Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

Правда, говорят, был здесь случай: сошлись два кровника. Один – на резвом коне, другой – на нагруженной арбе. Всадник заметил пожилого человека на арбе и узнал в нем горца, у которого он нечаянно убил брата. Не хотелось молодому с пожилым схватываться и убивать его. А разминуться им, кровникам, не взявшись за ружья или кинжалы, не позволял адат. Всадник посчитал эту встречу, когда один из кровников должен был погибнуть, волею господней. И свернул он коня с дороги, хлестнул его плетью и полетел в пропасть…

Вернулся в аул горец, созвал молодых джигитов и рассказал им о встрече со своим кровником. Потом наказал им:

– Оседлайте коней и мчитесь на Кадаргаван… Найдите джигита, привезите его домой и похороните с почестями. А там, где он смерть славную выбрал, поставьте ему памятник. Это был мужчина с совестью настоящего осетина. Я прощаю ему кровь своего брата…

И день, и два, и три искали джигиты труп. Но так и не нашли. Доехали они до равнинного селения Дзуарикау и поведали тамошным жителям историю о кровниках. Не удивились там, ответили:

– Жив человек. Чудом уцелел, поправляется. Если вы, кровники, простили ему, тогда мы покажем вам джигита.

И помирились кровники…

В долине Терека много разных сел – больших и малых. Бродили мы из села в село, искали приюта. И странно казалось, земли на равнине было невесть сколько, а мы нигде не могли поставить себе даже мазанку. Всюду земля чужая да чужая! Алдарская. Будто одни богатеи на свете живут. Хотя отец и говорил, что их не так много. Зато столько людей работали на них. Бездомного, бескровного «черного люда»… Алдары жили в больших, длинных домах, крыши из красной черепицы и блестящего железа. По имени одного такого богатея – Беслана Тулатова – даже селение назвали. Совсем как город, в нем и поезда останавливались. А бедняки-безземельники забивались в мазанки, и крыши над головой были камышовые, из кукурузных стеблей, а то и просто из соломы или сена. Нашлись среди здешних бедняков знакомые и даже родственники. Когда-то и они спустились с гор, и их погнала сюда нужда. Скитались, пока не сумели выкупить у алдаров клочок земли. Бедствовали страшно. Помочь нам родственники ничем не могли. Дадут ночлег, покормят чем бог послал – и все. У самих пусто. Отец жил надеждой – авось, говорил, и мы купим землю и поставим дом. Мать кивала и вздыхала: откуда взять денег, эти жадные алдары хотят за несколько саженей земли так много, что если даже всего себя заложить, рабом стать, и то не расплатишься. Отец не сдавался:

– Не горюй, ахсин, княгиня моя, когда-нибудь и мы заживем людьми! Есть золотой от отцовского наследства, лошадь продадим. Еще сукно, что ты для будущего зятя на черкеску соткала, потом мою черкеску, кинжал и пояс серебряный в придачу. За них тоже что-нибудь выручим. А не хватит – в долг возьмем. Поди, поверят честному человеку. И будет у нас своя сакля…

– А чем долг платить будешь? – охала мать.

– Не горюй, ахсин! Старшая наша что грибок растет! Пошлет бог зятя с добром – калым за Назиратку возьмем. Вот тебе и долги скинутся. Была бы только крыша над головой… Бог поможет…

Надежда на бога была большая. Сколько раз отец говорил: «Бог, он все видит, дойдет и до нас у него черед!» Только что-то долго этот бог раздумывал, длинный очень был у него черед. Никак до нас не доходил. В каком бы селе мы ни останавливались, везде было одно и то же. Горе горемычное и бедность непроглядная. Однажды видим, горит на краю дороги сакля, и никто ее не тушит. Плачут хозяин с хозяйкой, ревут дети, молчат соседи кругом.

– Что случилось? – спросил с телеги отец.

– Да ничего особенного, – последовал ответ. – У «временных» «хоромы» подожгли, чтоб порядок знали… Вовремя за долги рассчитывались!

Чтоб порядок знали! За долги рассчитывались!

На меня нашел страх. Подумала: «Вот заимеем мы свой дом, а потом вдруг придет алдар и скажет: «Убирайтесь, «временные», тут моя земля! За долги не рассчитались». И запылает крыша. И будут плакать мама с сестренками. А отец, наверно, скажет: «Бог, он все видит…» Земля, земля, ну почему ты чужая?!»

