Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

Глава десятая
ЛЕТАЕШЬ ЛИ ТЫ, ОРЕЛ?

Наступили ненастные осенние дни сорок третьего года. Тяжелые серые тучи опускались на самую землю и медленно ползли по полям и лесам, неся в себе холодное дыхание приближающейся зимы. Иногда налетал порывистый ветер, срывал с ветвей поблекшие листья, тоскливо посвистывал в иглах сосен и елей. Ветер навевал какую-то неясную грусть на командира бригады димовцев Хатагова, который после отъезда Николая Федорова чувствовал себя в какой-то мере осиротевшим.

Перед командиром бригады вставали новые, невероятной трудности задачи. После казни фон Кубе, которая потрясла весь фашистский рейх, оккупанты начали смутно понимать, что против них поднялись такие глубинные силы народа, с которыми они совладать не смогут. В зверином страхе гитлеровцы продолжали дальнейшее усиление террора. Им надо было удержать за собой Минский округ, имевший в системе обороны фашистских войск первостепенное значение. Минск был так плотно закрыт фашистскими войсками и полицейскими, что какие-либо вести от подпольщиков перестали поступать в бригаду. И лишь по передвижению отдельных батальонов и частей фашистских войск догадывались о решении противника блокировать, а затем и уничтожить партизан в Руднянском лесу, в Янушковичах, Рудне и Кременцах.

Над тем, как организовать оборону и отпор гитлеровцам, как уберечь бригаду от разгрома, как раз и думал Хатагов, когда к нему в командирскую хату, сопровождаемый автоматчиками, вошел Дядя Коля. В намокшей от дождя плащ-палатке, усталый, но веселый и крепкий командир соседней с Хатаговым бригады Дядя Коля живо протянул Хатагову руку.

– Каким ветром тебя занесло? – спросил, вставая, Хатагов и крепко потряс холодную и мокрую руку своего друга.

– Не ветром – бурей, дорогой Дядя Ваня, – отвечал вошедший, снимая с себя отяжелевшую плащ-палатку.

– Дяди Вани уже нет, – с улыбкой ответил Хатагов. – Есть Юсуп, тебя он и встречает. Меня, понимаешь, перекрестили на днях.

– Это мудро, – ответил Дядя Коля, нисколько не удивляясь. – Юсуп, Юсуп, а есть ли у тебя суп, покормить голодного Дядю Колю?

Смеясь и балагуря, он вдруг заметил, что на Хатагове нет сапог, и без слов, но весьма выразительно посмотрел на командира.

– Не смотри так, Дядя Коля, – улыбаясь, несколько смущенно произнес Хатагов, – сапоги мои в Москву улетели.

– Ну, ясно, – отвечал ему с иронией Дядя Коля, – Москва без твоих сапог не продержится. Федорову, что ли, отдал?

– Нет, Лене Мазаник.

– Лене? – удивился гость. – Она же в один сапог с головой влезет, еще и место останется. Ну, леший с ними, с твоими сапогами, ты скорей корми меня, а то помру. И «горюченького» достань – трясет всего от холода.

– Сейчас принесут, погоди немного, – ответил Хатагов. – Обогреем и накормим.

Когда молодая полная женщина вошла и, поздоровавшись с гостем, поставила на стол кувшин и две кружки, а затем принесла буханку хлеба и дымящуюся в кастрюле кашу с мясом, Дядя Коля, потирая руки, сказал:

– О, теперь дело пойдет веселее. – И, беря обеими руками кувшин, добавил: – Если здесь, конечно, не квас.

Налив в чашки себе и Хатагову самогон, Дядя Коля отхлебнул из своей кружки, поморщился, а потом провозгласил:

– Ну, за нашу победу!

– За победу! – чокаясь с ним, тихо сказал Хатагов.

За обедом они обменялись информацией, обсудили положение в своих отрядах, поговорили о подготовке к зиме. Вдруг Дядя Коля неожиданно спросил:

– Ты хоть читал или слышал, как взвыли фашисты, когда ты этого… как его… ну, штурмфюрера в плен взял… Теслера, что ли?

– Нам повезло, – улыбнулся Хатагов, – этот Теслер, как оказалось, знает план подземной оборонительной линии вокруг Минска.

– Есть такая линия? – спросил Дядя Коля.

