давай вытряхивай все из корзины.

– Мы тебя, – стращает другой, – к господину Вилю отведем.

Я знаю, что все это они могут сделать. А сама стараюсь придумать что-нибудь, чтоб полегче обыскали. И держусь из последних сил, потому что если хоть один мускул дрогнет на моем лице или голос чуть изменится – этим выдать себя могу. Собралась я с силами и говорю им:

– Ну что ж, власть ваша, обыскивайте!

Смотрю, а один полицай сзади заходит, видно, хочет стукнуть под донышко корзины. Я поскорее поставила корзину на землю, присела на корточки и стала бережно выкладывать из корзины яйца. А мозг лихорадочно работает: что бы еще придумать. Моя медлительность вывела из терпения старшего полицая, того, который первым подошел ко мне.

– Сидит, как утка. Давай живее, не то поддам ногой. Слышишь, ты?

– Власть ваша, – говорю, – поддашь, да только что вы сами-то от этого иметь будете? Только мне горе причините, а себе никакой выгоды.

Полицай понял, на что я намекаю. Он хитро прищурился и спрашивает:

– А что у тебя есть? Что можешь дать?

Ответ у меня уже был готов:

– Знаю, хлопцы, что мало зарабатываете. Вот сколько наберу денег – все ваши будут. Будет на два литра – ваше счастье. Если меньше – не обессудьте.

Как только я назвала их хлопцами, они все вчетвером и глаза вытаращили. Дескать, вот еще, приятельница объявилась. Пошушукались меж собой, и снова старший обращается ко мне:

– Ну, ладно, давай, сколько там у тебя…

Набрала я двадцать пять марок и показываю ему. Посмотрел он, покачал головой:

– Мало! Нас четверо – по чекушке и то не выходит.

А я ему:

– Да не мелочитесь, хлопцы. Я вам еще пяток яиц подкину на закуску. А если и этого мало, то ведите меня не только что к Вилю, а к самому лешему на рога.

Ну, думаю, все что могла, как истая торговка, использовала в свою защиту. И аргументов больше не осталось.

Они опять пошушукались, и слышу над самым своим ухом:

– Ну, ладно. Клади яйца в пилотку. – И подставил мне свою шапку под самый нос.

У меня несколько яиц уже было выложено на землю, я подняла их и пять штук положила ему в шапку, а остальные поспешно стала укладывать обратно в корзину. Но пилотка полицая торчит и торчит перед самыми моими глазами. Я ее легонько отстраняю рукой, поднимаю голову, смотрю на него:

– Чего тебе еще от меня надо? Что суешь пилотку под нос?

– А марки где?

И правда, в этом переполохе я деньги ему не отдала, а обратно в карман жакетки положила.

– Хорошо, – говорю, – сейчас отдам ваши деньги.

Уложила все в корзину, бросила ему двадцать пять марок в пилотку, подняла с земли корзину и хотела уже идти. А он кричит:

– Подожди! Может, ты не все марки положила?

– Знаешь что, – вскипела я, – на черта мне ваши марки вместе с вами сдались!

За эти слова он мне дал такого тумака, что я, стараясь устоять на ногах, пробежала несколько шагов да так и пошла своей дорогой, радуясь, что вырвалась из этого ада.

Дальше я пошла по направлению к деревне Паперни. Шла и думала: «А каков же будет следующий патруль?» В кустах меня поджидала Мария Григорьевна. Вместе мы благополучно прошли Паперни и несколько других деревень. Уже и Минск стал виден. А на дороге, у входа в столицу Белоруссии, стояла старая деревянная будка. Она и теперь, проклятая, там стоит. Падали вокруг нее бомбы и немецкие, и, позднее, наши. Все кругом сгорело, а будка стояла, и дьявол ее не брал.

– Здесь, – говорю я Марии Григорьевне, – нас могут задержать и спросить, куда мы ходили. Запомните: ходили в деревню продуктов наменять для детей. Теперь домой идем.

А Мария Григорьевна отвечает:

– Хорошо, только вы говорите с ними, а я буду поддакивать. У меня, знаете, язык деревенеет при разговоре с этими бандитами.

Дошли до будки, все, кажется, хорошо было. Ну, думаю, пронесло. Да не тут-то было. Смотрим, из будки, ну, прямо как черви после дождя, стали выползать эти выродки. От страха, что ли, не знаю, но мне показалось, что их очень много. Первым отозвался немецкий офицер:

– Ком, ком, матка! Документы, паспорт, аусвайс.

