Текст книги "Мои седые кудри"
Автор книги: Тотырбек Джатиев
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)
Вечером, двадцатого сентября, я «продавала» Марии Борисовне Осиповой, которую под видом торговки-перекупщицы привела домой Валя, несуществующие модные туфли.
«Туфли» надо было продавать, потому что в доме были установлены тайные микрофоны, и все разговоры ими контролировались. Об этом меня своевременно предупредил Николай Похлебаев. О делах же мы говорили во дворе и на улице.
Когда Мария Борисовна уходила, я пошла с нею за ворота.
Тепло попрощавшись, вернулась домой. В ушах еще долго звенели ее слова: «Счастья тебе, Галя».
Настроение у меня было такое, что словами его передать просто невозможно.
Впрочем, его легко понять, если представить себе обстановку того времени, когда за каждым твоим шагом следит гестапо и жизнь всегда висит на волоске.
В такой обстановке в комнату, где ты живешь, приносят мину, предназначенную для самого фон Кубе. В этой мине часовой механизм, который надо завести за сутки до взрыва.
Если бы мне кто-нибудь из моих школьных подруг предсказал, что мне придется в жизни спать, подложив под голову мину страшной взрывной силы, я бы просто-напросто расхохоталась. А сейчас я готова была сама раскладывать карты и гадать, чтобы хоть на один день заглянуть в будущее.
Сон, конечно, не шел. Голова была ясной до предела. Все свое поведение разрабатываю до самых мельчайших деталей. Продумываю каждый свой завтрашний шаг. Ведь завтра утром я должна пронести эту страшную гостью в особняк Вильгельма фон Кубе.
Гаулейтер был точен и пунктуален. Я знала, когда он завтракает, когда сидит в своем кабинете, когда уходит в свой комиссариат, когда возвращается, ужинает, уходит на просмотры кинофильмов, спит. Самый глубокий сон у него – в два часа ночи.
Я с нетерпением, волнением и радостью ждала двух часов. Когда мои часы показали это время, я достала из-под подушки мину, еще раз осмотрела ее со всех сторон и с замиранием сердца вынула из нее небольшое колечко. Подождала секунду, перевела дыхание и приложила ухо к корпусу мины. Должен был включиться и заработать часовой механизм. Суточный завод. Ровно через сутки она со страшной силой должна взорваться и разнести вдребезги все, что будет вокруг нее. Но никаких признаков работы механизма. Еще прислушалась – тихо. Приложила к мине другое ухо – не тикает. Встряхнула ее слегка, приложила ухо – ни звука. «Исправна ли она?» – мелькнула тревожная мысль.
– Валя, – тихо окликаю сестру, – ты не спишь?
– Нет, – отвечает она, – вздремнула немного, а сейчас сон прошел.
Я положила мину на постель, встала, подошла к Вале, прикрыла голову одеялом и шепчу ей в самое ухо:
– Часы не идут. Завела, а они не идут. Может, испортились?
Слышу в ответ:
– Может, погреть надо?
Снова вернулась к мине, легла, положила ее к себе на грудь – пусть согревается теплом моего тела.
Прошло полчаса. Снова приложила ухо к маленькому темному корпусу: не знаю, показалось или на самом деле едва-едва уловила что-то похожее на ход секундной стрелки. Обрадовалась. Снова подбежала к Вале:
– Идут!
Я уже настолько свыклась с этим маленьким темным предметом, что не только не испытывала страха, держа его на своей груди, но мне казалось, что я уже подружилась с миной.
«Собственно, почему я обязательно хочу услышать тиканье механизма, ведь меня Мария Борисовна предупредила, что механизм работает неслышно. А как же иначе? Если бы его можно было услышать, то, чего доброго, и враг может обнаружить и обезвредить мину».
С этими мыслями я успокоилась, снова положила мину под подушку и попыталась вздремнуть. Я не говорю – заснуть, но хотя бы вздремнуть. И это не удалось.