Наконец отцу удалось купить мазанку – она стояла на земле тагиатских алдаров Дударовых. Отец радовался, как ребенок: вот и увидел бог, и до нас черед дошел…

Теперь мы остались без лошади и без золотого – дедушкиного наследства. Хозяина земли, Дженалдыко, мы еще не видели. Но уже боялись, больше, чем самого бога. Говорили, что человек он нехороший, злой, требует угожденья, а разве всегда можно угодить. Мы, детишки, боялись даже ходить по его земле. И еще говорили, что Дженалдыко ездил в город, где сам царь живет. И царь будто бы к нему и другим алдарам с уважением отнесся, сына его, Агубечира, к себе на службу взял… Совсем нам страшно стало.

Только тут как-то вечером приходит отец такой веселый и радостный. А сам весь мокрый. Удивились мы: дождя-то на улице нет, что случилось? А отец улыбается.

– Молись богу, ахсин! Много молись! – сказал он и стал снимать с себя промокшую старенькую черкеску.

– Или клад какой нашел? – посмеялась мать.

– Что там клад! Создатель одарил меня сегодня счастьем: мне сам Дженалдыко руку пожал!

– И ты обрадовался так, что взмок весь, – снова пошутила мать.

– Не гневи господа, ахсин! – насупился отец. – Не смейся, когда создатель счастье посылает…

– Где же оно, это счастье?

Отец ласково поглядел на нас, своих голодных и раздетых дочерей. Подумал, смерил взглядом наше убогое жилище с земляным полом и жалкой постелью – в одном углу на соломе спали мы, в другом мать с отцом, – пригладил рукой усы и начал рассказывать:

– Жну я сегодня камыш, думаю, прихвачу охапку. Крышу пообновить… Вдруг вижу: соскочил Дженалдыко со своего скакуна, подошел к реке, нагнулся и стал умываться… И тут же пустился в крик: «Позор на мою голову!» Смотрю, бежит алдар по берегу Хумаллагдона без шапки. Так и есть, уносит река его бухарское диво. Ну, побежал на помощь. Мчусь изо всех сил. А шапку все дальше относит от берега. И утонуть боюсь, и хочется не дать добру пропасть… Как я кинулся в воду и как выбрался, до сих пор не пойму…

– А еще говоришь, счастье, – упрекнула мать. – Осиротил бы деток бедных…

– Дай досказать, ахсин, – не унимался отец. – Присели мы после на берегу, как равные. Дженалдыко с расспросами: кто и откуда? Какой бог принес меня ему на выручку? Рассказал все как есть. Тогда он и говорит: «Знай же, земляк, во всей Кабарде и Чечне не найдется человека богаче меня. Нет такого, кто бы не завидовал мне. Столько у меня земель и табунов! Так неужто не найдется у меня для тебя работы? Дам тебе земли, чтобы дом поставить и сад развести. Приходи завтра ко мне, договоримся… Или мы не осетины!..»

– И ты поверил лисице? – усмехнулась мать. – Тому, что богач расщедрил свое сердце на веки вечные?

– Ты никогда ничему не веришь! – упрекнул отец. – Смотри: что это, по-твоему? – Он достал из кармана мокрых штанов светлую монету. – Рупь серебром! Подарок Дженалдыко. А как поклоны бил…

Мать взяла монету, потерла ее в ладонях, на зуб попробовала.

– И то верно, настоящий рупь… Только алдарская шапка стоит куда дороже. Если бы Дженалдыко явился к своей благоверной без головного убора, она бы не упустила сказать, что сперва теряют шапку, а потом и голову… Вот тогда бы ему и впрямь хоть беги от позора. Неудивительно, что он отвалил тебе за прыть эту толику. Невелики расходы…

– Напрасно ты! Все же хватит старшенькой плечи прикрыть. Расползлось на ней платьице! Ко дню святого Георгия, Джиоргуба нашего, обязательно купим…

Я в углу сестренку баюкала, а как услышала, что у меня будет новое платье, от радости так и вздрогнула. И Дженалдыко сразу показался добрым-предобрым. И плаксивая сестренка больше не сердила. Маленькая она, а у мамы молока не хватает. Вот и приходится давать сестричке сосать свою губу.

