Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

– Извините, – обратился Похлебаев к «хозяину леса» Тихону Федоровичу, – что побеспокоили вас в ночное время.

– Чего там, – махнул рукой Тихон Федорович. – Скоро старухе корову доить. А ружья-то ваши, извините, где?

– Ружья в Минске остались, старина. Нам сейчас не до охоты. Три часа назад фон Кубе… того… убили, – сообщил Похлебаев.

– Господи, воля твоя! – перекрестился лесничий.

Похлебаев пояснил Гансу свой разговор. Тот кивнул и попросил старика разбудить дочь. «Пусть оденется и выйдет к нам», – закончил он. Похлебаев перевел его слова лесничему.

Лесничий ушел, а Похлебаев с Гансом начали беседовать между собой.

– Во-первых, – говорил Ганс, – убийца не действовал в одиночку. Это ясно, как дважды два. Ты со мной согласен?

– Вполне!

– Во-вторых, в отличие от Бауэра и Готберга, я считаю, что преступники вывезены из Минска и находятся в одном из партизанских отрядов. Кроме того, я сопоставил характер некоторых диверсий и убедился, что это дело рук черного бандита.

– Ну, предположим, что ты не ошибаешься. Дальше что?

– А дальше – мы узнаем точно, где находится сам главарь, узнаем, где остальные преступники…

– Вызываем войсковую часть СС, окружаем партизан и уничтожаем их лагерь… – торжествующе закончил его мысль Похлебаев.

– Не угадал, Николай, не угадал… Зачем нам воинская часть? Я спрашиваю, зачем? – горячился Ганс.

– Затем, что у них военная сила… – отвечал Похлебаев… – Ты же знаешь, что у партизан хитрая система обороны, танковые ловушки, мины, тяжелые пулеметы и даже есть пушки… Сколько раз лучшие воинские части пробовали их штурмовать… И что же? Потери и потери, а когда брали центральные базы, кого там ловили? Дохлых крыс!

– Ты меня не понял, Николай, – возражал Ганс. – Если даже на партизан пойдут лучшие воинские части, отборные эсэсовцы, и если они возьмут в плен всех партизанских командиров и комиссаров, мне от этого не легче. Меня интересует, что буду иметь лично я, понимаешь, я? В лучшем случае – благодарность.

– Я тебя понимаю, – горячил собеседника Похлебаев. – Но не можем же мы с тобой с пистолетами влететь на мотоцикле в партизанский лагерь, схватить всех, кто там попадется, бросить в коляску и умчаться в Минск сдавать их в гестапо.

– Ты хочешь сказать, – проговорил Ганс, – что я затеваю авантюру.

– Нет, я хочу сказать, что в самом малом деле нужен четкий план, – ответил Похлебаев. – Ты прав пока в том, что надо разведать, где, в каком отряде укрылись преступники. Когда мы будем знать главное, тогда попробуем раскрыть и остальное – их систему обороны, посты, заставы. Это обеспечит надежность проникновения наших людей в отряд, получение информации. Может быть, выяснится, что там уже работают наши люди…

– Я с тобой соглашусь, Николай, – проговорил Ганс, – при условии молниеносных действий. Данные Лили диктуют нам быстроту.

– Ты же опытный разведчик, Ганс, – говорил Похлебаев, – и не можешь не знать, что понадобится какое-то время, пока мы хоть что-то узнаем. Что до меня, то твой замысел свалился мне на голову как снег. А все сведения требуют тройной проверки.

– Убийство Кубе – для всех неожиданность.

– Это не значит, что нам надо действовать опрометчиво, – резонно заметил Похлебаев. – Я предлагаю тебе, Ганс, одно: не горячись. Сейчас узнай то, за чем приехал, дай задание и скажи, чтобы Лиля готовилась к важному поручению. Потом продумаем все, составим детальный план, утвердишь его у шефа, и будем действовать.

– Ты меня расхолаживаешь, Николай, – проговорил Ганс.

– Через двадцать минут мы должны уехать, – глядя на часы, сказал Похлебаев. – Разве это срок для составления серьезного плана? Твой шеф любит четкость и обоснованность решений.

– Ты мне обещаешь свою помощь? – проговорил окончательно сдавшийся Ганс. – Моя карьера в твоих руках.

