Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

А в бригаде димовцев произошло ЧП – потеряли радистку Симу. Потеряли вместе с ее рацией. «Если Симу схватят фашисты, будет беда», – думал Хатагов. Он дал указание сообщить всем отрядам об исчезновении радистки, чтобы они не попались на провокацию, а всей разведсети бригады дал задание разыскать Симу.

Сумела с боями вырваться из фашистского кольца и бригада Дяди Коли. Правда, она не подверглась такому ураганному артобстрелу и танковому нападению, но с ударными отрядами эсэсовцев бригаде пришлось встретиться, пришлось побывать и под крепким минометным огнем. Дядя Коля через несколько дней снова вернулся из лесной чащи на свои базы, а несколькими днями позже димовцы выбили из Кременцов и Янушковичей оставленных там полицаев и небольшую группу эсэсовцев. А деревню Рудня освободили без единого выстрела. Увидев командира димовцев, старая жительница шепнула ему, что «фашисты, как только увидели партизан, спрятались в блиндаже, что во дворе полицая». Она показала дом, где скрылись эсэсовцы. Пока Хатагов расставлял автоматчиков, к блиндажу подошел партизан-чеченец Борис и, щелкнув автоматом, скомандовал:

– Фриц, выходи строиться! А то гранатом башка резать будем!

Немцы покорно вышли вместе с полицаем и тайным старостой, сдали Борису все оружие. После димовцы рассказывали об этом эпизоде, как о забавном случае, когда один партизан взял в плен эсэсовский гарнизон деревни.

Вскоре разведчики донесли, что радистка Сима – у немцев.

С первым снегом димовцы отвоевали у фашистов не только «свои» деревни, но «прихватили» и новые, расширив свою партизанскую зону. «Не тот теперь фашист пошел», – говорили партизаны. И это определение было точным. В гитлеровской армии начали действовать силы неверия в победу и сознание проигранной войны. Настроение уверенности таяло под могучими ударами Советских Вооруженных Сил, продвигавшихся с боями на запад.

В декабре над Руднянским лесом запели вьюги и в гости к димовцам заглянули первые суровые морозы. Хорошо, что они подготовились к зиме и сидят теперь в своих теплых блиндажах и хатах. Здесь хоть и тесновато, но не скучно – читаются газеты, прибывающие к партизанам с Большой земли, читаются сводки Совинформбюро, тут есть и свой Вася Теркин, рассказывающий героические истории из жизни партизан, по вечерам поет гармонь.

Наладилась связь с минскими подпольщиками. Орел то и дело радует самыми ценными сведениями, которые так нужны Москве. Он сообщил, что Галюша проникла в среду власовцев и подготовила к переходу на сторону партизан целый батальон во главе с командиром. Переданный Орлом чертеж штаба авиации и местонахождения вражеских аэродромов сыграл свою роль – наша авиация точно пробомбила и уничтожила десятки самолетов, не успевших подняться в воздух. Орел переслал точную схему связи между штабами и нанес на карту узловые подземные станции связи. А на днях обещал передать особо важное сообщение. Поступали важные сведения и от других подпольщиков, которые активизировали свою работу.

* * *

В Минске оккупанты готовились к встрече Нового года. Некоторое оживление чувствовалось и среди местного населения. На контрольно-пропускных пунктах при входе и выходе из города чаще обычного появлялись желающие навестить родственников в близлежащих селах, передать им гостинцы или новогодние подарки. На этот случай гитлеровцы заготовили специальные пропуска. Однако, не считаясь с какими-либо документами, офицеры и солдаты на контрольных пунктах отбирали у людей все, что приглянется оккупантам.

Когда на один из таких пунктов пришел на костылях мальчик, лет пятнадцати – шестнадцати, легко и плохо одетый, у него дежурный офицер потребовал пропуск.

– Леонид Пучковский, – прочитал офицер в справке, которую дал ему мальчик. – Куда и зачем идешь?

– Иду в деревню Паперни, к дедушке, – ответил Пучковский по-немецки. – У него буду Новый год встречать.

– Ты несешь дедушке подарок? – спросил офицер.

– Немного соли несу, может, продуктов себе выменяю.

– Где у тебя соль? – спросил офицер.

– В сумке, – ответил Леня, хлопнув рукой по висевшей у него через плечо старой сумке от противогаза.

