Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

И закончил словами:

– Рухсаг у, Ленин!

Наступили минуты траурного молчания. Не знала я, что в эти же минуты вся огромная страна застыла в скорби. Остановились заводы и фабрики, поезда и пароходы, замерли воины… И были, наверное, рыдания гудков по всей России похожи на наши плачи во время иронвандага…

И всколыхнулись люди. Самые сильный руки оторвали от земли памятный камень с высеченной надписью: «В. И. Ленин. 1924». Несли на сбитых толстых кольях, несли как гроб самого близкого и родного, несли с опущенными головами. Не тяжесть сгибала, горе клонило. Каждому хотелось отдать последнюю почесть вождю, каждый старался пронести заветный камень хоть несколько шагов и этим облегчить свое страдание. На ветру, задувавшем из ущелья, колыхались траурные флаги. Тяжелый туман – слезы высоченных гор – навис над людскими головами.

Процессия достигла поляны Уры-фаж – центра ущелья. Здесь в мерзлой каменистой земле была вырыта могила. И вот уже последняя минута прощания настала. И потекла над могилой живая река. Каждый брал горсть земли и бросал ее в яму. Люди шли и шли в безмолвии, и закрывалась постепенно яма, вот уже холмик насыпался, и памятный камень лег на мерзлую яму. Лег на поляне Уры-фаж, что на берегу Фиагдона, в Куртатинском ущелье. И ничего, что он не столь красив и высок, как монументы в больших городах. Ничего, что отесан грубо. Стоит он лицом к развилке трех дорог. Полукругом окружают его горы, уступами поднимающиеся к самому небу. Сердце свое тут оставили горцы, частичку себя схоронили.

Начало темнеть, пришла пора расходиться. Долгий путь предстоял многим. Но никто не торопился. Каждому хотелось еще немного побыть у могилы, взглянуть на памятный камень, стояли и повторяли про себя: «Ленин»…

Назавтра были назначены поминки. Самые лучшие кусартагта – бык и буйвол – были выбраны, жирные бараны намечены, чистая, крепкая арака приготовлена. Да и скаковые кони и джигиты уже определены, со всего ущелья отбирали самых видных. Ведь должны состояться именные скачки. И состязания в стрельбе. Джигиты должны показать свою удаль и отвагу, должны доказать, что смогут защищать с оружием в руках советскую власть, что смерть вождя не лишила людей силы и воли…

…Поминальный день выдался ясный и безветренный. С утра горцы снова потянулись к поляне Уры-фаж, названной теперь поляной Ленина. В ближнем ауле были установлены большие котлы, в которых варилось мясо. И хотя мяса, приобретенного на пожертвованные горцами деньги, вполне хватило бы на сегодняшние поминки, люди все подводили и подводили во двор сакли баранов и овец, даже телят. Просили: «Примите и мою скромную долю на хист». Вот подтащил за рога небольшого баранчика и глуховатый сельсоветский сторож, тот самый, что пожертвовал памятный камень. Старика пытались отговорить. Но куда там, только обидели.

– Ленин был рожден самим создателем для бедных, – заявил он. – А значит, и для меня. Сегодня в моей сакле горе, великое горе… По какому праву вы меня лишаете помянуть добром близкого мне человека?! Я не беден теперь: Ленин дал моим детям и внукам школу, а мне свободу и землю, стал я равный среди людей…

Дымились котлы. Молодые мужчины подкладывали в огонь сухие чинаровые поленья. На поляну с памятным камнем свозили столы. На каменных подставках устанавливали сиденья из длинных досок. Народу обещает собраться много. И для каждого найдется место. И каждый произнесет свой собственный тост, выношенный в сердце…

– Скачут! Скачут! – закричал какой-то любопытный мальчишка, забравшийся на саклю.

Скачка начиналась на Кадаргаване, в нескольких верстах отсюда к северу, там, где горы Кариу-Хох и Тбау-Хох смыкаются исполинскими ребрами над буйным Фиагдоном.

Джигиты неслись по крутым каменистым дорогам. Вот они уже миновали теснину у аула Дзивгис и приближались к Даллагкау. Еще немного, и проскачут по тропке над пропастью у Барзикау и вынесутся на ровное место. Маленькие, резвые комочки все увеличивались. Уже можно было разобрать масть. Вперед вырвался гнедой скакун, которого посвятили вчера Ленину.