– Можешь распоряжаться мною, – ответил Николай, – как своим солдатом.

Ганс вскочил и протянул Николаю руку, но Альма угрожающе зарычала и оскалила пасть.

– Убери ты свою волчицу, не то я ее пристрелю, – вскрикнул Ганс, отдергивая руку.

– Мы ее в разведку возьмем, – сказал Похлебаев, уводя Альму.

Во дворе он отпустил ее, потом подошел к будке, взял в руки цепь и подозвал Альму. Она покорно подошла, лизнула Николаю руку и виляла хвостом до тех пор, пока он не вошел в дом.

Тем временем Лиля передала Гансу все, что успела узнать, и тот самодовольно потирал руки. Обладая новыми сведениями, он нетерпеливо посматривал на часы и, дождавшись Похлебаева, сказал:

– К сожалению, сейчас нам даже не удастся посидеть за столом, но ничего – скоро мы закатим настоящую пирушку. Это я вам обещаю.

– Будем надеяться! – откликнулся Похлебаев, откупоривая бутылку французского коньяка. – А пока – на дорожку по рюмочке!

Он налил в рюмки, и все, стоя, выпили за Лилю.

На обратном пути Ганс под большим секретом сообщил Похлебаеву о том, что в девять утра в Минск прибывает личный представитель Гитлера.

При въезде в город у Ганса и Похлебаева снова проверяли документы, причем офицер на контрольном пункте сказал Гансу, что с девяти утра вводятся новые пропуска.

Ровно в девять Ганс позвонил из комиссариата Штрауху, но его уже не было – шеф поехал на аэродром встречать представителя ставки. Ганс отправился домой, решив немного отдохнуть и привести себя в порядок после дороги.

В двенадцать часов, отдохнувший и чисто выбритый, он шел в комиссариат. На каждом перекрестке стояли патрули и проверяли документы. Всех женщин, у которых были черные волосы, арестовывали и под конвоем куда-то уводили. Обыску и проверке документов на улицах подвергались все штатские. Люди, вызывавшие малейшее подозрение, арестовывались. С окраинных улиц доносились крики женщин и детей, слышались винтовочные выстрелы. Видимо, кругом шли повальные обыски и облавы.

В рейхскомиссариате царила гнетущая обстановка. При входе были вывешены траурные флаги, висел огромный, в траурной рамке, портрет Вильгельма фон Кубе. Входившие останавливались, читали экстренное сообщение, некролог и торопились занять свои рабочие места.

На столе у Ганса лежало несколько записок. Он пробежал их быстрым взглядом и, достав из ящика стола небольшую папку-скоросшиватель, углубился в чтение, изредка вписывая что-то в лежавший перед ним блокнот.

В два часа ему позвонил Штраух и пригласил Ганса к себе на обед.

Обед состоялся в смежной с кабинетом шефа комнате. За столом их было двое – Ганс Теслер и Эдуард Штраух. Начав с пустяковых вопросов, они постепенно перешли к проблеме, которая «с сегодняшнего дня» – как выразился Штраух – встала под «номером первым». Он рассказал подробно о личном представителе Гитлера, о его миссии и о том, что сопровождающий его особоуполномоченный Гиммлера передал ему, Штрауху, личный пакет, в котором содержался совершенно секретный приказ самого Гиммлера: «Разыскать всех участников покушения и доставить их живыми в Берлин».

– Лично тебе приказывает сам Гиммлер? – восторженно и с нотками некоторой зависти спросил Ганс. – Это уже счастье!

– Счастье, если выполнишь приказ, – согласился Штраух, – но если не выполнишь, что тогда?

– Не выполнить просто невозможно! – воскликнул Ганс. – Клянусь, что мы его выполним. Не знаю только, схватим ли мы всех участников, но некоторых – клянусь!

Штраух побарабанил пальцами по столу.

– Мне бы твою уверенность, – задумчиво проговорил он. – Ты узнал что-то новое?

– Очень мало. Телега с гросс Галиной, запряженная двумя лошадьми, серой и гнедой, с проселка свернула в лес и под охраной четырех автоматчиков-партизан поехала по направлению к деревне Янушковичи. За нею ведется наблюдение.

– О, это совсем не мало! – утирая салфеткой губы, проговорил шеф. – А когда будет следующее сообщение?

– Вечером или завтра утром.