Утром я обернула мину в чистую марлю, положила ее в сумочку, прикрыла сверху красивым шелковым платком, взяла портфель, в него положила свое белье. Это для того, чтобы выиграть время, когда будут обыскивать. Вся прислуга, работавшая в особняке гаулейтера, подвергалась обязательному двойному обыску. Один раз обыскивали на первом посту, у входа во двор, другой – на втором посту, при входе в особняк. Обыскивали немецкие офицеры. Они обыскивали не только людей, работавших в особняке, но и вообще всех, кто приходил в дом к фон Кубе.
А четырем горничным, жившим в особняке гаулейтера, вообще не разрешалось выходить за пределы двора. Только одной мне разрешали жить на своей квартире.
По улице я шла быстро, но абсолютно спокойно, даже немного весело. Ничего подозрительного не заметила и уверенно подошла к первому посту. Поздоровалась со стоявшими там двумя офицерами и протянула им портфель.
– Битте, господин офицер.
Он ответил мне поклоном и привычным жестом взял портфель. Они вдвоем внимательно и деловито начали шарить в моем белье. Мне хотелось поскорее «проскочить» этот пост, и я быстро заговорила:
– Иду в душ купаться, что вы так долго смотрите, женского белья не видели?
Офицер смутился и протянул мне портфель.
– Сумочку тоже будете смотреть? – спросила небрежно я.
– Яволь, – ответил офицер.
Я раскрыла сумочку и протянула ему. Он заглянул в нее, увидел шелковый платок и взял его двумя пальцами за кончик.
– Господин офицер, – проговорила я, – этот платок я хочу подарить фрау Ядвиге. У нее завтра день рождения. Не трогайте его, пожалуйста, завтра я вам принесу такой же, даже красивее.
– О, день рождения фрау Ядвиги! – воскликнул офицер и начал обсуждать со своим коллегой, какой же подарок преподнесут они столь именитой фрау.
Так я миновала первый пост.
Офицер, стоявший у входа в особняк, видел, конечно, что меня обыскивали, но служба есть служба, и он приготовился обыскивать меня.
Он стоял на высоком каменном крыльце, на своем месте, и курил. Надо было отвлечь его от обыска, и на этот случай у меня был готов маленький план. Времени было в обрез. Девушки-прислуги уже начали заниматься своими делами по дому. И мне тоже нельзя запаздывать. Офицера я хорошо знала, не раз передавала ему сигары, которые удавалось стащить у его высокого господина – фон Кубе.
– Господин офицер, подите скорее сюда, – дружески и даже несколько фамильярно окликнула я его.
– Что, фрейлен? – спросил он, подходя ко мне.
– Вы видите эти красивые цветы на клумбах? – спросила я улыбаясь.
– Да, да, – оживился он. – Очень красивые, но у нас в Германии цветы лучше. И солнце там по-иному светит.
– Выручайте меня, господин офицер, – проговорила я шепотом. – Я запоздала, а клумбу не полила. Полейте, пожалуйста, пока здесь никого нет, а я вас сигарой угощу. – И, достав из сумочку сигару, протянула ему: – Берите, берите, завтра я вам две дам, только полейте клумбу.
– Данке шон, данке шон, фрейлен, – бормотал он и обещал обязательно полить клумбу с цветами.
– Обыскивать будете? – спросила я, протягивая ему портфель.
– Найн, фрейлен, – отвечал он, пряча в карман френча сигару.
Я пробежала в дом.
Зашла в полуподвальное помещение – там была прачечная, и там же в двух комнатах проживали горничные. К счастью, сейчас их не было, и я, переведя дух, начала думать, куда мне спрятать мою маленькую ношу. «Спрятать-то не штука, но как потом взять? – мелькает в голове. – И в руках не проносишь – работать надо».
Решила оставить при себе. И вот мина прочно устроилась на груди, под моим платьем. Я надела фартук с нагрудником и пошла заниматься своими делами по дому.