Офицер аккуратно снял с Пучковского сумку, отсыпал килограмма полтора соли в расстеленную на столе газету «Фелькишер беобахтер» и, отдавая Лене сумку и пропуск, проговорил:

– Зачем дедушке так много соли? На Новый год ему хватит. Иди!

Пучковский, опираясь на костыли, пошел дальше по заснеженной скрипучей дороге. Иногда его подвозили на попутных грузовиках ехавшие из Минска немецкие солдаты, иногда возчики, останавливая лошадей, сажали его в свои сани. Так Леня приехал в Дубовляны, где был последний контрольно-пропускной пункт. На пункте у него даже не спросили, куда и зачем он едет. Эсэсовский офицер подошел к нему, мгновенно выхватил из его руки костыль и с криком: «Вот где ты мне попался, партизанская собака!» – ударил Пучковского по спине, да так, что костыль сломался.

– Хромой дьявол! – кричал офицер, – я давно тебя ищу! Взять под стражу!

И он швырнул в лицо Лени сломанный костыль. Плачущего и испуганного Пучковского обыскали и отвели в какую-то хату. Там его заперли вместе с огромной и злой овчаркой, которая при малейшем Ленином движении грозно рычала. Леня сидел на табуретке и размышлял о том, как ему выбраться из столь глупого положения. Он достал из сумки кусок хлеба и начал есть. Овчарка, лежавшая у дверей, подняла голову и облизнулась. Леня протянул ей кусочек эрзацхлеба, потом бросил; овчарка подошла, обнюхала брошенный кусочек, но не взяла. Потом она подошла к столу, потянула носом воздух, встала на задние лапы перед буфетом и посмотрела на Леню.

Пучковский увидел на полке посудного шкафа раскрытую банку мясных консервов. Он протянул руку и достал из банки маленький ломтик мяса. Овчарка вильнула хвостом и снова облизнулась. Леня бросил кусочек, и собака поймала его на лету. Он бросал ей мясо, а сам осматривал окно. Оно было оклеено газетной бумагой, и створки рамы закрыты на крючок. Леня сбросил крючок, толкнул створки, и окно раскрылось. В хату ворвались клубы морозного воздуха. Овчарка недоуменно посмотрела на Леню, но тот дал ей всю банку, которую она тут же начала вылизывать. Перевалившись через подоконник, Леня притворил за собою окно, и, опираясь на целый костыль, неся под мышкой сломанный, он вышел из села и двинулся на тускло светивший вдали одинокий огонек.

Лене Пучковскому не было и четырнадцати лет, когда в июне сорок первого года сон пионеров под Минском был нарушен воем сирен и взрывами авиабомб. Вместе со своим другом Игорем он пешком пошел в Минск. Леня шел на костылях, медленно, потому что с детства у него была повреждена нога, но Игорь не бросил его. По дороге их подобрала отступавшая красноармейская часть, с которой они и подошли к самому городу. Но в Минск их не пустили – город горел, а когда они все же проскочили к дому, то ни дома, ни родителей не нашли. Позднее Леню подобрали полицаи на улице Минска и отправили в дом для беспризорных, откуда он вскоре ушел. Познакомившись с такими же, как он сам, бездомными мальчиками, жившими в подвале разрушенного дома, Леня перешел к ним. На выпрошенную милостыню он купил себе сапожные щетки, мазь и занялся делом – чистил сапоги на привокзальной площади. За свою работу обычно получал натурой: сигарету, кусок хлеба, иногда кусочек немецкой колбасы. Однажды увидел его соученик Юра Бур-Бурлинский, подошел к нему, и они разговорились. Юра был на вокзале со своей матерью, тетей Лизой, которую Леня давно знал. Наблюдательный Леня Пучковский заметил, что мать Юры всегда появляется на вокзале, когда проходят воинские эшелоны, и однажды сказал ей:

– Тетя Лиза, вас могут выследить, лучше я сам буду говорить вам, сколько эшелонов прошло здесь. Мне ведь легче.

С тех пор он стал маленьким партизанским разведчиком. Самые точные сведения о передвижении поездов передавал он партизанам, прислушивался ко всему, запоминал, и самое важное становилось известно подпольщикам и партизанам. Однажды он обнаружил фашистский эшелон с отравляющими газами, который гитлеровские войска тайно перебрасывали на восточный фронт. Тогда же гитлеровцы были разоблачены перед всем миром и пригвождены мировой общественностью к позорному столбу.