– Ты сыт? – спросил шеф.

Ганс провел указательным пальцем поперек горла:

– Больше некуда, спасибо!

– Ну, тогда перейдем в кабинет. – И Штраух, застегнув ворот кителя, прошел в кабинет. Ганс последовал за ним. Далее они продолжали разговор, прохаживаясь по кабинету.

– Нам непременно надо узнать клички и настоящие имена убийц, – проговорил Штраух.

– А подпольщики ничего не раскрыли?

– Ланге их не захватил. На одной явке застали только старика, но он сжег все бумаги, – говорил шеф. – Даже свой паспорт.

– А что показал на допросе?

– Ничего не мог показать. Ланге взял двух идиотов полицейских, и один из них при аресте ударил старика прикладом по голове.

– А тебе не приходила в голову мысль, – сказал Ганс, – арестовать Софи Эрнестовну и Пауля Кабана?

– А их зачем? – удивился шеф.

– Как зачем? – в свою очередь удивился Ганс. – Ведь Пауль и Софи Эрнестовна настойчиво рекомендовали Галю служанкой к фон Кубе. Ты же знаешь, что есть немцы, которые стремятся установить связи с партизанами. А Пауля я всегда подозревал.

Штраух молча подошел к столу и нажал кнопку. Дверь раскрылась, и порог переступил эсэсовец.

– Ланге! – бросил шеф.

Через несколько секунд в кабинет вошел высокий офицер.

– Слушаю ваших приказаний, господин штурмбанфюрер, – проговорил он.

– Сегодня ночью, в два, арестуйте владелицу казино Софи Эрнестовну и повара Пауля Кабана. Идите!

Офицер повторил приказ, круто повернулся и вышел.

– Янушковичи, Янушковичи, – бормотал шеф, глядя на висевшую на стене карту Минской области.

– Где-то здесь, – проговорил Ганс, ставя карандашом точку на карте.

– Как же ты практически проникнешь к партизанам? – спросил шеф.

– Точно такой же вопрос задал мне Похлебаев, – ответил Ганс. – Он сделал ценные замечания к моему плану, но советовал обязательно изложить все тебе.

– Я слушаю тебя, – сказал Штраух и сел в кресло.

Ганс облокотился о стол, провел рукой по лицу и начал:

– Гиммлер приказал взять живыми всех участников покушения на фон Кубе. Если он берется за это дело лично – он доведет его до конца. Если он сделает это помимо нас – мы ничто! Если это сделаем мы – мы герои! У нас не только награды и деньги, но и высокие посты. Гиммлер нам лично вручает награды! Ведь за это можно отдать жизнь! А мы рискуем всего лишь промочить ноги в белорусских болотах. Ты спросишь, почему? Да потому, что мы пошлем таких лазутчиков, которым партизаны и поверят, и доверят все. У меня есть такие люди. Я беру грузовик, загружаю его автоматами, пулеметами, противотанковыми минами, ружейным маслом. А ты знаешь, что значит для партизан ружейное масло? Они ведь задыхаются без него. На грузовик сажаю Нилова – беру его из легиона Власова. Он и шофер, и механик, и на все руки. К нему подсаживаю солдата СС и с накладной отправляю грузовик за Минск, в воинскую часть. Когда они выедут на шоссе, шофер гаечным ключом бьет солдата. Он остается в кабине. Нилов сворачивает в лес и прямым ходом к партизанам. В кузове – оружие, в кабине – убитый солдат, а Нилов – герой у партизан. Они захотят его проверить в деле. Пожалуйста! Мы подсунем ему шарфюрера – пусть приведет «языка». Мало одного – подставим второго. Не расскажут же они, что вокруг Минска строится подземный оборонительный пояс? А потом мы забрасываем мою Лилю в бригаду. Ей будет поручено понравиться вожаку и завлечь его в ловушку. Лиля ведь обаятельная русская красавица. Зная пароль, систему обороны, мы без единого выстрела снимаем охрану. Остальное – дело техники, дело нескольких минут для небольшого отряда, которым буду командовать я.

– План убедительный, – одобрил шеф, – но, во-первых, твою невесту и ее отца могут убить… Ты же знаешь, если партизаны узнают, что она связана, с тобой…

– Они это уже знают. Она даже кое-какие сведения «выуживала» у меня и передавала, чтобы войти в доверие. Понимаешь? Потому они и дом их не трогают. А теперь она скажет, что полиция безопасности ее раскрыла и она бежит к своим.