– Гнедой, гнедой! – закричала я, словно всадник мог меня услышать. – Скорей, скорей, гнедой!

Я не могла допустить, чтобы он оказался не первым. Но тут гнедого стал нагонять поджарый, напоминавший сайгака конь. Вытянутые в напряженной скачке морды уже поравнялись. Впереди, в нескольких сотнях саженей от аула, был узкий спуск, за ним мост, тоже узкий – арбе непросто проехать. А двум скакунам рядом нипочем не проскакать. Кто раньше успеет, тот и скачку выиграет. И не было вокруг человека, который не желал бы успеха гнедому.

И, словно услышав мои мысли, джигит хлестнул гнедого плеткой, приподнялся на стременах, подался вперед. Конь, будто его ветром подхватило, распластался над землей и пулей вылетел к мосту, птицей промахнул через него. Громом рукоплесканий огласилось ущелье. Исполнилось желание. Со всех сторон неслось:

– Слава! Слава! Слава!

Я поспешила к памятному камню, чтобы самой поздравить победителя.

К удивлению моему, им оказался мой племянник Хазби, у которого прервалась свадьба. Сейчас все поздравляли его. Хвалил победителя и старейший. А Хазби стоял все еще взволнованный и раскрасневшийся. Ведь таких скачек еще не видели в здешних краях.

Когда закончились соревнования на самого меткого стрелка ущелья, распорядители пригласили мужчин к столам, которые длинными рядами заполнили всю поляну у памятного камня. На столах – положенная по обряду скромная еда: большие куски вареного мяса, хлеб и домашние пироги, соль. Но к еде никто не притрагивался, ждали, когда старейший произнесет свое поминальное слово.

Старец оглядел присутствующих долгим взглядом. По обычаю все равны за осетинским столом. Самый ли ты знатный человек или простой пастух – различия нет. Лишь седина и прожитые годы почетны. Лишь гостю далекому – первое место. И только молодым со старшими не полагается сидеть.

Старейший собирался с мыслями, грустно проводил костлявыми пальцами по белоснежной бороде.

– Будьте счастливы, люди! – произнес он наконец негромко. И разом поднялись сидевшие. Опустив головы, стоя слушали старца. – Горько знать, что сегодня нет среди нас живого Ленина. Никогда еще не постигала наши горы такая печаль. Доведись чужестранцу посмотреть на то, как мы провожаем в последний путь дорогого Ильича, пожалуй, удивится нашему уважению и нашим слезам. Но мы не можем и не хотим иначе… Рухсаг у, Ленин! – Старец наклонил рог и пролил несколько капель вина на сваренную бычью голову. – Кто, кроме нас, поймет, что означают эти капли, пролитые на хлеб-соль за этим поминальным столом? Совершив обряд, мы исполнили долю своего долга. А в долгу перед Лениным мы пребываем неоплатном. Кем мы были раньше? Наш дорогой Коста сложил об этом песню. И поется в ней так:

 
Цепью железной нам тело сковали,
Мертвым покоя в земле не дают.
Край наш поруган, и горы отняли.
Всех нас позорят и розгами бьют…
Враг наш ликующий в бездну нас гонит,
Славы желая, бесславно мы мрем.
Родина-мать и рыдает и стонет…
Вождь наш, спеши к нам – мы к смерти идем.
 

И пришел к нам наш вождь Ленин. И спас нас от позора и смерти. И новое солнце взошло над нашими горами, согрело нас своим теплом. Снова мы людьми стали. Так найдется ли где неблагодарное сердце, отыщется ли человек, который бросит в нас камнем за нашу любовь и наши клятвы? Рухсаг у, Ленин! – закончил старец, повернулся к памятному камню и застыл в молчании.

– Рухсаг у, Ленин! – выдохнули горцы и тоже застыли в торжественном безмолвии.