Это все вспоминал Леня Пучковский, идя на костылях по зимней дороге из Дубовлян к дяде Юсупу, которому он должен был передать важные сведения от дяди Орла.

Когда он подошел к хате и постучал костылем в дверь, ему откликнулся из-за дверей мужской голос:

– Кого там нелегкая носит?

– Дяденька, подайте кусочек хлеба, – протянул жалобно Леня.

– Может, тебе жареного поросенка дать? – раздалось за дверью.

– Дайте мне крылья орла, и я вам по поросенку каждый день таскать буду.

Дверь открылась, и хозяин впустил в дом Леню Пучковского. Хозяин расспросил у Лени, от кого и куда он едет, обогрел его, дал тарелку борща с мясом, а потом запряг в телегу лошадку и подвез Леню до самых Янушковичей. Там высадил его, не говоря ни слова, повернул лошадь и поехал обратно.

А еще через час в командирской хате в Кременцах Леонид Пучковский сидел за столом и пил чай вместе с дядей Юсупом, с тем самым партизаном, который наводил ужас на гитлеровцев и за голову которого они обещали большую награду.

– Я, дядя Юсуп, даже не знаю – сон мне снится или я вправду сижу с вами… – говорил Леня.

– Не сон, Леня, не сон, – говорил Хатагов, рассматривая принесенные Леней бумаги. – Ты просто герой! Настоящий герой.

– Когда фашист мне костыль сломал, – говорил Леня, – я чуть не помер от страха, дядя Юсуп. В нем ведь чертежи разные, что дядя Орел передал.

– Как же ты угодил в лапы тому эсэсовцу, который тебя с взрывчаткой задержал? – спрашивал Хатагов.

– Никак не пойму, дядя Юсуп, – волнуясь отвечал Леня. – Он всегда провожал воинские эшелоны, а в Дубовлянах другие на посту стояли. Вот эту, дядя Юсуп, – продолжал Леня, доставая из полы ватника свернутую в трубку бумажку, – дядя Орел велел передать вам лично без свидетелей, а в случае чего, сказал, чтобы я ее съел.

– Спасибо, Леня, спасибо тебе, – говорил Хатагов. – Все просмотрю, внимательно просмотрю, а сейчас иди с дядей Ваней, он тебе все покажет, расскажет, поведет в баню, там тебе выдадут чистое белье, помоешься, отдохнешь, поспишь. Завтра мы с тобой еще поговорим.

Хатагов пожал руку Леониду Пучковскому и проводил его долгим восхищенным взглядом.

Глава одиннадцатая
ПРОЩАЙ, КРАЙ СУРОВЫЙ, РОДНОЙ!

Окончилась суровая снежная зима. Подули мартовские ветры, и всюду повеяло весной. Теперь Хатагов часто коротал ночи в своей новой хате, склонясь над столиком. С приходом весны забот и хлопот разных стало еще больше. Наши войска, ведя наступление по всему фронту, в минувшем сорок третьем году и в начале сорок четвертого нанесли гитлеровцам ряд сокрушительных ударов, особенно на Украине и на севере. Теперь, с наступлением весны, наши воины приблизились к восточным и северным границам Белоруссии.

Становилось ясным, что начинается освобождение белорусской земли от немецко-фашистских захватчиков. Но гитлеровское командование решило во что бы то ни стало удержать укрепленный Минский округ, через который проходят дороги на Варшаву и Берлин. Поэтому фашистское командование стягивало сюда свои самые свежие войска, пополняя ими армейскую группировку «Центр». К марту сорок четвертого года в районе действия группы войск «Центр» было сосредоточено более восьмидесяти дивизий.

Перед партизанами стояли задачи исключительной важности. Они планировали смелыми ударами вывести из строя связь между гитлеровскими армиями, ударить по главарям фашистской армии «Центр» – по Клюге и Моделю, внести растерянность в ряды гитлеровцев и этим помочь наступающей Советской Армии.

Рано утром в хату к командиру бригады Хатагову зашел Зверьков и передал ему несколько свежих радиограмм.

– Как сводка? – спросил командир, просматривая радиограммы.

– Сводка хорошая! – сдержанно ответил Зверьков.

Хатагов медленно прочитывал радиограммы, а когда дошел до последней и прочитал ее, недоуменно посмотрел на Зверькова:

– Отзывают?.. Срочно? Вылет с первой оказией? Ты читал?

– Несколько раз перечитал, товарищ комбриг, – ответил тот.