– Да, строительство ее сугубо секретно, – отвечал Хатагов. – Людей, которые там работают, они, гитлеровцы, на поверхность не выпускают. Заканчивают один объект, уничтожают рабочих, потом переходят на второй. Но самое главное, что они устанавливают там совершенно секретное оружие.

– Этого я не знал, – ответил Дядя Коля. – А они успеют эту линию закончить или мы сорвем им строительство?

– Думаю, что мы не сорвем, – ответил Хатагов, – а Советская Армия сорвет. Наше дело узнать все поточнее. Теслер в этом нам поможет, конечно, однако для проверки потребуется время.

– Времени-то у нас и нет, – проговорил Дядя Коля. – После того как гауптфюрер со своей ротой подорвался на твоих минах, сам маршал Буш взялся за подготовку операции против нас. Лично будет в ней участвовать.

– Нам известно, что выделяются двести усиленных отрядов эсэсов, полицейских и прочих.

– А то, что две дивизии сняты с эшелонов и примут участие в боях против нас, тебе известно?

– Если хочешь, – сказал Хатагов, – поедем сейчас, я тебе покажу, как мы готовимся к встрече с этими дивизиями.

– Охотно! – ответил Дядя Коля. – Кстати и дождь перестал. Конечно, нам с ними не совладать, тут надо действовать, как Кутузов в двенадцатом году.

– Согласен, но бой принять придется, – ответил Хатагов.

Они вышли из хаты, сели на лошадей и в сопровождении автоматчиков поехали осматривать район. Впереди всех ехал начштаба бригады димовцев Чуприс и иногда заглядывал в свою карту, будто проверяя самого себя и свои пояснения, которые он давал двум командирам бригад. Дядя Коля отдавал должное противотанковым ловушкам, разного рода противопехотным «сюрпризам», минным заграждениям и потайным огневым точкам.

– Здесь у тебя, Юсуп, полный порядок. Даже позавидовать можно, а к зиме, покажи, как ты подготовился.

Хатагов словно ждал этого вопроса. Когда они говорили за обедом о подготовке к зиме, старый хлебороб Дядя Коля поглядывал с хитринкой на Хатагова: дескать, говори-говори, а меня на словах не проведешь. Но когда он увидел своими глазами и госпитальный городок, и глубинные базы продовольствия, и многое другое, он искренне удивился всему увиденному.

– Я уже зимовал с дедом-морозом, – говорил Хатагов. – В этом деле теперь меня и сам дьявол не обманет.

– Глубинных баз у меня нет, – задумчиво произнес гость. – Могу я при трудном положении на твою помощь рассчитывать?

– Вполне рассчитывай, – отвечал Хатагов, – тем более что наша армия не даст долго фашистам тут сидеть.

– В расчете на это я в своем районе закончил сев озимых, – радостно проговорил Дядя Коля, – и на весну у меня семена есть. Хотим встретить наши войска хорошими видами на урожай.

– Ты всегда был и будешь хлеборобом, – ответил Хатагов с улыбкой, – и никакие фашисты из тебя этого духа не вышибут.

Было уже совсем темно, когда они вернулись в Кременцы. Хатагов спросил своего адьютанта Ивана Плешкова, нельзя ли побыстрее соорудить ужин.

– Есть соорудить ужин, – отчеканил Плешков и добавил: – Разогреть надо, а может, еще и горячий.

– Давай какой есть, – проговорил Хатагов, – я продрог и гостя заморозил совсем на таком ветру. Может, у тебя и горючее найдется?

– Найдется, товарищ командир, – отвечал Плешков, – для гостя достал по особому заказу. Высший сорт!

– Молодец, Иван, – одобрительно проговорил Хатагов, – вот кончится война, назначат тебя министром по снабжению.

– Нет, я против, – сказал Дядя Коля, – комбригу сапоги достать не может. Куда ж ему в министры.

– Он-то достал, – улыбнулся Хатагов, – да они в Москву улетели.

– Да, одни улетели, – вмешался в разговор Плешков, – а другие в Минск ускакали. Хоть мы все старались.

– Видно, плохо старались, – заключил Дядя Коля.

– Ты Ивана не обижай, – сказал Хатагов, – они мне семерых «языков» за один раз привели.

– Что-о? – привстал на стуле Дядя Коля. – Разыгрываешь.