– Песню бы нам сочинить, люди, – вдруг произнес старец. – Такую, которая жила бы с нами и неотступна была бы в радости и в горе… Подобна Ленину – велика и необъятна, подобно сердцу его – щедра и разумна…

Глава десятая
ПЕСНЯ ПЕРВАЯ

Домой я вернулась под вечер. Вошла бесшумно в натопленную комнату и остановилась у порога. Озабоченный Аппе навалился грудью на стол и с силой нажимал на карандаш, писал что-то с таким усердием, будто сохой вспахивал твердый грунт. Гайто стоял за спиной Аппе, держал в руках книгу и что-то диктовал. На столе были разложены книги и газетные вырезки.

– Да будет ваш день добрым, друзья!

– А, вернулась, пропавшая душа! – вскочил Аппе и почти бегом бросился ко мне. После свадьбы он уже не таил своих чувств. – Ну как ты там? Рассказывай!

– Цела, невредима, – прижалась я к нему. – Соскучилась… А вы, я вижу, не скучаете?

– Некогда, некогда, – пожимая руку, говорил Гайто. – Серьезные дела предстоят! Горе общее зовет удесятерить силы…

Пришла мама, явились сестры. Перебивая и дополняя друг друга, Аппе и Гайто принялись рассказывать, как сельчане встретили весть о смерти Ленина, какие проводы устроили. Много было в этих проводах общего с тем, что я видела в горах. Та же скорбь, и та же боль, и клятвы те же… Потом и я поведала о том, что было в Куртатинском ущелье в день похорон. Сказала о памятном камне, о скачках, о состязаниях в стрельбе и о хисте в память Ильича…

– Решили там песню сочинить всем миром, – заметила я напоследок. – Душу в нее вложить, вождя воспеть… Хватит ли только уменья?

– Ай, молодцы куртатинцы! – загорелся Гайто.

– Если задумали, должно получиться, – вздохнула мама. – Народ теперь слов на ветер не бросает…

Обняла я маму, порадовалась в душе за нее. Раньше таких слов она не умела высказать.

– А что было во Владикавказе! – горячо заговорил Аппе. – Столько народу съехалось отовсюду и сошлось, что не вместились на площади, улицы запрудили. И тоже решили воздвигнуть памятник в самом центре города…

– Да, народ в горе не сломился, – вставила мама.

– И это главное, – подхватил Гайто. – Делами крепят советскую власть и ленинскую память…

– Еще как крепят, – оживился Аппе и схватил со стола газету «Горская правда». – Послушайте, что пишут. «Мы, рабочие и служащие станции Беслан и крестьянство, – прочел он, – в количестве пяти тысяч человек, заявляем, что заслуги Ильича неоценимы… Фундамент, заложенный Лениным, настолько крепок, что ни при какой вражьей осаде не даст трещины…»

– Одни субботники что значат, – прервал Гайто. – Строят бесплатно дороги, клубы, школы… Эльхотовцы и змейевцы уже построили мост. И дзаурикаусцы тоже – через Фиагдон… А комсомольцы Среднего Уруха решили заложить весной большой сад имени Ильича…

– Посадить дерево и вырастить его – все равно что дать на радость человеку жизнь, – тихо произнесла мама.

Я слушала и удивлялась. Это было что-то другое, новое для меня. В горах, мне казалось, больше оплакивали вождя. Здесь, в предгорьях, люди искали выхода в скорби, мужали духом, создавали трудовые памятники…

– Пройдет время, – размечтался Аппе, – и вся страна будет в садах и парках. Но это завтра. А сегодня рабочие и крестьяне идут в ленинскую партию! Вот что я считаю главным! То, что беспартийные люди на своих собраниях выбирают лучших из лучших и рекомендуют их в ряды РКП(б)… Ленинскими бойцами…

– «Шестьдесят горянок из села Христиановского подали коллективное заявление о приеме в партию Ильича, – читал в газете Гайто. – За неделю в РКП(б) во Владикавказе было принято около четырехсот рабочих. Решили стать коммунистами Ленинского призыва рабочие крахмальных заводов Владикавказа и все пожарники города, в прошлом красноармейцы…»

– Это, пожалуй, будет посильнее твоей песни, – снова загорелся Аппе и от возбуждения быстро заходил по комнате.

– Но и песня тоже нужна, – вставил Гайто. – Без песни, друг, нельзя жить и побеждать.

– Так, может, и вы песню сочиняете? – пошутила я.