А жизнь в особняке шла своим чередом. В девять часов генерал и дети, вся его семья – на ногах. Начинается завтрак.
Я выполняла свою обычную работу – убирала на этажах. Проходя мимо зеркала, взглянула на себя: ого! Такой бледной я еще не была. Как бы гаулейтер не обратил внимания на мою бледность. Достала платочек и повязала щеку, вроде зуб болит. Я часто жаловалась на зубную боль, была даже у немецкого зубного врача, который, не обнаружив «больного» зуба, начал сверлить здоровый, чтобы не ударить лицом в грязь перед сопровождавшим меня адъютантом генерала.
В половине одиннадцатого услышала шаги – это поднимался по ступенькам в свой рабочий кабинет фон Кубе. И вдруг мне почудилось, что мина стала особенно громко тикать. Но бежать уже было поздно. Гаулейтер поравнялся со мной, поздоровался. Он после того страшного разговора в кабинете стал со мною обходительнее и мягче. Я собралась с силами, поклонилась ему, улыбнулась. Он хотел уже пройти мимо, но потом приостановился и спрашивает:
– Что ты такая бледная сегодня?
– Зуб замучил, – отвечаю ему, – всю ночь болел. Видимо, удалять надо.
– О, зуб – это плохо, – проговорил фон Кубе и обратился к следовавшему за ним адъютанту: – Когда гросс Галина закончит уборку, отведете ее в госпиталь к немецкому зубному врачу.
Я уже несколько раз отпрашивалась у фон Кубе под видом зубной боли, когда необходимо было встречаться со своими. Но такого оборота дела я не предвидела. Это было тем более нежелательно, что сегодня дежурил адъютант Виленштейн, который дулся на меня за то, что я сказала ему однажды при фрау Ядвиге: «Женатый человек, а бегаете к русским девушкам на свидание». Другой адъютант гаулейтера Куфайль, более снисходительно относившийся ко мне, сегодня был выходным.
Я выбрала удобный момент и побежала к фрау Ядвиге, сказала ей, что Виленштейн должен меня сопровождать к врачу.
– Фрау Ядвига, – искренне волнуясь, говорила я, – скажите Виленштейну, что я не хочу с ним идти. Он зол на меня и ищет случая отомстить мне за то, что я, помните, при вас сказала: «Женатые, а ходите к русским девушкам». Скажите ему, фрау Ядвига, что я одна пойду или совсем не пойду.
Говорю, а сама за щеку держусь, повязку придерживаю. Ядвига отозвала адъютанта, остановилась с ним в коридоре и что-то ему сказала. Виленштейн подошел ко мне и злобно процедил сквозь зубы:
– Можешь отправляться одна, но если ты проговоришься генералу, что я тебя не сопровождал, пристрелю; только ради фрау Ядвиги иду на уступку.
Я опустила голову и тихо сказала:
– Господин Виленштейн, разве я вас выдам, вы добры ко мне.
Поблагодарила его и пошла заканчивать уборку. Гаулейтер ушел в свой комиссариат, а Ядвига собралась ехать за продуктами. Она каждую среду ездила. В помощь себе она всегда брала кляйн Галину и самого младшего из сыновей – Вилли. Два ее старших сына – Петер и Геральд – ушли в школу. Но на этот раз, когда машина уже была готова, Вилли закапризничал и заскулил:
– Не поеду.
Я ему говорю, что буду мыть полы, пыль вытирать, что он приедет в чистый дом, а он тянет свое: «Не поеду. Хочу остаться с тобой».
Вот тебе, думаю, конфетка на закуску. Порядком пришлось с ним повозиться, чтобы он согласился без слез ехать с матерью.
Дежурный офицер отправил фрау Ядвигу, а сам вернулся в дом, поднялся на третий этаж и встал в коридоре у телефона, который находился возле самых дверей спальни гаулейтера. А мне-то как раз в эти двери и нужно было войти.