– Нет, клянусь! – проговорил Хатагов, кладя руку на грудь. – Иван, будь добр, расскажи Дяде Коле, как за сапогами охотились.

Плешков, обрадовавшись случаю снова блеснуть своим мастерством рассказчика, спросил:

– Про фею или про рыбалку?

– Про фею вся округа знает, – махнул рукой Хатагов, – давай про рыбалку.

– Ну, не тяни резину, – обратился к Ивану Дядя Коля. – Давай ври!

– На этот раз сущая правда, – сказал Хатагов, – вся группа его подтверждает. И семеро эсэсовцев сидят в карцере, ждут отправки.

– Врать не умею, а если Дядя Коля не верит, то и говорить не хочу, – притворно обиженным тоном проговорил Плешков.

– Чудак ты, – сказал Дядя Коля, – это я так, для затравки. Говори!

– Идем мы с задания, – начал Плешков, – четверо нас в группе. Пришли в деревню Сосенки, зашли в крайнюю хату, а старуха, что в хате была, шепчет: «Вон там, в хате Мокроусихи, восемь карателей остановились». – «Сколько?» – переспрашиваю. «Восемь и один агромадный такой, что твой дуб. Начальник ихний», – отвечает бабка. Обрадовались мы, я и спрашиваю: «А обуты они во что?» – «Не приметила, – отвечает бабка. – Но верзила ихний, начальник, в сапоги обут, это сама видела». – «Ну что, хлопцы, рискнем?» – спрашиваю своих. Макар, конечно, первый согласился. «А как их взять?» – спрашивает. План у меня такой: «Ты иди, бабка, говорю, и пусти слух, что карателей, нет-нет, «освободителей», встречают по белорусскому обычаю хлебом-солью, жареными карасями, скажи, говорю бабке, что сама видела, как с рыбалки шел рыбак и целую корзину карасей туда отнес. Карасей жарят, водка есть и на стол еду подают самые красивые девушки». Ну, бабка и пошла, а мы в хате сидим, ждем. Макар с автоматом в кустах укрылся. Тоже ждет. Смотрим, эсэсы по одному, тайком от своего командира, к нам в хату и потянулись. Только за порог, а мы – бац, кляп в рот, мешок на голову, руки свяжем, а после и его автомат ему на шею повесим. Не тащить же нам самим. Все шло хорошо, а как верзила ихний вышел, так будто заподозрил неладное, вскочил в седло и поскакал в Минск. Макар только видел, как сапоги его блестели. Обратно наш Хатагыч без сапог остался, потому что эти эсэсы, пойманные, мелкими оказались.

– И ни единой царапины? – поинтересовался Дядя Коля.

– Один синяк был, и то у карателя, – с ухмылкой ответил Плешков.

– Вот видишь, – проговорил Хатагов, обращаясь к Дяде Коле, – а ты говоришь – плохо стараются.

– Сдаюсь, сдаюсь, – отвечал тот, – меняю свое мнение. Вообще же о твоих хлопцах легенды по всему краю ходят. Говорят, что они и к летчикам руку приложили. Это верно?

– А-а, – рассмеялся Хатагов, – это наш комсомолец Николаев угостил фашистских летчиков. Он в столовой штаба ВВС, у Мюллера работает. Но ему не повезло.

– Ничего себе «не повезло». Целую неделю летчиков откачивали, – сказал Дядя Коля, – а после в больнице лечили. И не двух-трех, а четыреста пятьдесят человек! А «юнкерсы» и «мессеры» тем временем простаивали.

– Мы планировали их на небеса отправить, – с улыбкой говорил Хатагов, – а они отделались рвотой и поносом. Яд оказался залежавшимся.

– Так, – сказал Дядя Коля, вставая из-за стола, – пора и честь знать. Обговорили мы, кажись, все, если фашисты сунутся к нам – встретим. А ты, Иван, – обратился он к Плешкову, – сапоги доставай.

– Клянусь, Дядя Коля, – горячо проговорил Плешков, – вот не я буду, если завтра же сапоги или ботинки не достану своему командиру.

– Ну, смотри, – проговорил Дядя Коля, – завтра или послезавтра приеду проверю.

Поздней ночью Дядя Коля, обговорив и утвердив план совместных действий на случай нападения врага, отбыл в свой отряд.