– Нет, дорогая, нет! – остановился передо мной Аппе. – Сход собираем сельский. Доклад я буду делать. «Ленин и горцы Кавказа». Только больно уж я размечтался… И электричество в каждой сакле, и тракторы на полях. Это когда керосина не хватает. Спать засветло ложимся… Разве мне поверят люди?

– А ты расскажи так, чтобы поверили. Слышал про обыкновенного горца Цыппу Байматова? – спросил Гайто. – Ты же бывал в Кобанском ущелье, видел водопад Пурт, знаешь и Кахтисар на пути к Мертвому городку в Даргавсе.

– Да, видел и знаю все это. Цыппу твой с орлами там днюет и ночует и во сне видит, что на Пурте электростанцию строят…

– Значит, не веришь? – покачал головой Гайто. – А я точно знаю: будет у нас на Гизельдоне электростанция. И сбудется мечта пастуха Цыппу… А с тебя в скором времени потребуют рабочих – сотни, тысячу. В это ты веришь?

– Боюсь, засмеют меня…

– А ты не бойся, – от души говорил Гайто. – На факты нажимай, к сердцу находи дороги, председатель. Вот можешь ты, например, сказать людям, почему Ленин называл Ахмета Цаликова более опасным для нас противником на Кавказе, чем Антанта?

– Потому что очень уж большой демагог этот Цаликов был. Обманывать ловко умел. Кавказ – для мусульман, кричал… Чтобы турецкий султан нами владел, старался… Чтобы снова резня была…

– Ну, вот видишь, и разобрался в классовой борьбе и национальном вопросе, – обрадовался Гайто. – А это для нас вопрос вопросов.

– А я этот вопрос вопросов на фактах и буду показывать, – хитро улыбнулся Аппе. – Расскажу, как у одной вдовы была дочь на выданье. Говорили, красавица мирового значения. Сватали ее – отовсюду приезжали. Самые распрекрасные джигиты порог обивали, покоя не давали. А мать по старинному обычаю рассудила: «Тот лишь будет мужем моей дочери, кто прольет на могиле ее отца кровь врага нашего, отомстит кровнику…»

И вот нашелся жених, который решил показать свою удаль. Отправился с двумя дружками. Сидят они в вечерних сумерках и поджидают, видят: едет старик на кляче, везет арбу хвороста. Кричат: «Стой! Слезай и за нами следуй!» Подчинился старик, делать нечего, слез, распряг конягу, сел на нее и поехал. Дружки радуются: «Легкая добыча». Жених уже свадьбу в мыслях празднует. Тут старик и говорит: «Джигиты милые, вижу, что в гости к вам далеко ехать. Разрешите, я к арбе вернусь, подложу что-нибудь под себя: костлявая уж больно хребтина». – «Ладно, говорят, так и быть, подкладывай перед смертью». Вернулся старик к своей арбе, нащупал под хворостом ружье, выхватил и стрельнул в закурившего жениха. Свалил насмерть. Вторым выстрелом снял с коня и его дружка. Тогда третий сам поднял руки, взмолился: «Не убивай, ради бога! Кому-то надо подобрать мертвых и о доблести твоей рассказать». Пожалел старик, но все же молодцу правую руку продырявил… Случай известный. Это к тому, как люди ни за что ни про что друг друга губили, из-за темноты своей. Подойдет такой факт?

– Подойти-то подойдет, – ответил Гайто. – Но бери глубже. Скажем, осетины-батакоюртовцы и ингуши-назранцы какой враждой жили… Сотни убийств, сожженные села… Или ольгинцы и базоркинцы. Сколько крови пролили!.. А сколько раз владикавказский Большой базар превращался в поле сражения горцев разных национальностей – трупы за неделю не могли убрать. А все почему? Царю от этого только польза была. Вот и натравляли один народ на другой. Чтобы легче закабалять было…

– Светлая у тебя, голова, Гайто, – похвалил Аппе. – Все у тебя складно, по-ученому. И сразу понятно, что ленинская национальная политика – спасение наше, корень жизни. Не зря всякие Цаликовы изгрызть готовы слова Ленина о дружбе народов…

– Ты прочти хорошенько письмо Ленина к кавказским большевикам… Там целая программа изложена, – посоветовал Гайто. – Один не осилишь, возьми Назират в помощь…