Подала я ему свой пропуск и паспорт, Мария Григорьевна – свои документы протянула. Он тут же достает увеличительное стекло и рассматривает – нет ли подчисток. Но документы были настоящие, немецкие, и я была спокойна. А в это время один из полицаев спрашивает:

– Где были? Зачем?

– Да вот, кой-чего наменяли для детей.

Офицер проверил документы и вернул нам. Я взяла свою корзину, а Мария Григорьевна – свою, и мы пошли. «Легко отделались», – только подумала я, как вдруг почувствовала на своем плече чью-то тяжелую руку. Оглянулась – полицай, который спрашивал нас, где были.

– Что еще? – спрашиваю.

– Хочу твою корзину проверить, – говорит он мне.

Мы с Марией Григорьевной, не сговариваясь, в один голос произнесли:

– Нас уже проверяли.

– Это где же вас проверяли?

Я опередила Марию Григорьевну:

– Какой ты любопытный. Говорю, проверяли, значит, проверяли.

– Брешете вы, – вдруг закричал полицай. – Пока я не обыщу твою корзину – не пойдешь дальше. Выкладывай все из корзины.

Тогда я ему в ответ, как настоящая торговка:

– Знаешь, – говорю, – я тебе вот этой корзиной как дам по башке, так сразу узнаешь, что в Дубовлянах нас уже проверяли.

– Ну ладно, – проговорил он мягче. – Ты сверху немного дребедени сними, а ягоды можешь не высыпать, я и так посмотрю, что под ягодами.

Ну что ж, пришлось кое-что выложить из корзины. Он быстро обыскал Марию Григорьевну, потом подошел к моей корзине, снимает штык с винтовки – и в ягоды штыком. Тут у меня и сердце замерло, и дух перехватило: «Зацепил штыком за мину или нет? Нет, не зацепил». Когда же он во второй раз сунул в ягоды штык, мне показалось, что он зацепил острием за край мины. И против моей воли я так тяжко, так глубоко вздохнула, что полицай даже вздрогнул. Смотрю я ему в морду его паршивую, а сама думаю: «Он же как-то должен отреагировать, если наскочил его штык на жесткое». А он глядит мне в лицо и говорит:

– Ты что бельма на меня таращишь?

– Это у тебя бельма, – отвечаю ему. – Ты что, не видишь, всю ягоду мне испортил?

И от страха, от ненависти и злости нервы мои, напрягшиеся до предела, не выдержали, и я, как только может в отчаянии плакать женщина, разревелась. Офицер и другие, стоявшие возле будки, посмотрели в нашу сторону: я, всхлипывая, закричала, путая немецкие слова с русскими:

– Господин офицер, вот такую жизнь вы нам привезли! Нет на них управы никакой. Я знаю, господин офицер, вы ему не приказывали, чтобы он ягоды давил в корзине. Посмотрите, кто их теперь у меня купит?

Понял он меня или нет, не знаю, но только он быстро подошел к полицаю, толкнул его в грудь и резко сказал что-то по-немецки.

А я, продолжая плакать, собрала все обратно в корзину и не торопясь начала отходить от них. Но если бы дать мне волю, то полетела бы я, как на самых быстрых крыльях. «Хорошо, что предусмотрительный Хатагов догадался мины тряпьем прикрыть, – думала я, – оно-то и смягчило удар штыка о мину».

И еще одно могло погубить меня. Об этом я подумала, когда опасность миновала. Дело в том, что над лесом, где мы с Марией Григорьевной ночевали, наш самолет сбросил груз для партизан. Среди них были газеты «Правда» и «Известия». Один экземпляр «Известий» я с собой прихватила, да так и несла в руке, не прятала. Счастье мое, что полицаи газет не читали…

Такой путь проделали две мины, предназначенные для палача белорусского народа фон Кубе.

На следующий день, как было условлено, я пришла на место встречи с Еленой. Однако ни Елена, ни Валентина на свидание не вышли. Это меня насторожило. Я ушла. Разыскала Николая Похлебаева. Он не придавал неявке Елены серьезного значения. Могли быть обстоятельства, которые затруднили своевременный ее приход на условленное место. Я попросила Похлебаева:

– Выясните, может быть, по какой-либо причине они не могут, а если перерешили и отказываются, тогда будем думать о другом плане.