А наутро по всей бригаде димовцев распространился слух: Хатагову Москва присвоила новое звание. Дело в том, что ночью была сброшена с самолета почта, В специальном мешке, на котором было написано «лично Юсупу», партизаны прощупали сапоги, френч с погонами и, как они уверяли, генеральские лампасы на бриджах.

Прежде чем посылку доставили в командирский блиндаж, люди по каким-то каналам успели распространить слух по всей бригаде. Куда ни ткнешься – всюду один и тот же разговор: Москва прислала комбригу новую военную форму и новое звание. Появились у партизанских костров «очевидцы», которые уверяли, что видели Хатагыча в генеральской форме. «Сапоги хромовые, блестят, как зеркало, кожаный реглан, серая каракулевая папаха, а на папахе красная лента, как у Ковпака. А еще в посылке был бочонок с коньяком, маленький такой, ну, литров на пять», – уверяли «очевидцы» и, сообщая подробности, делали вывод, что не самогоном же обмывать генеральское звание.

Когда эти слухи дошли до Хатагова, он вызвал Ивана Плешкова и спросил:

– Признавайся, твоя работа?

– Смотри в самое сердце, Дядя Ваня, то есть Юсуп, ни слова нигде не проронил! – отвечал тот, рванув на себе рубаху и обнажая грудь, чтобы командир «заглянул в сердце» своего адъютанта и поверил ему.

Видимо, как догадывался Хатагов, Федоров позаботился, чтобы ему прислали одежду. А кто пустил слух – выяснить уже было невозможно. Ему было очень приятно, что получил воинское звание, хотя далеко не генеральское, мысленно благодарил друзей за внимание, но его заботила сейчас мысль о серьезности положения бригады перед явно готовившимся наступлением фашистов на партизанский район. Был он крайне огорчен тем, что потеряна связь с Минском, что он не может передать последние важные новости Москве.

Он уже хотел послать Плешкова за обеспечивавшим связь с подпольем Зверьковым, как тот влетел в блиндаж и радостно доложил:

– Товарищ командир, Галюша из Минска пришла!

– Новости какие?

– Принесла новые бланки и пароль!

– О, это уже много, – проговорил Хатагов, – потолкуй с ней, потом доложишь обо всем. Значит, есть надежда, что в Минск пройдем?

– Теперь пройдем, товарищ командир, – отвечал Зверьков.

– А обратно, в Минск, когда она собирается?

– Обратно не собирается, товарищ командир. Ее гестапо разоблачило, но она от них ускользнула.

Галюша, прибывшая в отряд, была Станиславой Масевич. Ей было всего семнадцать лет. А когда гитлеровцы обрушили свои орды на город, Стасе не было и шестнадцати. Она училась и дружила с Верой Гринцевич – соседской девушкой. Когда началась война, дядя Веры Гринцевич, коммунист Леонид Марцинкевич, связал девушек с подпольем, а потом и с партизанами. Так они стали партизанками в бригаде димовцев. Стася и Вера устроились на работу в гебитскомиссариате и доставляли подпольщикам нужные сведения и документы. Вскоре они нашли единомышленников в лице Игоря Краснопевцева и Риты Фольковской. Устроили Риту в городскую управу, а Игоря – на железнодорожную станцию, и все вместе собирали необходимые для партизан сведения. Особенно удачно работали Стася и Вера. Они добывали пропуска на въезд и выезд из Минска.

Когда же Стася почувствовала, что полиция безопасности засекла ее, она все бросила, прихватила самые нужные документы и пошла «домой» – в бригаду димовцев.

Хатагов позднее сам встретился со Стасей, все расспросил, узнал и на узком совещании комсостава бригады сообщил о своем решении выехать на личное свидание с Орлом в пригород Минска. Орел был одним из самых деятельных партизан-разведчиков, работавших в Минске, в подполье. Хатагова пробовали отговаривать от поездки, но он категорически отказался принимать чьи-либо советы. Когда с Орлом прекратилась связь, он дальше не мог оставаться в неведении, потому что тот находился в самой гуще, в самом центре малых и больших немецких штабистов.

– В полете ли ты, Орел? – вздыхал Хатагов. – Я должен знать, должен! Без тебя я как без глаз и ушей – действую вслепую.