После ужина и ухода Гайто Аппе и впрямь заставил меня разбираться в ленинских работах. Сидели мы с ним у тусклой лампы, как два примерных ученика…

* * *

В весеннем небе неслись черные тучи, гнало их буйным ветром. Мчались они над потемневшими степными просторами с севера на юг, будто набрасывались в яром гневе на высокие хребты. Но горы стали перед ними неприступной крепостью и преградили путь. К полудню Казбек и все его отроги утонули в грозных тучах. Сгустившись, разразились они сердитым громом. Словно пушки исполинские загрохотали в ущельях и над полями. Саблями полосовали небо языки молний, старались расколотить надвое. И хлынул дождь – густой, крупный, быстрый и теплый. Потекли ручьи по склонам и улицам, покатились с крыш водопады. Разбухал на глазах Терек, ревел и стонал, бился о скалы…

К вечеру дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Тучи исчезли, и небо над горами и равнинами засияло темно-синими отливами. На омытой зелени и молодой листве бусинками бриллиантов сверкали дождевые капли. В густом розовато-снежном цвету стояли сады, отчеркивая темно-синий небосвод.

Кончился дождь, и на главной улице села заскрипели колеса пароконной брички.

– Намокли, бедные! – сочувственно говорили о проезжих вышедшие к своим калиткам люди.

Но тут, на удивление всем, один из сидевших в бричке мужчин запел глубоким грудным голосом незнакомую песню. Сельчане притихли и прислушались.

 
Мы покидали овечьи отары,
Шли по горам мы сквозь бури и снег,
Чтобы поплакать у тихой чинары,
Где погребен дорогой человек,—
 

пел басом мужчина. Горем и печалью были наполнены эти слова. И люди невольно утихали, застывали, стараясь понять и угадать суть песни – о ком она, ради кого решили спуститься на равнину горцы, чтобы поведать о своих слезах, своей печали? Какой достойный человек погребен?

А песня разливалась по промытой весенним дождем улице, врывалась в дома и привлекала внимание. Кони шли медленно, словно боялись стуком копыт помешать певцу. Никто не подгонял коней, шли они, будто гордились чем-то очень высоким и почетным, шли, вскидывая морды, не обращая внимания на замерших по обе стороны улицы людей.

– Песню везут! – вдруг произнес кто-то, и понеслось из уст в уста:

– Везут песню!

«Везут песню» – что же тут удивительного! Так уж повелось у осетинского народа. Лучших сынов, погибших в боях и сражениях, тех, кто проявил отвагу и мужество, славят героической песней, в ней увековечивают достойную память о них. Не ученые композиторы, а народные сказители – зарагганджита – сочиняют их. Живет в народе песня о простом горце Чермене, погиб он в неравной схватке с алдарами, защищая право пахарей на землю. Поют эту песню больше века, но так и кажется, что сложили вчера. Поют ее в дни радости и печали, поют, чтобы воодушевить себя на подвиг и преодолеть трудности. Милы сердцу осетинскому и Тохы зараг – песни борьбы, хетагуровский «Додой», песни об Исаке и об Антоне – гимны народные о борьбе за свободу и достоинство человека. В какой только сакле их не пели…

А ведь было время, когда их тоже «везли» вот так же, как сегодня. Из аула в аул, из одного ущелья в другое, предлагали новые слова и куплеты, пели на нихасе, разучивали, а потом, когда песня принималась народом, устраивали пир и говорили: «Новая песня родилась!» И та сакля, дом тот и аул, где впервые завязалась песня, считались счастливыми.

Высоким голосом подхватил песню другой певец:

 
Черные тропы обледенели,
Градом нас било, пургою мело…
Небо померкло, но вышли мы к цели —
Нам Ленин оставил свое тепло…
 

И сразу, вслед за ним, третий мужчина, который держал в руках вожжи, звонко повел мелодию:

 
Вечером солнце за землю уходит,
Осенью в поле чернее трава.
Все изменяется, все проходит,
Но память о Ленине будет жива…
 

– Песня о Ленине! Фатаг Ленин![7]7
  Наш вождь Ленин!


[Закрыть] – пронеслось от сердца к сердцу, от человека к человеку.