Я уже приготовила мину, обернула ее в штанишки Вилли и стала выжидать. А время летит. Посмотрела на часы – уже одиннадцать. А в одиннадцать мы договорились с Марией Осиповой встретиться в сквере. Я опаздывала и от этого стала еще больше волноваться. Теперь задача моя состояла в том, чтобы отвлечь дежурного офицера от дверей. Я подошла к нему и спрашиваю:
– Господин офицер, вы и сегодня не завтракали?
Он вскинул на меня равнодушный взгляд и буркнул:
– Нет!
– Так чего же вы ждете, – говорю, – на кухне я для вас кофе приготовила, бутерброды и пирожки с мясом.
Он несколько оживился, но еще колебался. А я заранее договорилась с кухаркой, пообещав ей пять марок, чтобы сварила для него кофе.
– Идите на кухню, господин офицер, – говорю, – я попросила кухарку специально для вас кофе сварить. Какой кофе! Вы всегда так заняты, господин офицер, – говорю, – что совсем о себе забыли. Нельзя так! Если позвонят – я крикну вам.
– Данке, данке, – проворковал он и начал спускаться вниз по ступенькам.
Я быстро обошла все шесть комнат третьего этажа. В комнатах никого не оказалось. Зашла в спальню. В ней стояли две кровати. На ковре, у генеральской кровати, – овчарка Люмпе. Она всегда там лежала – ожидала прихода фон Кубе. Люмпе внимательно посмотрела на меня своими умными глазами, как бы спрашивая: «А тебе здесь что нужно?» – и вильнула хвостом. «Признала», – подумала я. Овчарка меня знала, никогда не лаяла на меня и даже часто принимала от меня лакомства. Сейчас я тоже дала ей кусочек сахара. Сахар Люмпе взяла из моей руки, но когда я хотела залезть под кровать, овчарка насторожилась и перестала хрустеть сахаром. Тогда я штанишками Вилли начала вытирать пол, и это привычное для овчарки движение не вызвало у нее никаких подозрений. Так я забралась под кровать. Отслонив холстяную обшивку, я оттянула пружину и положила между нею и рамой матраца мину. Проверила – крепко ли она сидит в своем новом гнезде. Убедившись, что все сделано как надо, я вылезла из-под кровати. Люмпе все же почуяла что-то недоброе. Начала беспокойно ходить по ковру. Хвостом вилять перестала, уши насторожила. Я дала ей еще кусочек сахара, она его взяла, но очень неохотно. Приговаривая: «Люмпе, хороший Люмпе», я медленно вышла из спальной комнаты и стала вытирать пыль и поправлять ковровые дорожки в коридоре.
Дежурный офицер, снова занявший свое место у телефона, помахал мне рукой и послал воздушный поцелуй. Я погрозила ему пальцем и сказала, что никто не звонил.
Посмотрела на часы – время поджимает. Меня ведь уже давно ждут Мария и Валентина. Надо торопиться!
Я сняла со щеки повязку, взяла свою сумочку, становившуюся уже исторической (кстати, эта сумочка теперь в Музее истории Великой Отечественной войны в Минске), портфель со своим бельем и вышла из особняка.
Шла я спокойным медленным шагом и, лишь увидев Марию Осипову в сквере, бросилась бегом к ней навстречу.
– Все в порядке, Мария! – проговорила я, переводя дыхание.
Тут же к нам подбежала Валентина, отпросившаяся у своего шефа. Она еще издали, не удержавшись, спросила:
– Как?
Я подняла большой палец.
– Ой, Галка, какая же ты молодец! – бросаясь мне на шею, проговорила Валя.
– Поверишь ли, – вполголоса сказала Мария, – как ушла от тебя вчера, вот настолечко глаз не сомкнула. Все о тебе думала.