– Платье? – вдруг сердито произнесла мама. – Соли нет в доме, керосин то и дело у людей выпрашиваю, совесть уже потеряла. А он говорит, платье…

Слезы – горькие-горькие – брызнули из глаз. Казалось, что разбойники сняли с меня мое красивое новое платье.

– Ладно, ахсин! – согласился отец. – С платьем подождем. Даст бог, все будет. И без того у нас радость, что я познакомился с Дженалдыко. Это божья благодать, награда великая. Он осетин, настоящий ирон. Не сыскать в округе другого такого человека! Дженалдыко может взять и разорвать хоть сто рублей или сжечь на огне, чтобы показать людям, какой он богатый. Так неужели он оставит без работы и без куска земли меня, своего друга? Молиться, молиться надо святому, который осчастливил нас!.. И скорей…

Мать не посмела ослушаться, положила на круглый столик перед отцом три тонких лаваша.

Отец взял один лаваш в левую руку, другой держал кружку с квасом и начал молиться. Все было так же, как тогда у крепости Дзивгисы дзуара. Снова вместо мальчика мне пришлось повторять «Омен, омен». А сама проклинала про себя богатея Дженалдыко: «Чтоб голова его раскололась на сто кусков. Не мог дать нам эти деньги, которые он бросает в костер, напоказ людям! Купили бы мы тогда соли, и керосина, и соску маленькой сестренке. И на платье бы мне осталось…»

Отец за молитвой упомянул всех святых, которые почитались в горах и на равнине, благодарил их без конца. Потом начал бить поклоны за семейство Тагиата: «За здравие царя! Во имя бога всевышнего и бога живности домашней – Фалвара, которые наделили род Тагиата богатством и благородством. За бога, что ниспослал мне Дженалдыко и надоумил меня спасти его шапку…»

Долго еще молился отец…

Видно, и впрямь дошла его молитва до бога. Отец начал работать в хозяйстве Дженалдыко на лошади. К осени сплел большую сапетку для перевозки кукурузы. С зарей уезжал он раньше всех других работников алдара. Позже всех возвращался. Едет, бывало, на сапетке, нагруженной доверху початками кукурузы, и поет. Радовалась у него душа. Был он по характеру человеком веселым, от работы усталости никогда не знал.

Но той же осенью счастье изменило ему, злосчастьем обернулось. Однажды вечером отца сняли с сапетки полуживого и внесли в наше бедное жилье.

Мать в слезы, все лицо в кровь исцарапала:

– Ой, горюшко-горе, кто погубил нас?! Кто беду накликал? Деток моих разнесчастил…

– Кто же, кроме кровопийцы нашего, – смахнул слезу старец, который привез отца. Он доводился нам родственником.

У меня, казалось, ноги приросли к земле, вся каменная стала.

– Грозится еще, что будет нам кровью за кровь платить, да сразит его пуля вражья! – Старец в сердцах сплюнул.

– Чтоб ему кровью харкать всю жизнь, чтобы сукровицей своей захлебнуться, губителю нашему, – причитала мать.

И тут я услышала про несчастье отцово. Ехал он под вечер на бричке с хозяйской кукурузой. Наклал воз доверху, все хотелось побольше свезти, чтоб хозяину угодить. Лошадь из последних сил надрывалась. По дороге овраг встретился. За спуском шел крутой подъем. Отец подпер плечом сапетку, а сам весело покрикивал: «Эй, каурая, вывози, дорогая!» Да только колесо в яму съехало. Лошадь встала. И ни с места. Загородила бричка дорогу, другим, что были сзади, не проехать. На беду отцову еще и колесо треснуло. Застрял обоз. К несчастью нашему, лихо никогда одно не ходит. Подъехал Дженалдыко верхом.

– Чей там осел безмозглый дорогу занял? – закричал он издали. А когда рядом с отцом оказался, плеткой размахивать стал. – Ах, так это ты мне вредишь, осел бесхвостый?! У меня в Беслане вагоны ждут. Значит, мне теперь неустойку платить?! За простой… – И он несколько раз огрел отца плеткой.

Растерялся отец, вскипел от злости, но ответил покорно:

– Я же не нарочно, мой алдар…

– Ах ты, ишак грязный, он еще оправдывается! – разъярился Дженалдыко. Он не терпел, когда ему смели возражать. – Впрягайся и тащи сам! Пусть лучше кишки твои лопнут, чем неустойку платить! – И снова стегнул отца плеткой.