Радовались и восхищались люди и завистью проникались, что не в нашем селе песню сложили. Не знали еще люди, что родилась она в далеком Куртатинском ущелье. А как рождалась, об этом узнали позже, от самих куртатинцев.

С того дня, когда в их ущелье всем миром поставили, может быть, первый в стране, пусть не очень казистый, но все-таки памятник Ленину, горцы-куртатинцы начали думать о песне. И казалось, сложнее не выдавалось им дела. Да так оно и было. В песню эту им хотелось вложить столько добрых и высоких чувств, которым не было предела. Какие светлые слова могли выразить их и объять необъятное? Какой подобрать мотив, чтобы был он под стать чувствам? И в силах ли обыкновенные горцы найти мелодию, которая запомнилась бы и взволновала? На свете песен сложено вдоволь. Но эта не должна быть похожа на другие – хотелось проще и величавее. И старался каждый. Пастухи в горах прислушивались к ветру и бьющему из-под скалы горному ручью, ловили шум и плески водопадов, грохот и шорох камнепадов. Пахарь перебирал в уме напевы, вслушивался в пение птиц, в шелест шумных речек и мельничных жерновов, в звуки горного эха… И каждый втайне напевал про себя, подбирая слова.

И уже говорили, что слова и напев новой песни «поймали» пастухи на высокогорных Хилакских пастбищах; неслись слухи, что лучше получается у хлеборобов, что чудом выращивают хлеб в горах. Будто больше в их песне силы и мудрости земной. Слухи эти шли от местного учителя Заурбека Елоева. Это к нему приходили горцы держать совет, как к человеку знающему и начитанному.

Наконец пришло время выйти на люди с песнями. Оповестил тогда вожак местных большевиков Вано Гуриев людей, чтобы собрались в воскресенье на сход песенный.

Много сошлось во дворе сельсовета людей. Устраивались на плоских крышах саклей, на башне и в проулке. На почетном месте песенники. Две главные группы: в одной пастухи, в другой, более пожилые, хлебопашцы, которых возглавлял сам Вано Магометович Гуриев. Казалось, у пожилых было больше возможностей оказаться впереди – люди они с опытом и с фандыром ладили. У самого Вано в семье шесть дочерей – Фаруз, Дума, Таурзат, Мишурат, Мисирхан, Аза – и два сына поют и играют на фандыре тоже. Люди знали, что Гуриевы всей семьей слагали свою песню, да только выходить с ней на суд народный впереди других не хотели, неудобным считали. Потому что дело-то не семейное – всего народа.

С большим вниманием выслушали собравшиеся песню пастухов. Хвалили, плакали. За сердце взяла своим задушевным напевом, будто горным солнцем осветила, словно ветром студеным охладила. Казалось, сами горы гудели и стоном отдавались.

Вышли затем на круг хлебопашцы. И полилась их песня – широкая, как сама земля, и печальная, как горе людское. Будто грудь земле разрывали, словно слезами небо ее кропило. Наваливались снега, и застывала жизнь, звенели ручьи по весне – и снова все оживало…

Достойной признали собравшиеся и эту песню. Но только ни ту, ни другую первой признавать не стали.

Тогда решили старейшие, убеленные сединами и умудренные жизнью, что из двух песен надо одну сложить… А напев той сохранить, которая ближе пришлась по душе всем людям.

С полудня до ночи не расходились люди по саклям. Напев выверяли, новые слова находили. Снова и снова повторяли песню. И лишь за полночь окончательно сошлись куртатинцы на том, что песня о вожде получилась ладная, достойная и теперь можно ее обнародовать, повезти напоказ в другие селения.

А кому доверить вывезти песню из ущелья? Это был тоже серьезный вопрос. И решили: пусть песню послушают в городе. Если и там получит одобрение, тогда можно пожелать ей доброго пути во все уголки Иристона. Но провезти ее надо бережно, с достоинством к памяти того, кому она посвящена…

 
…Всему и всем положен в мире срок.
Но Ленин жив и вечно будет жив.
Пусть блекнут звезды от зари.
Пусть, чуя осень, высохнет цветок.
Пускай всему положен в мире срок.
Но Ленин жив и вечно будет жив! —
 

пели хором все ехавшие в бричке куртатинцы.