– А все же, если партизаны почуют, что здесь пахнет обманом? У них на этот счет… сам знаешь… нюх острый… – проговорил шеф.

– Ну, сразу не обнаружат, а «если», то Лиля погибает, а срабатывает Нилов. Понимаешь, тут точный психологический расчет.

– Даже математический, – заметил шеф. – А кстати, Лиля знает эту Галю в лицо? Не подсунут ли ей партизаны липовую Галю?

– О, нет! Лиля с нею работала в казино, – ответил Ганс.

В дверь постучали, и на пороге появился дежурный эсэсовец.

– Вам пакет, господин штурмбанфюрер! – сказал он.

– Давай сюда, – не глядя на вошедшего, протянул руку Штраух.

Эсэсовец сделал несколько шагов вперед, передал пакет, повернулся и вышел. Шеф вскрыл запечатанный сургучной печатью конверт, прочитал текст и молча передал донесение Гансу. Тот просмотрел бумагу и процедил:

– Они тоже напали на след, но опередить нас не успеют!

– Ну ты и бестия! – хлопнул его по плечу Штраух. – Действуй!

– Я, как видишь, готов действовать, – сказал Ганс, – но мне надо знать, что я могу обещать людям?

– Дай им пятьдесят тысяч.

– Мало!

– Сто! – ударил ладонью по столу Штраух.

– Ну, это другой разговор, – сказал Ганс. – А что лично мне?

– Эх, дружище, – обнял Ганса за плечо шеф. – Нам повышение, «железные кресты» и личная благодарность Гиммлера! Ну, а марки мимо твоего кармана не падают.

На другой день личный представитель Гитлера вызвал к себе на беседу Штрауха. Их разговор остался тайной для всех – даже Гансу ничего не поведал о нем его друг. Однако, судя по делам шефа полиции безопасности и СД, эта тайна расшифровывалась усилением террора и полного разгула фашистского беззакония.

А тем временем круг всех разведывательных данных, собранных фашистскими лазутчиками о местонахождении участников покушения на Кубе, замыкался в Руднянском лесу, в районе деревни Янушковичи. Стали известны некоторые клички подпольщиков. Фашистские власти переправили своим тайным лазутчикам в партизанских отрядах фото и приметы Гали и Черной, указывалось предполагавшееся местонахождение их в лесу. Ганс почувствовал, что «добыча» может ускользнуть из его рук. Он развил такую энергичную деятельность, что все подготовительные меры по выполнению его плана были завершены двадцать шестого сентября. Оставалось убедить Лилю в том, что проникнуть в лагерь партизан с целью шпионажа – романтично.

Поздним воскресным вечером об этом и шла речь за накрытым, как в прежние времена приезда Ганса, гостеприимным столом лесничего. Правда, самого Тихона Федоровича здесь не было – он не вернулся еще из воинской части, командиру которой каждое воскресенье отвозил молоко, творог и яйца. Ужин начали без него, и нетерпеливый Ганс пошел в словесное наступление на Лилю.

– Я Лиле все объяснил, – обратился Ганс к Похлебаеву, – раскрыл во всех деталях план, но она убеждает меня не рисковать жизнью. А мне моя жизнь – тьфу, копейка!

– Тебе копейка, да мне-то она дорога, – протестовала Лиля.

– Друзья, – сказал Похлебаев, – на таких нотах мы не услышим друг друга. Я предлагаю выпить еще по одной, а потом весь дальнейший разговор вести только на улыбке.

– Я согласна, – отозвалась Лиля. – Это мудро и просто. И всем нам доступно, – закончила она свою мысль и еще шире раскрыла свои большие голубые глаза.

О, эти глаза! Они улыбаются Гансу, и он готов жертвовать собой, он готов взять ее в свою Баварию, где у Ганса свой дом и сад и милые родители, которые будут любить его жену – «лесную красавицу», будут любить, как родную дочь. Ганс и теперь, после смерти фон Кубе, не отказывается от своих слов, но война с большевиками требует риска, на который надо идти. И Ганс рискует не только собой, но и своей любовью. Он склоняет Лилю, более того – требует немедленно проникнуть в лагерь противника, любыми средствами завлечь командира отряда партизан в расставленные Гансом сети, способствовать поимке убийц Кубе, которые, по всем данным, находятся там. Ганс обещает сразу же после выполнения задания обвенчаться с Лилей и увезти ее в Германию, в Европу, подальше от этих болот и трясин, от тревожных выстрелов и страшных взрывов.