Не боль обожгла – обида унизила. Смолчал. Подлез под дробину, собрался с силами, напружился. Тут на помощь подоспели другие возчики и вытащили бричку с кукурузой. Выпрямился отец, глянул волком на своего оскорбителя. Дженалдыко сделал вид, что не заметил этого взгляда, лишь бросил напоследок обидное слово. Хотел было повернуть коня. Да не успел… Схватил отец с брички пустую корзину и швырнул ее в лицо алдару.

– Это тебе, кровосос, за грязного ишака! – И свалился в бурьян. Почувствовал, как внутри что-то оборвалось, горлом хлынула кровь. И все пошло кругом, кругом, взялось туманом…

Глава вторая
ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ

Справили мы поминки по отцу, и повели меня посредники-примирители к Дженалдыко. Сзади поплелся мулла, словно око божье, чтоб приглядывать.

Дженалдыко требовал возмездия. Он вышел к нам, держась за кинжал. Лицо его было повязано черной шелковой материей. Из-под густых бровей блеснули злые глаза, и я подумала про себя: «Сейчас изрежет на куски». Но алдар не вынимал кинжала, не хватался за револьвер и шашку, которые висели у него на серебряном поясе. Лишь уставился на меня и не сводил кровавого взгляда. Говорят, так смотрит змея на беззащитную лягушку. Старалась закричать и не могла, сдавило горло. Дженалдыко схватил меня за ухо, крутнул со зла и зашипел:

– Не успел я отомстить твоему отцу, без меня преставился, нечестивец. Жаль, что по адату не положено мужчине за свою кровь проливать кровь бабскую. Несправедливо рассудил аллах. Но я не упущу своего. Кровь дулаевская должна пролиться! Слезами ли, потом ли… Будет и на тебе, чертенок черный, моя метка, чтоб до конца жизни помнила!.. У собаки кость отниму и на том пока успокоюсь. Служить станешь мне! А подрастешь – продам тебя. И хоть тем возмещу обиду свою… – Он снова крутнул мне ухо, и на платье капнула кровь. Сжала зубы, чтобы не зареветь…

Ухо зудило, жгло, в голове все перемешалось, меня душили слезы. «Лучше бы мне провалиться сквозь землю, чем прислуживать в доме убийцы моего отца!» Но деваться уже было некуда. Посредники-примирители согласились с требованием Дженалдыко. Мулла воздал хвалу мудрости алдара. И вот теперь за то, что отец ударил корзиной своего обидчика, я должна была прислуживать кровнику. Какая-то худая женщина – это была жена Дженалдыко – больно схватила меня за плечи и втолкнула в низенькую комнатку.

– Здесь будет твое место, щенок бездомный. А вздумаешь убежать – верну, и крючьями вырву твое черное горло! – пригрозила барыня и ушла.

А в комнатку вошла молодая русская девушка – полная и неробкая – и что-то сказала мне. Я ничего не поняла. Тогда она заговорила со мной по-осетински. Назвалась Машей. Говорила она как-то смешно, и это развеселило меня. Маша мне сразу понравилась. Подумала, что и она попала к алдару за родительскую провинность. Наверно, и ее отец ударил Дженалдыко корзиной. Вот было бы здорово, если бы все бедные люди на земле стали бить богатеев корзинами. Тогда у Дженалдыко стало бы много кровников, и они обязательно однажды расправились бы с ним.

Позже я узнала, что Маша сама руку на богатеев подняла, вместе с рабочими во Владикавказе в стачке участвовала. За это ее прогнали из гимназии. Приехала она в Беслан к брату, чтобы работу найти. И попала к Дженалдыко, которому в доме нужен был грамотный человек, чтобы дочь письму обучать и чтобы русскую еду для русских гостей готовить, доходы и расходы алдарские подсчитывать…

Маша принесла две широкие доски и охапку соломы. Внесла кусок изношенного войлока и старое истрепанное одеяло. В углу за дверью получилась почти царская тахта. В комнатке были еще две такие же постели. Посредине стоял горбатый выщербленный стол, рядом – скамейки из неотесанных досок. Маша подала мне пресный хлеб и пахту. Но я не могла проглотить и кусочка. Слезы опять покатились по щекам. Вспомнила сестренок и маму. Как они там? Маша начала успокаивать меня, отвела на постель. И я скоро заснула.