Хатагов снова просмотрел радиограмму и, убедившись, что приказ довольно ясный и категорический, вздохнул: «Что стряслось? Переводят в другую бригаду или считают, что здесь уже и без меня обойдутся? Ну что ж!»

– Кали трэба, дык трэба! – проговорил он, но успокоиться не смог и начал рассуждать вслух: – Легко сказать «прощай», а как бросить дело, составляющее всю твою жизнь? Как расстаться с краем, который стал тебе второй родиной? А с этими лесами и деревушками, которые спасали тебе жизнь, оберегали тебя в дни смертельных схваток с лютым врагом! А люди этого края!

Зверьков, видя, как на глаза Хатагова набежали слезы, молча вышел и тихо прикрыл за собою дверь.

«Черт возьми, – размышлял Хатагов. – Уйти в такой момент, когда все подготовлено и налажено для решающих ударов. Еще несколько дней, и будет разгромлен еще один вражеский аэродром под Минском, где находится тайная база самолетов на критический случай… А узел связи с Берлином войсковой группировки «Центр»? Остается только дать сигнал, и он будет взорван партизанами. Подложены партизанские мины и под главные участки подземного оборонительного пояса вокруг Минска, подготовлен к взрыву и уничтожению штаб «Центра»…»

– Конечно, это все будет сделано и без меня, – проговорил он вслух, – но чертовски досадно!

Вошел Дмитрий Федорович Чуприс. Поздоровался, сел. Ему уже было известно содержание радиограммы.

– Дмитрий Федорович, – обратился к нему Хатагов. – Напомни на всякий случай, сколько за последнее время отправлено под откос эшелонов.

– За последние шесть месяцев, товарищ комбриг, – начал Чуприс, – спущено под откос сорок воинских эшелонов врага. Разбито сорок шесть паровозов, сто тридцать девять вагонов, пятьдесят шесть платформ с живой силой и техникой, разбито и сожжено двадцать восемь автомашин, два танка и две бронемашины. Вместе с машинами уничтожено двести двадцать восемь фашистов – офицеров и солдат… Сожжено восемь складов противника с оружием и военным имуществом… Лично вами, Харитон Александрович, пущено под откос семнадцать эшелонов…

– Хватит, хватит! – прервал его Хатагов. – Остальное я и сам помню.

– Разрешите идти? – спросил Чуприс.

– Идите и повнимательнее подготовьте представления людей к наградам…

Не успел выйти начштаба, а в командирскую хату влетел раскрасневшийся мальчуган:

– Товарищ Юсуп! Партизанка отелилась!..

– Какая партизанка? Ты что, Коля? – Хатагов в эти минуты совсем забыл, что на главной базе много коров и овец, и одну из них, самую молочную из коров, зовут «Партизанкой».

– Да чернушка эта… Не помните? Всем коровам корова. А теленочек такой черненький, черненький, – восхищался Коля.

– А как Альма? – улыбаясь, спросил Хатагов. – Привыкла к тебе?

Коля понял, почему командир поинтересовался овчаркой. Когда шел бой за Кременцы, Альма первая обнаруживала подкравшихся с тыла фашистов и бросалась на них, ориентируя партизан. В той битве фашистская пуля прострелила ей переднюю лапу, и Коля долго ее лечил. Однако Альма с трудом привыкала к своему юному кормильцу.

– Уже, товарищ командир, еду из моих рук берет, – отвечал Коля.

Коля был сиротой, он прижился в бригаде димовцев, выполнял различные работы и партизанские задания, проявлял себя с самой лучшей стороны, и у Хатагова мелькнула мысль – забрать его с собой в Москву, устроить в военное училище.

– Ты бы полетел со мной в Москву? – вдруг спросил у Коли Хатагов.

– С вами, товарищ командир, я куда хотите полечу, – ответил мальчик.

А Хатагов мысленно уже был в Москве. Он представил себе, как подает рапорт начальству. И конечно, ему разрешат отпуск. Тут же он полетит домой, в Осетию. А кто его встретит в родном селении Ольгинском? Кто его обнимет, расцелует и спросит: «Как, откуда ты свалился? Или ты вернулся с того света? Ведь о тебе похоронку прислали еще в начале войны…» Кто? Отец и мать? Их у него давно нет… А старший брат Боташ, которого он боготворил? Нет, он тоже на войне. И кто знает: жив ли он? Двоюродный брат Чермен? И он на фронте. Откуда Харитону, которого друзья и близкие в селе звали материнским именем – Аттола, было известно, что Чермен – этот красавец и полный отваги парень – при форсировании Днепра потерял ногу и вернулся домой на протезе… А может, сестра его родная, Ражи, жива и ждет? Да, она будет ждать. Галя – Елена Мазаник – наверняка исполнила его просьбу и написала ей письмо, сообщила, что ее брат жив. Хатагов представил себе сестру – труженицу колхозного поля. Высокая, худощавая, выходит на крыльцо ему навстречу и поднимает большие, как у него, заплаканные глаза, окликает: «Это ты, Аттола?»