– Но я не представляю, – горячилась Лиля, – что будет со мною, если даже все пройдет хорошо. Неужели я должна целовать этого дикого бородатого бандита? Я же с ума сойду, Ганс.

– Прелесть моя, – лез из кожи Ганс, – и на это надо пойти во имя великой цели. Кроме всего, если говорить откровенно, то и под его бородой не леший, а человек. Верно я говорю, Николай?

– Истинно, – отвечал Похлебаев.

У Лили повлажнели глаза, над ними сломились посередине тонкие брови, и она, задыхаясь, проговорила:

– Короче говоря, вы, двое мужчин, предлагаете мне просто-напросто отдаться ужасному и противному мужику?

– Мы это предлагаем во имя великой цели! – с пафосом произнес Ганс.

– Видишь ли, – обратился Похлебаев к Лиле, – бывают такие ситуации, когда надо идти на все, но не предавать товарищей.

– Ну, хорошо! – ответила Лиля. – Я решилась. Но может быть, отца не следует вовлекать в эту авантюру? Он старик и, чего доброго, напортить может.

– О, нет! – воскликнул Ганс. – Он умный и осторожный. Его надо убедить, потому что без него тебе не поверят. Повлияй на него…

– Попробуем договориться с ним без Лили, – сказал Похлебаев. – Не справимся с ним, тогда ее попросим.

– Я даже думаю, что и старуху надо с ними отправить, – высказал свое предположение Ганс.

– А может быть, оставим ее заложницей? – в свою очередь осторожно высказался Похлебаев.

– Боюсь, что это вызовет настороженность партизан, – сказал Ганс.

– Ну, тогда черт с ней, – махнул рукой Похлебаев.

– Я устала от вашей торговли, – проговорила Лиля. – Пойду прилягу на часок.

Ганс и Похлебаев облегченно вздохнули.

Когда во дворе послышался скрип колес, Ганс вместе с Похлебаевым встали и встретили старика в сенях. Он не стал распрягать лошадь, решив, что сначала надо поужинать. Нисколько не удивившись встрече, Тихон Федорович вошел в комнату и, кряхтя, сел за стол.

– Крошки хлеба во рту… – начал было он, но его перебил Ганс:

– Смерть рейхскомиссара показала, что пока мы, немцы, вместе с вами не объединимся против бандитов, не объявим им войну, мы спокойно жить не можем.

Похлебаев перевел Тихону Федоровичу сказанное.

– Так ведь объявили уже, – ответил старик, – кругом горит.

– Времена такие, Тихон Федорович, – проговорил Похлебаев, – что надо всем нам идти на риск.

– Надо гасить огонь, – продолжал Ганс. – Я, вы, Николай, Лиля, все дунем: «Пфу!» – и партизан не будет. Мы с тобой, «хозяин леса», теперь одна семья, и внук у тебя скоро будет…

– Это я понимаю, – отвечал Тихон Федорович. – Но народ не сдуешь.

Разговор шел долго. Тихон Федорович ел медленно, Похлебаев переводил ему все, что говорил Ганс, сам высказывал свои суждения, и когда, наконец, Тихон Федорович равнодушно спросил, что же он должен сделать, и Похлебаев перевел его вопрос Гансу, последний привскочил на стуле и, размахивая руками перед лицом лесничего, воскликнул:

– Ничего не делать, ничего! Только уйти к партизанам.

– К партизанам? – переспросил старик, вставая из-за стола. – Они же, господин зять, меня повесят…

– Зачем им тебя вешать? – горячился Ганс. – Ты им соль повезешь, мешок соли! А соль сейчас дороже золота.

– Да соль-то они еще и не возьмут, – возражал Тихон Федорович, – подумают, что отравленную привез… и повесят, на осине повесят. Они ведь знают, что я вам, господин офицер, и вашему фюреру верой и правдой служу, что моя дочка с вами путается… ну, или там замуж за вас собирается… все равно. Повесят – и крышка.