Они были близко, и многих из них я уже узнавала. Вот Вано Магометович Гуриев. Рядом с ним – круглолицый, седоусый Тепсарико Джеллиев и Гаджинов Майрам, певцы Шауа Гуриев и Созырко Габуаев, молодежь – Аслангирей Хадарцев и Арцу Гуриев, учитель Заурбек Елоев, и также Дохцико Габуаев и Адыл Гуриев…

У наших ворот песня оборвалась. Лошади остановились. На радостях я кинулась навстречу землякам и почти кричала:

– Вано, здравствуйте! Арцу, с приездом! Здравствуйте, все, все! Орлы мои! Соловьи среброголосые! Заворачивайте коней! Промокли вы… Обогрейтесь…

Аппе, тоже обрадованный гостям, распахнул высокие ворота. Кони, предчувствуя отдых, бойко прошагали во двор и остановились.

Гостей тепло приветствовали нахлынувшие соседи. Неважно, что приехавшие завернули к нам. Они привезли песню, привезли ее всем, всему селу, а потому приходятся всем гостями.

Куртатинцев пригласили в большую комнату. Им уже несли сухую одежду. Я тут же начала хлопотать по хозяйству вместе с расторопными соседками: принять достойно «везущих песню» – почетная обязанность.

Аппе заторопился, чтобы собрать лучших певцов села и старейших, – полагалось послушать новую песню, выучить и при гостях же спеть не хуже их самих. Тем более песню о Ленине. Не обычай соблюсти, а духом проникнуться…

Пока гости отдыхали с дороги, двор наполнился сельчанами. Прибежала вездесущая Маша, явился Гайто. Старейшие расселись на бревнах в длинном сарае, те, кто помоложе, – толпились во дворе, и все делились впечатлениями о песне. Говорили, что всем хороша она, за душу берет, только напев непросто выдержать. Другие в ответ доказывали, что и напевом песня хороша. И начинали негромко петь запомнившийся куплет:

 
Вечером солнце за землю уходит,
Осенью в поле чернеет трава.
Все изменяется, все проходит,
Но память о Ленине будет жива…
 

И она была жива. Делами обращалась…

* * *

А время шло своим чередом. И приближался сход.

Аппе за последнее время даже осунулся. Все-то ему казалось, что не сумеет сказать самого главного, самого нужного. А тут среди ночи проснулся, весь в холодном поту. Спрашивает: «Люди, где люди?» Я-то, конечно, поняла, что ему не дает покоя. Говорю: «Известили людей, все соберутся в полдень». И успокоила, как малого ребенка. Только все равно до самого утра ворочался с боку на бок да воевал во сне с Алимурзой.

На другой день по дороге на сход я рассказывала Гайто, посмеялась, как мой муженек в постели воюет. Аппе осердился, на меня буркнул:

– А воевать – это вам тоже не горшки обжигать. И у шашки с пулей свой язык есть. – А сам еще сильнее зажал под мышкой бумаги, словно боялся, что кто-то отнимет их у него. – Ладно, Гайто, спасибо тебе скажу, это верно. Теперь я понимаю, что не одна пуля насмерть разит, и слово скалу рушит…

– Вот-вот! – засмеялся Гайто. – Не заставь тебя за книжки взяться, так и останешься рубакой, а партии нужны сейчас и другие солдаты. И не просто чтобы винтовку на лопату сменить, а чтобы лопатой науку ворошить, ума набираться.

– По мне куда легче было Зимний брать и на бичераховских головорезов с шашкой наголо выходить, чем сегодня с глазу на глаз перед народом стоять… Это я тебе точно скажу…

Уж я-то знала, какой червь гложет душу моего Аппе. Сколько раз он заставлял меня дома слушать то, что собирается сам сказать на сходе. Как советскую власть по Ленину строить и какая красивая будет жизнь в горах… Слушала я, и каждое слово мне казалось золотом.

Мы втроем подходили к площади, куда раньше скликал народ мулла и, вздевая руки к небу, обращался с минарета к аллаху.

– Слышите? – на чуток остановился Гайто и с радостью повторил: – Слышите? Поют! Новую песню поют! – И он вдруг тоже подхватил вполголоса мотив.