– Черт побери! – чуть ли не вскрикнул Хатагов. – Я же здесь… В Руднянском лесу… И как еще далеко отсюда до Ольгинского… До сестры… До брата Боташа… До зятя Касполата… До родного очага, до Осетии…

* * *

Когда спустились вечерние сумерки и густой туман окутал Кременцы, в лесу задымили партизанские костры. В воздухе носился запах жареного мяса. Виновник сегодняшнего ужина командир бригады Хатагов ходил от костра к костру и острыми, а подчас и солеными шутками веселил партизан. Подойдя к костру, у которого на тонких дубовых вертелах жарили шашлыки из свежей баранины Леня и Коля, он посмотрел на раскрасневшихся ребят и сказал:

– Ваши шашлыки, хлопцы, лучше всех, по запаху чую.

– Попробуйте, товарищ командир, – поднял к нему Коля шипящее мясо.

Хатагов осторожно, чтобы не обжечь руку, снял с вертела кусок мяса, подул на него и откусил кусочек:

– Подгорел у тебя, Коленька, хватит жарить, пересушишь.

А Коля-то втайне старался доказать Лене Пулковскому, что он лучше всех умеет готовить любимое блюдо командира.

– А мой как? – протянул к нему Леня свое изделие. – Откушайте, пожалуйста, дядя Юсуп.

Хатагов попробовал и Ленькино творение. Помолчав секунду, весело воскликнул:

– Отличный шашлык!

Коля нахмурил брови, но командир уже шагал к женщинам, хлопотавшим над приготовлением белорусского коронного блюда – мачанки.

– Ох, боюсь, Хатагыч, – проговорила главная стряпуха.

– Чего боишься, Минна Петровна? – спросил ее Хатагов, пробуя вкусно пахнущие белорусские мачанки.

– Хлопцы-то не идут, – огорчалась она. – А без вина и мачанки мои вкуса не будут иметь.

– A-а, ты о тех, кто за самогоном? Не волнуйся!.. Приедут.

Их разговор прервал подскакавший на коне взволнованный Макар:

– Никитин в ловушке! Предательство!..

Хатагов с полуслова понял Макара и подозвал к себе адъютанта:

– Коня! – И обращаясь к Макару: – Бери автоматчиков и айда за мной!

Плешков подвел Хатагову коня, и тот ловко вскочил в седло. Они поскакали лесной дорогой по направлению к Янушковичам. «Не пристрелили бы Никитина, – подумал Хатагов. – Живым-то он в плен не сдастся». Партизан Никитин давно приметил землянку в роще меж двух дорог, где жила «нейтральная красавица», торговавшая самогоном. Бывало, что Никитин и заночует у этой «доброй красавицы», а утром, докладывая командиру, скажет:

– Скоро у нас в бригаде одной партизанкой станет больше. Я такого ангела разыскал, товарищ командир, что все ахнут.

И на этот раз Никитин с двумя партизанами поехал к ангелу своего сердца за самогоном для сегодняшнего вечера. Клялся, что не подведет.

Хатагов догадывался, что «ангел» связался с фашистами и, видимо кое-что разузнав, решил предупредить эсэсовцев, чтобы те схватили командира по дороге на аэродром.

На стыке двух дорог командир различил силуэт легковой машины, стоявшей на обочине. Осадив коня и прислушиваясь, спешился.

– Рассредоточиться! – тихим голосом сказал Хатагов. – Бесшумно окружить машину и ждать моего приказа.

Автоматчики привязали лошадей, а сами залегли в лесу, ведя наблюдение за машиной. Вскоре к Хатагову подошли два партизана, сопровождавшие Никитина, и один из них доложил:

– Там они! Выпивают… В машине – только один шофер…

– Сколько их? – спросил Хатагов.