А когда проснулась, глаза так и ослепило. Не поняла, где я. У нас дома никогда так светло не бывало. А тут горели сразу две керосиновые лампы. Маша и еще какая-то женщина неторопливо одевались, зевали, потягивались. И для меня начинался мой первый день в услужении у господ…

На рассвете Маша вывела меня во двор и объяснила мои обязанности. Перво-наперво надо было достать воды из колодца и побрызгать весь двор, потом подмести его так, чтобы и пылинки не поднять.

Маша велела еще наполнить водой кувшины. Подошло время, когда на синем небе над горами показались пятна, похожие на разлитую кровь. Скрипнула дверь.

– Хозяин проснулся! – проговорила Маша. – Сейчас пойдет по нужде. А ты, Назирка, понесешь ему воды в кувгане. Так он велел с вечера…

«Лопнуть бы его голове! Не буду я носить убийце моего отца кувган, чтобы он обмывал свою вонючую задницу, – решила я. – Пусть хоть убьет на месте…»

– Крепись, девка! – похлопала меня по плечу Маша. – Если тебя хотят унизить, не показывай мучителю своей обиды. Не давай ему радости…

Дженалдыко вышел на крыльцо, подтянул черкеску и оглядел двор. Придраться ни к чему не смог. И оттого, видать, обозлился. Но кинжала на нем сейчас не было, и я не испугалась, и вообще показалось, что я больше не боюсь его, хотя ухо и болело еще. Дженалдыко почесался, поскреб себе бороду и грузно направился в сад. Я не стала мешкать, взяла кувшинчик с водой и, опередив алдара, поставила его в уборную.

На этом мои обязанности не кончились. Маша вынесла коврик, я вытряхнула его и постелила на землю. На нем алдар совершал намаз. Из кухни доносился звон тарелок, вкусно пахло едой. И у меня засосало под ложечкой, так захотелось есть, что я даже не заметила, как подошел алдар и выхватил у меня из рук мыло. Опомнилась, когда он ткнул меня в бок. Это значило, что я должна была поливать ему на руки, а не думать о еде.

Дженалдыко умывался молчком, лишь бросал на меня злые взгляды за мою нерасторопность – гневаться перед молитвой было не положено, и я осталась ненаказанной. Сняв с ног свои новые галоши, он поднес руки к груди и опустился на коврик, начал молиться. О чем он говорил со своим богом, я не слышала – одно бормотанье: «Бу-бу-бу». Про мою долю уж конечно не сказал…

Маша окликнула меня и послала прибрать в комнатах – и это должна была делать я.

– Не мешай хозяину богу молиться, – пошутила Маша и улыбнулась добрыми серыми глазами. – Еще осердится всевышний, и опять несдобровать нам с тобой…

В дверях показалась длинная и худющая жена алдара, та, что вчера вцепилась в меня костлявыми пальцами.

– Ирахан! Дьявол во плоти! – зло шепнула Маша. – Знать бы, с какой ноги она сегодня встала…

Мне-то что с того, мне все равно надо было бежать и поливать барыне из кувшина на руки. И не мешкать, если я не хочу заработать подзатыльника или пинка. Говорят, у хозяйки это ловко получается.

Сегодня мне повезло: барыня умылась и, ничего не сказав, пошла на кухню.

Оставалось умыть еще хозяйскую дочку Дарихан. Но она не торопилась просыпаться и выходить из своей светелки. А мне почему-то хотелось увидеть ее. Молва ходила, что другой такой красавицы и на свете нет. На танцы, говорят, ездила только к знатным. Не пешком шла, а ездила. В специальном фаэтоне, запряженном двумя белыми иноходцами. Сидела на мягком бархатном сиденье. А слева и справа скакали всегда всадники-родичи. Дарихан играла на гармони, а они гарцевали под ее музыку. И на танцах тоже неотступно находились рядом, чтобы никто не смел даже мигнуть и тем обидеть. Сколько раз, говорят, княжичи из Кабарды и Чечни и ингуши покушались похитить ее. Неужели она такой ангел, думала я. И вот этому ангелу я должна была теперь служить. Делать нечего, поставила у порога ее комнаты красивый легкий кувшин с водой. Ангел этот без кувшина тоже в уборную не ходил…