– Ты скажешь партизанам, – учил лесничего Ганс, – что соль не отравлена, и… ам, ам – в рот себе положишь. А партизан тебе суп несоленый нальет, скажет: ешь! – ты посолишь и съешь. Они тебе и поверят.

– Повесят, – твердил старик, – как пить дать повесят.

– Ты скажешь партизанам: дочь немцу не хочу отдавать, пришел защиты искать.

– Повесят, – твердил Тихон Федорович. – Это же я тогда на них полицаев натравил… повесят, бандиты проклятые… Не пойду! – решительно закончил лесничий.

Похлебаев, переводивший добросовестно то одному, то другому их аргументы и убедившись, что воля старика несокрушима, протянул к Гансу руку и сказал:

– Дай пистолет!

Вспотевший и красный как рак Ганс резким движением достал из кобуры браунинг и подал Похлебаеву.

– Вот что, старик, – сказал Похлебаев, вставая со стула, – нам некогда возиться с тобой. Повесят тебя партизаны или нет – это еще вопрос, а последнее наше слово такое: даем тебе пятьдесят тысяч марок и два мешка соли… не хочешь – молись в последний раз – и пойдем в лес.

Старик поднял руки, брови его полезли вверх, усы и щеки задрожали. Заикаясь, он лопотал что-то бессвязное:

– Николай, голубчик, да ты тово… согласен я, как можно… Мы ить с им, – указал он на Ганса, – теперь родня… как можно.

За дверью послышались легкие шаги, и в комнату вошла Лиля. Похлебаев быстро спрятал браунинг в карман. Лиля, глядя на отца, стала уговаривать его поехать с нею.

Похлебаев сказал Гансу, что старик согласился ехать за два мешка соли и за пятьдесят тысяч марок. Тот подошел к Тихону Федоровичу, взял его мозолистую руку и потряс ее двумя своими мягкими холеными руками:

– Карашо, ошень карашо!

Когда Ганс и Николай собрались уходить, Лиля вдруг расплакалась, упрекая Ганса в том, что он ее не любит. Ганс клялся, что скоро всех их заберет в Баварию, что не отдаст их на растерзание партизан, что теперь уже все решено. С этими словами они крепко обнялись, и Ганс, взяв под руку Похлебаева, направился к выходу.

Как только утих треск мотоцикла, огромный платяной шкаф, стоявший в комнате, чуть качнулся, отодвинулся одним краем от стены, и из-за него показалось сначала дуло автомата, а за ним и фигура Плешкова, который не раздумывая сел за стол.

– Ну и цирк у тебя, Тихон Федорович, – проговорил Иван Плешков, наливая себе в рюмку французский коньяк.

– Вот так и живу, Иван, – отвечал тот. – Мы бы с Похлебаевым давно придушили этого Ганса, да твой Дядя Ваня не велит. Живьем, говорит, надо взять и не впутывать Николая. Вот и мучаюсь.

Плешков налил Лиле полрюмки, и она, чокаясь с ним, сказала:

– За успех, Ваня!

– Будем здоровы! – ответил Плешков, поднося к губам полную рюмку. Потом встал, вынул из кармана листок бумаги и, подавая Лиле, сказал:

– На, Лесовичок, нацарапай на коре все, что тут Дядя Ваня написал, а я пойду.

– Постой, Иван, – сказал старик, – я сперва выйду Альму попридержу, а то на весь лес хай поднимет.

Лесничий вышел, а Плешков, шагнувший было к двери, хмыкнул что-то себе под нос, вернулся к столу, взял бутылку, в которой еще оставалась добрая половина французского коньяка, и спрятал ее за пазуху.

– От твоего имени передам Дяде Ване, – сказал он, выходя в сени.

Лиля кивнула и махнула ему рукой. Плешков сошел с крыльца, прошел мимо будки Альмы, отодвинул в заборе доску и скрылся в лесу. Через несколько минут послышался повторившийся трижды короткий свист, означавший «полный порядок».