Все было решено, однако оставался один вопрос: не подведет ли связной, ефрейтор Кугель, который в одной из перестрелок с эсэсовцами открыл по своим огонь и добровольно перешел к партизанам Хатагова. Куда бы позднее его ни посылали, он всегда шел с охотой, предварительно пропев «Интернационал». Некоторые в штабе думали сперва, что он матерый гитлеровский лазутчик, но когда увидели, что даже Макар после совместной операции обнимал Кугеля, как друга, ему поверили.

Но сейчас Кугелю поручалось слишком ответственное дело, от которого зависела судьба людей, в том числе и Хатагова. Последний решил спросить Макара, что он скажет по этому поводу. «Наш парень до конца! – ответил Макар командиру. – Не подведет». И Кугель не подвел. На третий день, утром, он явился в Янушковичи и вошел в хату, где его ждали Хатагов и Плешков, Зверьков, Чуприс и группа автоматчиков. Кугель вручил командиру ответную шифровку, кратко рассказал, как ему удалось найти черный камень со свастикой в полуразрушенной стене дома, вынуть его, положить «почту» и взять на другой день ответ. Зверьков быстро расшифровал цифры: «Орел летает. Лекарство во вторник. Встречай у первого ящика. Лукавый».

Кугелю предоставили заслуженный отдых и отослали спать. А Плешкову командир приказал подготовить свою старую крестьянскую одежду, в которой на «железку» ходили, взять с собою Макара и Золотухина, приготовить на всех документы и двинуться «в поход за солью».

Зверьков все подготовил по высшему классу – сало, крупу, муку: соль можно было только на эти продукты выменять. Документы были такие, что комар носа не подточит. И когда Иван Плешков все проверил, искренне обнял Зверькова: «Ну и мастак ты. Недаром тебя аферистом прозвали!»

…Густая роща, подходившая почти к самому Минску, была на границе третьего кольца оцепления города. Здесь, под поваленной бурей огромной сосной, был так называемый «первый почтовый ящик». Отсюда димовцы получали сведения, сюда они посылали связных, сюда же выходили на связь некоторые подпольщики. Орла еще не было. «Как он проберется через тройное кольцо? – думал Хатагов. – Под видом охотника? Торговца? Как?»

Угадать невозможно. И Хатагов, выставив наблюдателей, ждал.

Орел – в прошлом финансовый работник Эдуард Верлыго. Война застала его в Бресте, где он проверял работу местного банка. Верлыго долго отступал с частями Красной Армии, был дважды ранен, лечился в Москве. Потом добровольцем попросился в тыл врага и был десантирован в отряд димовцев. Перебравшись в Минск, Эдуард сколотил группу подпольщиков и связных, родного брата устроил шофером в торговый центр «Восток», сам стал «бизнесменом» и оброс коммерсантами. Шофер Владислав Верлыго вывозил партизанам из Минска оружие и боеприпасы. Торговый центр «Восток» стал для Эдуарда Верлыго той базой информации и материального обеспечения, без которой димовцам трудно было бы успешно вести войну в тылу немецко-фашистских захватчиков.

Пока Хатагов строил догадки, Иван Плешков, выдвинувшись вперед, уже обменялся паролем с худым и щупленьким охотником, сплошь обвешанным патронташами, и осторожно пробирался вместе с ним к Хатагову. Увидев издали Орла, командир чуть не вскрикнул от радости, но удержался, однако быстро пошел ему навстречу.

– Орел! Жив! – тихо, но темпераментно говорил Хатагов, обнимая того, в существование которого мало верил.

– Хатагыч, вы живы и здоровы, а мы вас все оплакивали, – в свою очередь взволнованно говорил Верлыго. – Гитлеровцы всем объявили, что поймали и уничтожили всех вас. Даже фотоснимки помещали.

– Нашел кому верить! – радовался встрече Хатагов. – Орел, дорогой, летаешь, браток! – продолжал он теребить Эдуарда, хлопал его по плечу, потом снова обнимал, приговаривая: – Живой, молодец, живой без обмана!

– Я сперва не поверил, что вы живы, – говорил Верлыго, – да еще через немца шифровку прислали… – Эдуард утирал катившиеся из глаз слезы. – Долго колебался, но потом решил, что провокации быть не может.

– Ничего не заметил подозрительного, когда из Минска выехал?