Мы прошли сквер, вышли на улицу и свернули за угол. Там нас ждала полуторка замечательного подпольщика Коли Фурца. Он помог нам взобраться в открытый кузов машины, сел в кабину и включил мотор. Машина тронулась.
Немного проехав переулками и улицами, мы выехали из города и влились в общий поток машин, мчавшихся по Минскому шоссе.
Глава восьмая
ЧЕРНЫЕ ФЛАГИ НАД РЕЙХСТАГОМ
Небольшая затерявшаяся в белорусских лесах деревня Янушковичи жила своей напряженно-беспокойной повседневной жизнью. Деревня была пристанищем для многих партизан, базой их короткого отдыха после боевых операций, утомительных бросков и походов, после ночных стычек с оккупантами.
В Янушковичах был оперативный штаб бригады Димы – отсюда уходили на боевые задания народные мстители, здесь встречали возвращавшихся героев и первыми узнавали о новостях. В самые трудные дни оккупации жители деревни не оставляли своего основного занятия – они сеяли хлеб, сажали бульбу, ухаживали за скотом. Весенний сев в сорок третьем году они провели под лозунгом: «Весь урожай будет наш!» Кто первым выдвинул этот лозунг, трудно сказать, но теперь все сходятся на том, что родился он в голове комиссара бригады Хатагова.
Сеять, выращивать и убирать урожай часто приходилось под пулями врага. Деревня не один раз побывала в руках у немцев, но все же закрепились в ней партизаны.
Когда эхо Сталинградской битвы по всему миру прокатилось предвестником гибели гитлеровского режима, в Янушковичах тоже все приободрились и повеселели. Появилась надежда на скорое избавление от немецко-фашистских захватчиков, активизировалась борьба партизан, и отряды стали пополняться новыми людьми.
В нескольких километрах от Янушковичей расположились две деревушки – одна Рудня, а другая, чуть подальше, – Кременцы. В Кременцах была главная база. Там были блиндажи главного штаба бригады Димы, работала рация, велась двусторонняя связь с Москвой.
И в Рудне, и в Кременцах, так же как в Янушковичах, в этот теплый сентябрьский день шла своя будничная жизнь.
И все же какое-то дуновение тревоги, едва уловимое беспокойство словно носилось в воздухе вместе с тончайшими нитями «бабьего лета». И тревога эта была необычная. Ее можно было бы сравнить с чувством людей, смотрящих на выпрыгнувшего из самолета парашютиста, у которого еще не раскрылся парашют. И хотя все знают, что он раскроется, но следят за ним с тревогой.
Из Кременцов в Янушковичи прибыл командир бригады Николай Федоров и комиссар Харитон Хатагов. Они, конечно, по горло были заняты своими делами: разработкой оперативных планов, но дела эти невольно переместились на второй план, и всеми их мыслями полностью завладело только одно чувство – ожидание.
Командир и комиссар, как всегда, разместились в двух комнатах хаты Вербицких, достали топографические карты, сводки, донесения и занялись каждый своим делом.
Но как только кто-либо из них начинал вникать в детали оперативных планов и заданий, вдруг почему-то откидывался на спинку стула, сосредоточенно уходил куда-то внутрь самого себя, потом вскакивал и шел в соседнюю комнату. Вот и сейчас всегда спокойный Хатагов зашел к Федорову будто бы по делу. Федоров точно знал, что срочного дела у Хатагова вовсе нет, но повернулся, сидя на стуле, к нему лицом и ждал, что тот скажет.
– Ч-черт, – проговорил Хатагов, – устал я, что ли. Сижу и ни одной толковой мысли в голове.
– Да и у меня сегодня голова как чурбан, хоть топором руби, – ответил Федоров.
– Я, Николай, думал, не назначить ли нам командиром группы разведчиков Ивана Плешкова?
– Плешкова? – переспросил командир. – Что ж, он по всем данным подходящий парень. Правда, время еще терпит.
– Терпит, конечно. Но я боевое задание для него разработал, специально для него, – подчеркнул Хатагов. – Он местность знает, и с людьми у него крепкие связи.