На следующий день, утром, Тихон Федорович вывел из конюшни лошаденку, запряг в телегу, подошел к будке, отвязал Альму и цепью привязал ее к задку телеги. Погрустневшая, спокойная Альма молча повиновалась Тихону Федоровичу, словно понимая, что расстается с родным домом надолго. Старуха тоже готовилась в путь. Она вывела из хлева корову, впрягла ее в какую-то таратайку, похожую на двуколку, где уже лежала разная утварь, положила туда же небольшой мешочек с мукой, закрепила все веревкой, подошла к корове, взяла ее за поводок и ждала сигнала. Тихон Федорович слегка прищелкнул языком, шевельнул вожжи, и кляча тронулась с места. Телега сразу будто ожила, поскрипывали колеса, покачивались пожитки, позвякивала цепью шедшая за подводой Альма. Тихон Федорович шел рядом с лошадью, которая поглядывала на него, кося глазом, настораживала уши и довольно бодро шагала. Старуха шла за Альмой, ведя на поводу корову. Лиля условилась встретить их на проселке. Так они и выехали на грейдер.

На подъезде к проселочной дороге Тихон Федорович услышал рокот автомашины и, оглянувшись, увидел мчавшуюся по грейдеру полуторку. Он инстинктивно принял вправо, а через секунду его обдало пылью, и он отстранился от резко затормозившей рядом с ним полуторки. Из кабины спрыгнул на землю молодой шофер и громко крикнул:

– Хайль Гитлер!

– Будь ты неладен! – ругнулся лесничий.

– Приказано, – чеканил слова Коля Фурц, – передать вам мешок соли и документы.

С этими словами Фурц снял с кузова мешок и, сгибаясь под его тяжестью, перенес соль на телегу. Потом протянул Тихону Федоровичу конверт:

– Здесь аусвайсы и прочие документы!

– А второй мешок где? – вырвалось у Тихона Федоровича.

– Второй Ганс пустил налево, – ответил Фурц, садясь в кабину. – Хайль Гитлер, старина! – крикнул он и, резко развернув полуторку, помчался обратно, оставляя за собой облако пыли.

* * *

Когда командиру бригады Федорову вручили на «поминках» по фон Кубе радиограмму из Москвы, он, посоветовавшись с Хатаговым, начал готовиться к исполнению приказа. Ему предписывалось передать командование бригадой комиссару Хатагову, а самому с первым же рейсом самолета отправиться в Москву. Федоров послал своего адъютанта в Бегомль, где был партизанский аэродром, узнать о спецрейсах, а сам сел готовиться к докладу. Изредка к нему в блиндаж, поскрипывая новыми хромовыми сапогами, заходил Хатагов, и они вместе сидели над донесениями и сводками оперативных групп.

Посыльный принес радиограмму, извещавшую, что спецсамолет на Москву будет через три дня. А вскоре с таким же известием прискакал из Бегомля и Сергей. Он привез и некоторые новости: в Минске усиливался террор, прибыл личный представитель Гитлера, получен секретный приказ Гиммлера – схватить и живыми доставить в Берлин всех покушавшихся на фон Кубе.

На следующий день и днем позже из соседних партизанских отрядов поступили сведения об усилившихся полицейских расправах и обысках среди населения окрестных сел, кое-где партизанами были выловлены вражеские лазутчики, показавшие на допросах, что они получили задание разведать о местонахождении участников покушения.

В этих условиях Федоров и Хатагов приняли особые меры по охране Марии Осиповой и Елены Мазаник, а также провели маневры по дезориентации гитлеровских разведчиков. Так складывалась обстановка накануне отъезда Федорова.

Когда наступили сумерки и Федоров, попрощавшись с Хатаговым, хотел уже идти в лес, где его ждали адъютант с тремя автоматчиками-партизанами и оседланная лошадь, чтобы ехать в Бегомль, поступила новая радиограмма из Москвы: «Вместе Федоровым отправьте Большую землю Марию Осипову, сестер Мазаник, детей».

– Смотри ты, – проговорил Федоров, читая радиограмму, – там уже знают, что за нашими героинями охотятся.

– Думаю, – сказал Хатагов, – что и приказ Гиммлера там известен.

– Что ж, – произнес Федоров, – я, пожалуй, подожду, да вместе и поедем.

– Зачем всем вместе, – возразил Хатагов. – Ты езжай, как наметили, а я тем временем подводу для героинь подготовлю. Минут через двадцать выедем и встретимся на аэродроме.