Пока Похлебаев выяснял, что и как, я занялась своими делами. Спрятав мины в надежном месте, я начала готовить к эвакуации в штаб димовцев детей Валентины и их мужественной бабушки. Это мне удалось сравнительно легко. Я воспользовалась самоотверженной помощью нашего человека – шофера Николая Фурца, работавшего по нашему заданию у немцев.

На другой день на встречу со мной пришла Валентина. Под видом торговки повела меня на свою квартиру. Елена Мазаник была дома и ждала меня.

– Ну, покажите, что за туфли вы продаете? – спросила я, предварительно поздоровавшись с нею.

– Туфли высший сорт, – отвечала она, – закачаешься. Вот посмотрите.

– Туфли-то хороши, – говорю, – а цена им какая?

– Да что говорить о цене, – отвечает Елена, – если подходят, то берите. А цена, сами знаете, не отдавать же такой товар за бесценок.

Когда Елена назвала цену, я всплеснула руками и запричитала:

– Голубушка ты моя, это ты заломила… Уж больно высоко взяла. Вот тебе мое последнее слово – за половину отдашь, тогда куплю.

– Да где это вы модные туфли по такой дешевке сейчас купите?

И так в этом духе шла торговля у нас, пока мы не ударили по рукам.

А когда надо было говорить о деле, мы вышли. Мы знали, что не только соседи, но само гестапо вело за квартирой Елены тайное наблюдение.

Когда мы вернулись в комнату, я снова заговорила о туфлях. Так, с разговором о модных туфлях я вынула из авоськи обернутую в тряпку мину и передала Елене. Та развернула, осмотрела ее и быстро спрятала под подушку.

Валентина повела со мной разговор о дороговизне, а Елена написала на бумаге несколько вопросов и под каждым оставила место для ответа. Я вписала ответы и передала Елене. Она опять достала из-под подушки мину и снова начала ее рассматривать.

Я заметила, что в первый раз, когда она держала мину, руки у нее слегка дрожали. А потом – ни капельки, будто держала свою старую любимую куклу.

– Ну, дай бог тебе здоровья, – сказала я, – заболталась с вами, а мне уже и домой пора.

Я смотрела на Лену и восхищалась ею. Быстрая, сообразительная, деловитая, она была вся отдана тому делу, которое готовилась свершить. Она была в тот вечер совершенно спокойна, хотя и чувствовалась некоторая возбужденность. Валентина же говорила о туфлях, чулках и платьях с таким увлечением, что ей в то время могла бы позавидовать любая модница.

Да и я, как мне кажется, очень удачно выступала в роли торговки.

Сейчас, мне кажется, я могу признаться, что исполнение этих ролей несколько отвлекало нас от мыслей о могущей быть неудаче.

Елена снова обернула тряпицей мину, спрятала ее под подушку и, обращаясь ко мне, сказала:

– Ну, ладно! Берите. Носите на здоровье. Пойдемте, я, пожалуй, провожу вас немного.

– И я! – воскликнула Валентина, но Лена удержала ее:

– Я за ворота и назад. Ты подожди меня.

С этими словами мы вышли.

На улице Елена взяла меня под руку и заговорила:

– Вы мне, Мария Борисовна, так ясно растолковали, что хоть экзамен сдавай. А вообще – штука не мудреная.

Она еще раз повторила мне инструкцию, словно стараясь подтвердить только что сказанные слова, и, пройдя еще несколько шагов, мы расстались.

Шла я домой и думала: «Как должен быть осторожен разведчик. Как надо учитывать все возможные повороты в той или иной ситуации. Осмотрительность, осторожность никогда не должны обращаться в трусость или нерешительность. Но всегда надо видеть и учитывать все, самые, казалось бы, незначительные приметы, чтобы не оплошать в решительный момент». Тут я вспомнила газету «Известия», которою я размахивала перед самым носом у обыскивающих меня полицаев, и мне стало не по себе.

«Справится ли Елена Мазаник с заданием? Сумеет ли выбрать момент, не сробеет ли в самую ответственную минуту? Все говорило в пользу Елены Мазаник, но обстоятельства бывают сильнее нас».

Такие мысли теснились в моей голове, и отогнать их никак не удавалось…