– Иван по всем линиям подходит. Я до сих пор помню, как он тогда, в лесу, с Похлебаевым-то, беду учуял. Ведь черт какой, – говорил Федоров. – Если бы я тогда к его словам прислушался, у нас бы и лошади целы были, и немцев мы обвели бы вокруг пальца.
Федоров чувствовал себя несколько виноватым в гибели лошадей и уже второй раз счел нужным сказать об этом Хатагову, чтобы тот не думал, что он, Федоров, не умеет анализировать своих поступков и давать им оценку. Хатагов же не любил копаться в неудачах, он считал, что боевые ситуации дважды не повторяются, и следил лишь за тем, чтобы в новых условиях не сделать старой ошибки. Кроме того, он, как настоящий боевой друг, старался отвлекать друзей от мыслей о промахах, которые нельзя было исправить.
– Ты же, дорогой мой, – сказал он Федорову, – хорошо знаешь, что в гибели наших лошадей, во-первых, виноваты немцы, а во-вторых, если бы ты тогда не метнул в эсэсовцев спаренные гранаты, то мы вряд ли сейчас беседовали с тобой.
Николай Федоров улыбнулся чему-то далекому. Ему было очень лестно услышать от Хатагова оценку своего поступка в той стычке с эсэсовцами и узнать, что Хатагов считает его действие решающим в исходе того боя.
– Да, немцы, конечно, виноваты, но до сих пор не пойму, как они выследили место встречи, как им удалось без единого выстрела снять наших дозорных.
– А ты веришь, Коля, и я думаю над этим вопросом, – сказал Хатагов. – Не просочился ли какой-нибудь шпион к нам? Очень серьезно думаю…
Хатагов уходил к себе в комнату, углублялся в дела и снова отвлекался. Потом к нему, в который уже раз, приходил Федоров, и разговор продолжался в том же духе. Хотя оба они великолепно понимали, что главное сейчас не в тех вопросах, которые они обсуждали, а совсем в другом. Они понимали настроение друг друга и при каждой новой такой встрече лукаво, как заговорщики, улыбались.
– А знаешь, что я придумал? – сказал при очередном «заходе» в комнату Хатагова Федоров. – Я подумал, что правильнее всего назначить Плешкова твоим адъютантом.
– И на эту должность он подойдет, – улыбнулся ничему не удивлявшийся Хатагов. – Мы ведь с ним пуд соли съели.
– И привык он к тебе, и парень грамотный. Хорошим помощником будет.
– Согласен! Без оговорок согласен!
– Ну, значит, и добро, – проговорил Федоров, уходя к себе.
А через несколько минут Хатагов был уже у него, и беседа продолжалась. Вдруг Хатагов спросил:
– Скажи, командир, посты мы правильно расставили?
– Заслоны, посты, охрана – сомнений не вызывают, – ответил Федоров. – А что?
– Да вроде бы пора им уже показаться.
– Их уже наверняка Плешков под свою опеку взял, – ответил Федоров и, взяв Хатагова под руку, предложил пройтись по деревне: – Ну их к черту, эти дела, голова распухла.
То ли их настроение передалось другим, то ли люди сами по себе вдруг обеспокоились – неизвестно. Но смутное предчувствие чего-то необычайного охватило всех.