– Нет, – спокойнее ответил Верлыго. – Брат меня с собой на машине прихватил, а у него кругом пропуска – продукты развозит.

– Значит, выбраться из Минска можно?

– Трудно, но все же можно, – устало ответил Верлыго.

С этими словами он достал из-за голенища свернутую бумагу и передал Хатагову:

– Вот, прочитаете здесь, кто жив, кто расстрелян и повешен…

– Скажи, Орел, ты до сих пор без подозрений? Слежки нет?

– Пока все в порядке, Хатагыч, – отвечал Эдуард. – Вот тут еще тебе самые секретные записки. – И Верлыго положил Хатагову в карман три гильзы, вынутые из патронташа.

– Хорошо, посмотрим потом. Вижу – твой багажник не пуст.

– Мне и Владиславу этот багажник дорого обошелся. Очень дорого.

– Пришлось заплатить? – спросил Хатагов.

– Пришлось, – тяжело вздохнув, ответил Верлыго. – Жизнью матери заплатили.

– Как так, что ты говоришь? – вскрикнул Хатагов.

– Так случилось, так случилось, Хатагыч. Четыре дня тому назад ко мне в дом постучала девочка. Я открыл дверь. «Дайте, дядя, кусочек хлеба, – сказала она, а потом шепнула: – Вас сегодня у входа на рынок будет ждать тетя, купите у нее астры». Я дал девочке денег, и она убежала. Я же до этого всем своим людям дал указание никаких свиданий не назначать и ко мне не приходить. А тут, подумал я, экстренный случай. Послал маму купить букет этих астр. Она купила, а в этот момент – облава. Рынок оцепили и прочесали автоматным огнем. Мать была убита. К вечеру разрешили убрать мертвых с рыночной площади. Вместе с трупом матери я и получил шифровку, переданную Кугелем. Вот таким путем, окропленным кровью моей матери, дошла до меня весточка от вас.

– Светлая память твоей матери-героине! – тихо проговорил Хатагов, сняв свою старенькую кепку. – Кровь ее зовет нас к новым подвигам во имя победы.

Все помолчали.

– У меня, Орел, такое поручение: повтори за мной и все запомни.

Хатагов перечислил главные вопросы, которые требовалось знать к наступлению на Минск Советской Армии.

– Влезь поглубже в «Восток», выкачай у них соль, не жалей денег, понадобится золото – достанем! За соль все достанешь.

Они беседовали долго. Небо заметно потемнело, и начал моросить мелкий нудный осенний дождик. Расставались партизаны с новыми надеждами, с новым подъемом душевных сил и конкретными заданиями. Эта на первый взгляд малозначительная встреча оказалась огромной по своим результатам. Она дала возможность организоваться для отпора фашистским войскам, готовившим наступление на партизанские районы, убедила бойцов в том, что силы подполья во многих местах сохранили свою боеспособность и действуют, она дала возможность переправить в Москву ценнейшие сведения о состоянии работ по строительству оборонительных линий врага на подступах к Минску.

* * *

«Боевая тревога!»

«Боевая тревога!»

Эта весть передавалась от блиндажа к блиндажу, от землянки к землянке, из уст в уста и облетела вскоре весь партизанский край.

Командир бригады надел кожаный реглан, папаху, вскочил на лошадь и в сопровождении адъютанта поскакал к огневым позициям. Все были на своих боевых местах. К каждой группе Хатагов обращался с коротким словом:

– Друзья! Фашисты бросили против нас регулярные части с артиллерией, танками, минометами. Но они нас не разобьют, потому что мы – народ! Каждый из вас, бойцов-партизан, знает в деталях план нашей тактики в бою против сильнейшего врага. Ваша обязанность, ваш долг перед родиной – не отступать без приказа, не покидать своих огневых позиций. Не бойтесь танков, не бойтесь артобстрела – враг не знает нашей обороны и прицельно бить не может. Помните, стойкость – венец победы! Я буду на командном пункте, мои заместители вам известны. Врагу мы противопоставили силу и внезапность удара, нашу партизанскую хитрость. В Руднянском лесу врага ждет не победа, а позорный провал его замыслов!

Объехав все оборонительные участки и проверив боеготовность партизанских подразделений, Хатагов поднялся на командный пункт. Здесь его встретили Зверьков и Чуприс.