Федоров прошел лесом к месту, где его ждали, вскочил в седло и вместе с автоматчиками шагом поехал к дороге. Когда они выехали на проселочную дорогу, Федоров подозвал к себе автоматчиков и распорядился дальше его не сопровождать, а растянуться и патрулировать дорогу. «Когда покажется комиссар, – тихо сказал он, – будете его и подводу с женщинами сопровождать до Бегомля!» Адъютант Федорова Сергей и двое партизан приняли приказ к исполнению, но Трошков поскакал за Федоровым. Проехав несколько километров, Федоров остановил лошадь и крикнул подъезжавшему Трошкову:

– А ты что за мной увязался, приказа не слыхал, что ли?

– Командир лично приказал сопровождать вас до Бегомля, – ответил Трошков.

– Значит, я для тебя уже не командир? – с укором в голосе сказал Федоров и пустил лошадь рысью.

Хатагов же тем временем вбежал в блиндаж к женщинам и трижды прокричал «ура». Потом пояснил причину своего прихода. Валя вскрикнула и захлопала в ладоши. А Мария подошла к Хатагову и спросила:

– Харитон Александрович, остаться можно?

Лена стояла опустив голову.

– Даже всемогущий комбриг тут бессилен, – отвечал Хатагов. – Приказываю собраться за десять минут! Поедем на Бегомль.

– За десять? – переспросила Валя. – Где это видано, чтобы женщины собирались за такой короткий срок?

– Хорошо, – воскликнул Хатагов, – джигит идет на уступку – за одиннадцать!

Вскоре на дорогу, ведущую в Бегомль, выехала запряженная двумя лошадьми подвода. Впереди, сдерживая горячих лошадей, ехали двое всадников, в которых легко было узнать Хатагова и Золотухина. Позади подводы, на которой сидели Мария Осипова, Лена Мазаник, ее сестра Валя с детьми и бабушка, ехали верхом Макар и Петр Адамович. По дороге к ним присоединялись оставленные Федоровым автоматчики. Ехали долго, и женщины, сидя на сене, подремывали.

На подъезде к Бегомлю Золотухин и Хатагов заметили мчавшегося им навстречу всадника. Пришпорив лошадей, они поскакали прямо на него. Всадник приостановил коня, подъехал ближе и назвал пароль. Но и без пароля в нем узнали Трошкова. Остановились.

– Федоров послал, – говорил он, – беспокоится. Ночь-то темная.

– Ну, до ночи еще далеко, – ответил Хатагов. – А самолет есть?

– В воздухе, товарищ командир, – отвечал Трошков. – Скоро должен приземлиться.

– Ты домой? – спросил Хатагов.

– Если разрешите, товарищ командир, – просящим голосом проговорил Трошков, – я с вами поеду, тут километра три осталось.

Хатагов кивнул и тронул свою лошадь. Поехали шагом, а когда упряжка стала приближаться, перешли на мелкую рысь.

Въехали они прямо на летное поле, где на взлетной полосе стояла крылатая двухмоторная машина. Федоров махал им рукой. Быстро началась посадка в самолет. Первыми по самодельному трапу поднялись дети, потом Валя с бабушкой, легко поднялась Мария Осипова, а когда Лена Мазаник встала на нижнюю ступеньку трапа, все вдруг услышали громкий голос Хатагова:

– Э, нет, так не пойдет! Ты же совсем босая.

– Да пустяки какие, Харитон Александрович.

То, что было на ногах у Лены, нельзя было назвать даже босоножками. Это были изношенные тапочки, в которых Лена убирала комнаты и коридоры в особняке Кубе. Покидая особняк, она забыла переобуться.

В мгновение ока Хатагов схватил Елену под локти, снял с трапа и легко поставил на землю, а сам снял свои сапоги и приказал:

– Обувай! Уже заморозки пошли, и мало ли что может приключиться.

– Что вы, Харитон Александрович! – вскрикнула от неожиданности Лена. – Я в Москве обуюсь. Да и велики они мне.

– По дороге может быть вынужденная посадка, – говорил Хатагов. – Ноги обморозишь, бери!

– Но это же просто невозможно, – упорствовала Елена.

– А я тебе еще раз повторяю: бери!

В этот поединок между Хатаговым и Мазаник никто не вмешивался. Федоров отвернулся. Летчики с интересом ждали финала.

– Вы шутите, Дядя Ваня! – умоляла Лена.

– Нам нет времени шутить, я приказываю!