– Трое, – пояснили дозорные. – И наш Никитин с ними. Он выходил, дал сигнал, чтобы охраняли машину и вам сообщили о капкане…

– Землянку окружить, – приказал Плешкову Хатагов. – Вам, – обратился он к Макару и двум дозорным, – шофера взять в плен, а машину сжечь!

Плешков осторожно повел автоматчиков на окружение землянки, а Макар с дозорными поползли к машине…

Вскоре все во главе с командиром вернулись к ужину, веселые, возбужденные и радостные. Никитина усадили за стол рядом с «ангелом» и двумя пленными – офицером СС и ефрейтором. Шофер, оказавший Макару сопротивление, остался в сгоревшей машине.

– Иван, – обратился Хатагов к адъютанту, – угости получше господина офицера СС, ему в Москву лететь придется!

Когда Плешков перевел офицеру слова Хатагова, тот, раскрасневшийся от выпитого, спросил Хатагова:

– Не может ли великодушный командир изменить рейс и отправить его, офицера СС, в Мюнхен?

Плешков перевел слова офицера, и партизаны дружно рассмеялись. Никитин сидел гордо, пил и приговаривал:

– Вот это партизанские проводы, по-хатаговски!

Плешков подозревал, что Никитин все, это «организовал» для того, чтобы «украсить» проводы командира. Однако тот отмахивался от слов Плешкова, говоря: «До смерти рад, что живым выскочил из смертельной петли».

В полночь взвод всадников-автоматчиков и командиры подразделений с песнями конным маршем ехали на партизанский аэродром в Бегомль…

Пилот, ведший самолет «Р-5» из партизанского края в Москву, на свой аэродром, волновался. Вместе с напарником, который следом за ним вел «ПО-2», они в сложных погодных условиях выполнили задание: доставили почту, медикаменты и взрывчатку партизанской бригаде, находящейся в Руднянском лесу.

Но случилось непредвиденное: на взлетной поляне, с которой они готовились подниматься в воздух, появились партизаны, окружили их машины и в категорической форме предложили им взять на борт и доставить в Москву двух человек. Один из них показался летчику исполином. Черная борода закрывала всю грудь, на поясе висели гранаты, и на боку болтался маузер. Рядом с ним стоял и держался за его ремень мальчишка лет тринадцати, белобрысый, круглолицый, с шустрым взглядом.

У пилота не было времени разглядывать и расспрашивать о подробностях, ему надо было побыстрее подниматься в воздух.

– Капитан, вам придется взять на борт нашего человека, – обратился к летчику «Р-5» высокий, стройный партизан с автоматом на груди. Показав на огромного бородача, партизан добавил: – Он – в Москву. По срочному вызову! За ним должен был прилететь спецсамолет, но, как видите, погода подвела. А ждать нельзя.

Летчик, взглянув на окруживших его партизан, согласился, но сказал:

– Если бородач вместится в машину, пусть садится. Довезу!

И вот на борту самолета – два пассажира: великан бородач и маленький Коля. «Кто они? И почему их так срочно требует Москва? – думает пилот «Р-5» за штурвалом. – Допустим, что этот бородач – наш десантник. А пацан-то кто? Сын ему? Не может быть! Они ничуть не похожи, один – черный, на кавказца смахивает, мальчик же – светлый, русак или белорус…» Нет, не угадать было капитану. Если бы мотор не оглушал своим шумом, маленький партизан Коля рассказал бы капитану вкратце о своей трагедии и о том, как он сроднился с этим бородачом, как его, Коленьку, полумертвым партизаны подобрали в лесу, у сожженной дотла фашистскими карателями белорусской деревни в Логойском районе и доставили в свой штаб, к комбригу Юсупу. Летчик слышал, что есть такой комбриг, к нему и летел со своим напарником. Но откуда же было знать капитану, что Юсуп, офицер Советской Армии, – Хатагов Харитон Александрович, по партизанскому паспорту – Иван Лопатин, белорусский хлебороб-батрак, Дядя Ваня сидит у него на борту. Не знали об этом и гитлеровцы, иначе они бы не посчитались ни с какими усилиями, чтобы захватить или прикончить его. Так он насолил захватчикам.

Вдруг вспыхнули яркие лучи прожекторов и выхватили из мрака краснозвездный самолет, ослепили летчика и его пассажиров. Вблизи разорвались первые зенитные снаряды. «Засекли! – пронеслось в голове Хатагова. – Сожгут, дьяволы!»