На следующий день у нас с Машей было еще больше работы. Ночью у Дженалдыко собрались гости – разные офицеры знатные, и вот теперь повсюду была грязь. Военные, которых отправляли на фронт, сильно перепились. Особенно офицер, который сватался к Дарихан. Он был из знатной фамилии Абисаловых, и когда захмелел, то начал проклинать всех и даже царя за то, что тот затеял войну и разлучает его теперь с любимой…

Я тогда не разбиралась, где шла война, за что воевали, в какой стороне находилась Германия и чего она хотела от России. От старших в ауле слышала: «Российского царя никто и никогда не победит. Пусть поганый кайзеришка и не думает… О, Уастырджи, ниспошли нам такую милость, чтобы наши воины возвратились домой невредимыми…»

В продолговатой широкой гостиной, которую нам с Машей требовалось убрать, без остатка разместилась бы вся наша семья и еще на три такие же семьи хватило бы места. Чего тут только не было. Стены от пола до потолка сплошь были увешаны коврами. На турьих и оленьих рогах висели, сверкая, посеребренные доспехи – револьверы, ружья, сабли, кинжалы. Из-под потолка свисала красивая люстра, украшенная, как сказала Маша, хрустальными бусами. Кругом зеркала, хотя их и не надо было – смотрись в лакированные шкафы, всего себя увидишь. На столах всякая всячина, посуда дорогая с разной вкуснятиной недоеденной… И насвинячено кругом тоже было вдосталь, будто не господа пировали, а бог знает кто.

– Ого, и царя Николашку мордой в пойло ткнули, – усмехнулась Маша и показала на большой бокал, который лежал на боку.

Посмотрела. И впрямь, какой-то усатый господин, нарисованный на бокале, уткнулся носом в разлитое на скатерти вино.

– Так это и есть царь, за которого молится Дженалдыко и которого проклинал вчера офицер? – спросила я.

– Ах, сегодня – царь, завтра – пономарь, – непонятно ответила Маша. – Свои грызутся – все равно что милуются. А милуются – все равно что грызутся.

По словам Маши, в доме Дженалдыко за здоровье царя всегда пьют из этого бокала. Ведь царь сам подарил этот бокал хозяйскому сыну Агубечиру за верную службу и уменье шашкой рубить.

Тут я увидела на стене под царским ликом фотографию мужчины, похожего на Дженалдыко. Нестарый, лицо худое, закрученные усики, бравая выправка. На густые брови надвинута осетинская папаха, в черкеске, на плечах погоны, на серебряном поясе – кинжал, сабля с револьвером на боку, на широкой груди – газыри… Как знаменитый плясун…

– Чего уставилась на хозяйского наследника? – окликнула Маша. – Не думай, в жены не возьмет. Это в сказках только принцы женятся на бедных девушках… Так что прибирайся, не стой…

А я боялась дотрагиваться до дорогой посуды: вдруг разобьешь, Беды не оберешься…

Во дворе Дженалдыко отчитывал кого-то:

– Почему опоздал? По-твоему, и на фронте солдаты поднимаются с солнцем?! Чтоб сегодня же загрузить вагоны зерном… А вечером дашь отчет…

Я подумала: «Сколько же у него хлеба, если он продает вагонами?»

Мои мысли перебил голос Дженалдыко, который накинулся на кого-то:

– Сколько коней продал? Сорок? Но я же велел продать пятьдесят!.. Оглох ты, что ли! Деньги все внес в банк? А ну, подай квитанцию! – Через некоторое время он кричал еще кому-то: – Гоните скот через завод Гулиева, да накормите их там как следует кукурузными жмыхами, силком набивайте им брюха, чтоб тяжелее были. Хороший покупатель заявился…

«А если узнают, что он обманывает?» – испугалась я. Откуда мне было знать, что обман для таких, как Дженалдыко, – сущее золото…

Послышались звуки гармоники, и я опять, как дура, удивилась: кому это вздумалось спозаранку? Откуда такое веселье?

– Соизволила проснуться, – пробурчала Маша. – Пойди открой ей окна и заправь постель, да не забудь на руки полить… И проворней. Балованная она. Затаит обиду – пошлет конюшни убирать…

Убирать конюшни я не боялась. Не обидней это, чем ходить с кувшином за убийцей своего отца.