Мы подошли ближе к столпившимся людям и хотели протиснуться ближе к поющим. Но никто не расступился, все зачарованно слушали песню.

Я тоже затаила дыхание.

 
Вечером солнце за горы уходит, —
 

вытягивал кто-то басом.

 
Осенью в поле чернеет трава, —
 

сменил его другой голос.

И все грянули хором:

 
Все изменяется, все проходит,
Но память о Ленине будет жива…
 

Я заслушалась. И, как бы угадав мои мысли, Гайто шепнул мне на ухо:

– Не хуже поют, чем куртатинцы.

– Если не лучше… – И представила себе своих земляков, которые сочинили эту песню. Где, в каком селе они теперь? Сколько мест успели объехать, кого песней одарили? Не сомневалась, что вся Осетия скоро будет петь эту песню…

Мне хотелось поговорить с Аппе, поделиться своими чувствами, спросить, что он думает о певцах. Но ему, казалось, было не до них. Еще когда он увидел в сборе все село, то будто оробел и пробормотал: «Откуда их столько?»

Но тут песня кончилась, все захлопали, загалдели, зашумели. И смех раздался, и добрые слова послышались. А вот уже и Гайто поднялся на трибуну, сколоченную из оструганных досок, и руку поднял. Кто-то крикнул:

– Тише! Ти-ше, граждане и товарищи! Гайто говорить будет!

Но Гайто говорил недолго. Похвалил певцов, пошутил. А потом предоставил слово Аппе. Тут уже и меня в жар бросило, словно самой говорить нужно было. Аппе поднял голову, окинул площадь глазами и зачем-то расстегнул ворот, шинель распахнул. А день-то холодный, февральский. Испугалась, как бы не застудился. Аппе, бедный мой Аппе, все никак не мог собраться с духом. Пока не догадался заглянуть в листок. Пересохшим горлом хрипло произнес:

– Граждане! Товарищи! Друзья-хлеборобы, простите меня, если я не найду достойные слова и буду говорить коряво. Я не оратор и не ученый. Я просто врагов наших общих до смерти ненавижу, алдаров и буржуев всяких. А за советскую власть голову положу…

Я кивала ему, он смотрел в мою сторону и не видел меня. Люди внимательно слушали Аппе. Он говорил теперь увереннее. Говорил о жизни нашей сегодняшней и о том, какой прекрасной она будет завтра. Говорил о вожде революции Ленине и о памяти и благодарности людской, которая живет в сердце каждого осетина – рабочего и крестьянина. А под конец прочитал слова клятвы, которую советский народ и партия дали, провожая в последний путь дорогого Ильича.

И люди повторяли за ним эти великие слова.

Закончил свою речь Аппе так:

– Ленин жив! Ленин с нами! О нем наши песни и наши дела! Ленин на знамени нашем, и под этим знаменем мы, придет время, победим всех врагов на земле! Это говорю вам я – простой человек Аппе, такой же, как вы, осетин.

И рубанул по воздуху рукой. И раздался гром аплодисментов…

Аппе вытирал пот с широкого и высокого лба, застегивал пуговицы на шинели. Пальцы не слушались его. И он все застегивал и застегивал шинель…

А речь уже повел Гайто.

– Самым лучшим памятником Ильичу будет укрепление рядов созданной им партии, – говорил он. – Как вы уже знаете, по всей стране проходят сейчас митинги и собрания трудящихся, посвященные Ленинскому призыву. На них сами рабочие и хлеборобы рекомендуют принять в РКП(б) лучших, преданнейших сынов родины. По поручению партийной ячейки я обращаюсь к вам, дорогие товарищи: назовите имена тех, кто, по-вашему, достоин быть в рядах ленинских борцов за дело трудящихся. Назовите тех, кто готов посвятить всего себя делу Ленина…

– Достойных у нас много! – раздались со всех сторон голоса. И начали называть имена.

– От лица женщин-осетинок запишите в партию Назират. – Это выкрикнули почему-то мужчины.

А потом сход начал обсуждать громогласно кандидатуры. И хвалили и хаяли. Кого добром, кого злом награждали. Скидок не давали. А когда черед до меня дошел, сорвался с места наш сосед Дзабо. Протиснулся к трибуне с такой злостью, будто хотел кого в порошок стереть. И начал махать руками.