Но пилот не растерялся: он заглушил мотор и пустил машину в штопор. «Хорошо, если смерть будет моментальной», – мелькнула у Хатагова мысль. Секунды крутого падения казались вечностью. Юсупу показалось, что еще немного, – и они врежутся в землю.

– Уф, молодец ты, капитан! – с колотившимся сердцем сказал Хатагов, когда летчик вывел самолет из штопора и повел машину на бреющем полете. Теперь прожекторы щупали туманное небо где-то позади. – Так держать! – воскликнул он басом, прижимая к себе дрожащего от страха Колю.

– Спасены, борода! – прокричал в ответ капитан, радуясь своей счастливой судьбе.

Хатагов с тревогой посмотрел назад и пошарил глазами в небесной тьме: не попал ли в беду «ПО-2», который вез его адъютанта?

– Доплелись! Иду на посадку! – услышал Хатагов голос летчика.

Колеса «Р-5» мягко коснулись земли, и самолет, вздрогнув, покатился по твердому грунту прифронтового аэродрома.

Взволнованных, радостных пассажиров окружили несколько автоматчиков. Пожилой сержант пошушукался с летчиком, потом обратился к Хатагову и приказал следовать за ним. «Что это? Почетный эскорт? К чему такие «почести»?» – подумал про себя Хатагов. Но приказ – есть приказ, и он тут не командир, – надо подчиниться.

Юсуп, сердечно поблагодарив летчика, взял за руку Колю и зашагал за сержантом, с трудом отрывая ноги от липкой грязи. Он пытался заговорить с охраной, расспросить кое о чем. Но строгий сержант был не из разговорчивых и глухо приказал:

– Прекратить разговорчики!

Недоумевая и не понимая смысла такой встречи, бородач, согнувшись в три погибели, спустился в просторный светлый блиндаж, куда ему было указано сержантом. Колю же повели в другое помещение.

В блиндаже Хатагова встретил свежевыбритый, одетый в новую форму молодой капитан. Его взгляд был строгим, даже чуть враждебным. «Свеженький огурчик», – подумал Хатагов про себя, присаживаясь к столу без приглашения. Но «огурчик», не сводя пристального взгляда с черной бороды «гостя», спросил:

– Откуда и зачем пожаловали к нам с маузером и гранатами?

– В Москву, товарищ капитан, по срочному вызову явился. Обеспечьте, пожалуйста, транспортом, – мягко проговорил странный «гость», еще не веря, что задержали его всерьез.

Капитан деловито, без тени улыбки, сказал:

– Вы находитесь на военном аэродроме. Мы, согласно приказу, должны вас задержать и установить личность. Все проверить.

– Я Юсуп… прибыл по вызову… Прошу позвонить начальству по этой радиограмме! – спокойно ответил комбриг и подал капитану бумагу.

– Я вас понимаю, – ответил капитан, – мы позвоним, проверим. Кстати, гранаты и оружие вам не нужны…

Хатагов отстегнул гранаты и положил на пол.

– Вот, пожалуйста, – проговорил он.

– Маузер, – мягче сказал капитан.

Хатагов улыбнулся и обратился к капитану:

– Следом за мною сядет «ПО-2». В нем мой адъютант Иван Плешков. Предупредите сержанта, чтобы он не пытался отбирать у него оружие. Этот подорвет и себя, и сержанта, но с оружием не расстанется.

– Хорошо, сейчас распорядимся, – ответил капитан.

Вскоре в блиндаж ввели высокого, стройного Плешкова, сплошь обвешанного гранатами и с автоматом на груди.

– Вы здесь, товарищ командир? – спросил он. – Что они, не ждали нас, что ли?

– Садись, Ваня, сейчас все утрясется, – отвечал Хатагов.

– Куда ему садиться? – рассмеялся капитан. – Он нас взорвет здесь.

Хатагова и Плешкова отвели в хату, предложили отдохнуть.

А утром с грохотом распахнулась дверь, и в хату вошел, вместе с капитаном, плотный генерал. Он сказал пароль и представился, а потом посмотрел на Хатагова и в присутствии капитана протянул к нему руки, обнял и расцеловал:

– Вот ты какой, Юсуп! Человечище! Не зря приходили в ужас гитлеровцы от твоих ударов… С приездом, дружище!..

– А Коля, мальчик мой, где? – спросил Хатагов капитана.

– Он отправлен в Москву на автомашине, товарищ комбриг, – ответил капитан.