Хотелось есть, а до положенного завтрака было еще много времени. На столе на подносах лежали куски мяса, целые зажаренные куры, фрукты всякие. Жир от фидджинов и других пирогов разных позастывал в тарелках. Но тронуть мы ничего не смели. Маша сказала, что хозяйка успела все пересчитать, и, если пропадет хоть крошка, нам несдобровать. «Чтоб они полопались от жиру!.. Только разве лопнет с жиру хозяйка, если она тощая, как соломинка…»

Когда я вошла в комнату барышни Дарихан, она сидела на кровати и разучивала на гармони какую-то новую песню. На столе было еще три гармони, будто одной не хватало.

– Чтоб тебя черной холерой господь наделил! Какие глаза! Сверкают, как у бесенка! – такими словами встретила она меня. – Значит, ты и есть Назират? Кто же тебя, бездомную, таким хорошим именем окрестил? Сгинуть бы тебе! Моя мать зовет тебя черным чертенком. Я тоже буду так называть. А почему голова перевязана? О боже, вдруг в твоих кудрях вши завелись! Не подходи ко мне! – Она вся задрожала.

У меня дух перехватило.

– У нас в доме блохи никогда не было! – не удержалась я и хотела уже выбежать, обида душила.

– О-о, да ты еще и злючка! – засмеялась Дарихан. – Подай халат, куда бежишь! – Она отложила гармонь и потянулась, зевнула.

Что красивой она была, это верно. Все при ней. И стать и походка. Распущенные каштановые волосы доставали ей до самых пяток. О таких в сказках рассказывают. В одной тонкой рубашке, босая, бегала она по дорогому ковру от шкафа к шкафу и перебирала свои бесчисленные шелковые платья.

– Ну прямо не знаю, что мне сегодня надеть? – досадовала Дарихан. – Проклятая война. Из-за нее ходи в старых платьях. До сих пор посылка не пришла из Парижа. Агубечир заказал там платья…

Париж я приняла за портного и посочувствовала барышне:

– Наверно, портной этот шьет теперь солдатам шинели. Ему не до платьев…

– Париж – город, глупая, – усмехнулась Дарихан. – Нигде в мире так не шьют платья, как во Франции. Если бы не война, мы бы женили Агу и уже побывали бы в Париже…

– А хозяин говорит, что когда война, тогда больше ценится хлеб и скот тоже… И миллионером легче стать… А миллионер это кто – царь? – спросила я.

– Дурочка ты, – фыркнула она. – Царь – один, а миллионеров – много. И знать тебе это совсем необязательно… Мне горе, лучи моего солнца померкнут и о золоте забуду, если брат мой с войны не вернется… А не дай бог, о моем милом черную весть услышу – свет сойдется клином и темной ночью станет. Такая вот польза мне от войны, глупая ты…

После этих слов я даже пожалела барышню. Значит, и ей нелегко. И у нее горе. Не всем война – благодать… Вспомнила, как недавно погнали на войну лучших наших ребят. Ехали они верхом на лошадях и пели «Додой»[2]2
  Песня на стихи Косты Хетагурова.


[Закрыть]. А женщины плакали навзрыд, будто над мертвыми склонялись. Мама наша так по отцу убивалась… Но никогда не видала я, чтобы живых вот так же оплакивали. Где-то шла большая война, и боли ее я начала чувствовать, только когда мимо нашего села стали проходить поезда с ранеными. Барышня Дарихан теперь все чаще брала в руки гармонь и пела грустные песни. И слезы наворачивались у нее на глаза. Иногда она уводила меня к Шанаевскому переезду, и там мы просиживали подолгу, встречая и провожая проходящие поезда. На фронт они везли молодых парней, везли скот и зерно, которые выгодно продавал Дженалдыко, чтобы стать миллионером. Обратно поезда привозили изувеченных парней, искалеченных отцов. Мертвые оставались в далекой земле неутешенные…

К счастью для барышни, в вагонах с красными крестами пока еще не провезли к Беслану брата ее, Агубечира, и любимого, суженого Ирбега. Лишь почтальон раз или два в месяц приносил от них письма.

В те дни хозяйка Ирахан, поплакав над карточкой сына и намолившись, отправлялась в хлев, где стоял жертвенный бык, и принималась гладить его и проливать слезы.