– Разрешите доложить обстановку, товарищ комбриг? – обратился к нему Чуприс, находившийся здесь с группой связных от каждого подразделения.

– Докладывай, – вяло ответил командир, знавший обстановку не хуже кого бы то ни было.

– Противник, товарищ командир, не появлялся…

– А он тебе очень нужен? – рассмеялся Хатагов. – Ты «раму» видел?

– Ее все видели…

– Ну, значит, жди. Не сейчас, так к вечеру, может быть, к ночи, к утру, но обязательно фашисты появятся… так что не скучай.

Подошел Грищенко и доложил Хатагову, что все больные и раненые эвакуированы в глубинные районы леса, продовольствие спрятано и замаскировано.

– Продовольствия потребуется на двое суток, – сказал Хатагов. – Да вот еще; немедля вывези из Янушковичей Вербицких и Федоровича.

– Какого Федоровича? – переспросил Грищенко.

– Нашего Тихона Федоровича, лесничего. Ему нельзя оставаться.

День прошел в напряженном ожидании противника. Наступала тревожная ночь. «Замысел противника проясняется, – думал Хатагов. – Они начнут артобстрел ночью, полагая, что мы ничего не ждем до утра. Пойдут они на нас с юго-запада – это тоже ясно».

– Иван! – окликнул командир своего адъютанта.

– Здесь, товарищ командир, – откликнулся Плешков.

– Связных отрядов Агуреева и Алексеева ко мне!

Командиры подразделений правильно поняли приказ командира. Они на поросшей мхом трясине, на болоте, разожгли и замаскировали костры. С командного пункта, в километре от Янушковичей, Хатагов видел эти костры и обрадовался, когда в два часа ночи артиллерийские снаряды начали взметать фонтаны огненной земли. Вскоре к командиру бригады начали поступать сведения о скоплении вражеских танков и пехоты на исходных рубежах. Донесения доставляли верховые, несясь галопом по лесному бездорожью.

Обобщая данные и докладывая командиру обстановку, Чуприс почесывал в затылке и не говорил, а цедил сквозь зубы:

– Положение хуже, чем предполагалось, товарищ комбриг. Их много!

– Не надо нервничать, дорогой. Еще Суворов говорил: «Врагов не считают, а бьют», – отвечал Хатагов. – Сколько сможем, столько и побьем!

Ночную темноту вспарывали артиллерийские снаряды дальнобойных орудий. Хатагов наблюдал, как постепенно огонь переносился в глубину Руднянского леса. Из соседних бригад поступали донесения о начавшемся сражении. Загорелись первые хаты в партизанских деревнях димовцев. С наблюдательного пункта Хатагов видел, как на Рудню поползли танки. Несколько машин подорвалось на минах, остальные прошли передовую линию ловушек и устремились на позиции кубанского казака Агуреева. За танками шла фашистская пехота. Пехотинцы подрывались на минах, падали в замаскированные ямы-ловушки, но продолжали лезть вперед, пока не наткнулись на огневые заслоны бойцов Агуреева. Другая группа фашистских войск, обтекая залегших под огнем пехотинцев, разделилась на две группы и начала окружать подразделение Агуреева, беря его в полукольцо. По выдвигавшимся флангам фашистской пехоты ударили пулеметчики.

Хатагов понимал, что Агуреев долго не продержится, и послал вестового с приказом: отходить с боем на запасные позиции. Осложнялось положение у Алексеева, который вел бой южнее Янушковичей. К нему в тыл сумели прорваться два танка и каждую минуту могли обрушить на него огонь.

– Бери гранаты, – приказал он Плешкову, – и за мной!

Хатагов с Плешковым подоспели как раз в тот момент, когда танки выбрались из небольшого оврага и готовились к удару по тылам обороны подразделения Алексеева.

– Ты имел с танками дело? – быстро спросил Плешкова Хатагов.

– Не приходилось, но…

– Тогда давай сюда гранаты, а лошадей отведи в овраг. Там жди!