За то время пока я находилась в услужении у господ, этот серый породистый бычок вымахал в здорового быка. На рогах у него всегда были повязаны шелковые банты, на шее висел звонкий серебряный колокольчик. А в праздники Дженалдыко прикреплял ему между рогами горящую свечу. И пока она догорала, я должна была стоять возле быка и следить, чтобы свеча не упала. Однажды в ночь святого Георгия свеча, как всегда, горела на своем месте. Было холодно, я продрогла и пошла к печке погреться. Думала, не заметят. Погрелась немного, а когда вернулась, шерсть на голове у быка уже опалилась, он фыркал, мотал рогами, старался сорвать цепь.

Испугалась я до смерти. Кинулась к быку, начала тушить огарок, сама руку обожгла. Бык с испугу дернулся и ударил меня рогом в щеку. Такая боль пронзила. «Чтоб тебя не на пир, а на поминки зарезали!» – крикнула я в сердцах. Тут как тут оказался Дженалдыко, пнул меня ногой так, что я отлетела к двери. Сгоряча выскочила наружу и угодила прямо в руки к барыне.

– Чтобы ты черной своей кровью истекла! Растерзать тебя мало за твое проклятие! – кричала Ирахан. Она схватила меня за косы и швырнула о стенку. Потом бросилась волчицей, схватила за горло и стала душить. Рванула на мне старое платье, подаренное барышней Дарихан. А после я уже ничего не помнила…

Очнулась в нашей каморке. Надо мной склонилась плачущая Маша. Утешала, как могла. Я попросила ее ничего не говорить моей матери. У нее и своего горя хватало…

По осеннему небу ползли черные тучи, когда во дворе алдара Дженалдыко справляли свадьбу: хозяин женил своего сына Агубечира, который приехал на побывку с фронта. Собралось много гостей. Подвыпившие господа веселились, словно перед погибелью. От криков и топота ног дрожали стены. И казалось, не ветер, налетевший с гор, срывал с родового дуба листья, а гам и шум заставлял их оттуда срываться.

Среди гостей было много раненых офицеров. У кого щека или голова перевязаны, у кого рука на перевязи. Некоторые хромали… А мимо без умолку все проносились поезда на фронт и обратно…

На свадьбу, столь знатную, были приглашены гости из других краев Кавказа. Еще с прошлой ночи стали прибывать гости. Первыми вечером с достоинством въехали во двор кабардинцы – на четырех фаэтонах, в сопровождении двенадцати отважных всадников. В полночь приехала чеченская знать, и ее тоже охраняли двенадцать джигитов. С первыми петухами явились балкарцы, открыли у ворот стрельбу по случаю свадебного торжества, а потом загнали во двор целую отару овец и баранов с огромными курдюками – подарок невесте.

Задержались только гости из Грузии и Дагестана. Дженалдыко все поглядывал на дорогу и словно спрашивал кого: «Неужто не оценили? Неужто теперь завистники смогут языками чесать и посмеиваться: «Презрели грузинские тауады и азнауры Дженалдыко, не пожаловали дагестанские князья и ингуши-соседи». Но ингушей алдар и сам не приглашал. Уж больно зол он был на них. Случалось, что их джигиты угоняли у него коней и скот, которых он нагуливал в горах для продажи…

Угощал Дженалдыко на славу. Пять откормленных быков и двадцать баранов было заколото. А сколько индюков, гусей и кур зарезали, им и счет потеряли. Дженалдыко распорядился, перед каждым гостем, кроме прочих яств, поставить блюдо с целой дичью. Пусть знают хозяйскую хлеб-соль и нос не задирают. Вдоволь было заготовлено впрок и шибучей араки, и хмельного домашнего пива. Черпай хоть ведрами, угощай хоть всю Осетию. Пирогов и фидджинов осетинских напекли целые горы. Десять мастериц всю ночь не разгибали спины. Сама Ирахан-ахсин верховодила ими, покою не давала. Если кого одолевала усталость, она подносила кружку неперебродившего мачари и говорила: «Настоящий шербет». Выпивала женщина залпом кружку «шербета» и глаза вытаращивала: «Что ты наделала, Ирахан-ахсин?! Разве аллах дозволил мусульманке вином грешить?!»