Командир связал парашютным шнуром три гранаты и под прикрытием ночной темноты подполз к переднему танку. Выбрав поглубже ложбинку, Хатагов изловчился и метнул связку гранат. Прижавшись к земле, он едва успел закрыть ладонями уши. Раздался сильный взрыв, и его встряхнуло так, будто какой-то великан в гневе своем схватил Хатагова за шиворот и потряс над землей. Когда он готовился метнуть вторую связку, он заметил, что в лесу посветлело от пламени, вырвавшегося из первого танка. По второму танку ударило противотанковое ружье Романкевича, и танк, развернувшись, яростно рыча моторами, пополз обратно, в ту сторону, где с лошадьми находился Плешков. Танк был вне досягаемости для Хатагова. Тем временем открылся верхний люк первого танка, и вместе с высунувшимся башенным стрелком из танка полыхнуло пламя. Раздался страшный крик фашистского танкиста, а внутри танка начали рваться снаряды.

Положение в подразделении Алексеева улучшилось, но неизвестно было, что делается на других участках обороны. Когда Хатагов прибежал в овражек, где его ждал Плешков с лошадьми, второго танка и след простыл. Прискакав на наблюдательный пункт, командир увидел, что горят хаты в Кременцах. Ему доложили, что артиллерия врага подожгла хаты, но не взломала нигде оборону партизан, что пехота потеснила партизан на участке Янушковичей, а на всех других рубежах партизанами прочно удерживается оборона.

На рассвете фашисты возобновили наступление с новой силой. Прорвав минное кольцо вокруг Рудни, фашистская пехота вынудила отойти бойцов подразделения Алексеева на заранее подготовленные позиции в Кременцах. Гитлеровское командование решило, что наступил подходящий момент для нанесения прямого танкового удара по главной базе. На огромной скорости в сторону Кременцов устремились танки. Но как только первые машины подорвались на минах, фашисты переменили тактику и на такой же скорости пошли в обход по открытой местности, где было непроходимое болото. Танки попали в трясину и медленно начали увязать в ней. Под огнем партизан велись спасательные работы по вытаскиванию тяжелых машин из болота.

Весь день шел бой за центральную базу димовцев, а к вечеру фашисты решили дать себе передышку. Хатагов стянул в Кременцы все силы бригады, созвал командиров подразделений и групп и начал совещание. Выяснилось, что не хватает боеприпасов, гранат и противотанковых ружей. Если ночной бой продлится с такой же интенсивностью, то к утру боеприпасы могут быть израсходованы. Кроме того, из отряда Дяди Коли прискакал посыльный и передал, что они всем отрядом должны отойти в лесную чащу, иначе им грозит окружение.

Во время совещания дозорные посты сообщили, что фашистская пехота пошла в атаку на Кременцы.

Снова завязался бой. В ночных условиях партизаны наносили большие потери противнику, нападали на него неожиданно и ловко. Потрепав ряды врага, они быстро уходили на другую позицию. Атаки фашистов были отбиты, однако становилось ясно, что Кременцы удержать невозможно. И Хатагов принял единственно правильное решение – отойти на глубинные базы. Собственно, этот отход был запланирован, но отходить по плану предполагалось завтрашней ночью. Теперь же, когда выяснился непредвиденный расход боеприпасов, ждать завтрашнего вечера было рискованно.

Хатагов приказал повсюду разжечь костры, играть на гармони и петь песни. А тем временем боевыми порядками отходить через болото в глубину леса, к запасным базам. Костры горели всю ночь.

Когда наступило утро, несколько «юнкерсов» пробомбили позиции партизан в Кременцах. Затем началась орудийная канонада. Тяжелые снаряды вспахивали землю, заваливали блиндажи, разрушали хаты. Снова пехота двинулась волнами на главную базу партизан, зажимая ее в огненное кольцо. Фашисты, окружив базу димовцев, атаковали штаб и блиндажи, не встретив сопротивления. Вошли в сами Кременцы – пусто. Ни одного живого партизана, ни одного мертвого в Кременцах не оказалось. «Куда же они ушли из нашего железного кольца?» – удивлялись эсэсовские офицеры, осматривая опустевшую «главную базу». От мистического исчезновения такой большой группы партизан у суеверных людей мороз подирал по коже. «Где эти лесные дьяволы?» – спрашивали офицеры друг друга и, пожимая плечами, тыча пальцем в осеннее небо, говорили: «Чудом спаслись». И только один эсэсовский ефрейтор, осматривая местность, приметил хвойные ветви на болоте и, кажется, следы партизанских сапог, но когда он подошел поближе и начал, увязая в болоте, осматривать «дорогу», он покачал головой и тихо сказал: «Найн, найн».