Петр Емельянович Вербицкий и жена его Фекла Андреевна не находили себе места. Двое их сыновей были на фронте, в рядах Красной Армии, но не о них сейчас думала пожилая супружеская пара. Петр Емельянович не любил долго ждать. И в памятный тот день, когда у них в погребе мину для фон Кубе испытывали, он не стал дожидаться, пока механизм сработает, – уехал. И теперь вдруг пошел на рыбалку. А Фекла Андреевна ходила по дому, останавливалась перед иконой богоматери и, крестясь, шептала: «Господи, царица небесная, пусть свершится твой правый суд над извергом!» А потом подходила к деревянной кровати, на которой спала Мария. Осипова, когда бывала у них, и долго смотрела на подушку, на одеяло. Фекла Андреевна всей своей душой полюбила Марию, полюбила, как родную дочь, и вечно тревожилась о ней. С какой заботой помогала она укладывать в корзину яйца, кулечки с мукой, грибы, когда отправлялась Мария в свой страшный путь с двумя минами. Фекла Андреевна и бруснику тогда достала, и крупы у соседки на соль выменяла, и грибов в лесу насбирала, а перед дорогой поцеловала Марию и осенила ее крестным знамением.
Как ни медленно тянулось время, а день закончился. Потемнело кругом, и над Янушкевичами загорелись яркие осенние звезды. Где-то робко скрипнула гармонь. Потом смелее и увереннее зазвучали ее лады, и вскоре полилась в вечерних сумерках нежная мелодия белорусской песни. Она брала за сердце, проникала в самые глубокие уголки души и, словно окунувшись в живительную влагу, выплескивалась наружу грустными, проникновенными словами. В этих словах было все – и радость, и горе, и любовь. Да, неиссякаема вера в свой народ, в бессмертие своей любимой родины. Постепенно печальные звуки, отдаляясь, таяли, а им на смену приходили новые, вызывавшие другие чувства. Когда же гармонист перешел на мелодию самой любимой в бригаде Димы песни, казалось, сами Янушковичи подхватили четкие ритмы:
По военной дороге
Шел в борьбе и тревоге
Боевой восемнадцатый год…
Хатагов и Федоров вслушивались в слова песни, а потом и сами стали тихонько подтягивать:
Были сборы не долги,
От Кубани и Волги
Мы коней подымали в поход…
– Это хлопцы из группы Трошкова поют, – сказал Хатагов. – По голосам узнаю.
– Они от обеда откажутся, а песню споют. Я их знаю, – подтвердил командир.
Когда Хатагов и Федоров вошли в дом и увидели бодрствовавшую Феклу Андреевну, кто-то из них сказал:
– Что же вы спать не ложитесь?
– Рада бы заснуть, – отвечала она, – да сон от меня бежит.
…Во втором часу ночи по сонной деревне гулко простучали копыта, и у дома Вербицких спешился всадник. Это был командир группы, охранявший оперативный штаб и всю деревню Янушковичи, – Петр Трошков. Он быстро вошел в дом.
– Прибыли! Поздравляю вас! – крикнул он и бросился в раскрытые объятия комиссара и командира.
– Поздравляю! – повторил он еще раз, обнимая прослезившуюся Феклу Андреевну.
Поздравлять командира и комиссара действительно было с чем. Мария Осипова и сестры Мазаник справились с боевым заданием. Они сделали все для того, чтобы приговор народа над фон Кубе был приведен в исполнение.
И вот исполнители приговора – Мария и Галя, а с ними и Валентина – в объятиях Федорова и Хатагова.
– Так вот вы какая, Галя! – говорил Хатагов, глядя на Елену Мазаник. – Вот вы какая!
– Харитон Александрович, – плача от радости, прижималась к его широкой груди Валентина, – а где мои дети?
– Здесь твои дети, спят… все здоровы, – отвечал за него Николай Федоров.
– Фекла Андреевна накормила твоих детей, дала им парного молока, – говорил Хатагов, – они и заснули… Сейчас увидишь их… сейчас…
– Ой, спасибо вам, – обняла Валя Феклу Андреевну, – спасибо! Идемте же к ним, хоть на спящих погляжу.
– Пойдем, Валентина Григорьевна, – отвечала та, – посмотришь… Да и сама небось намучилась в дороге-то. Постой, дай-ка я еще разок погляжу на Машу-то. Господи, царица небесная! Как с креста сняли…
Мария Осипова заметно сдерживала свои чувства, хотя радость так и рвалась из ее глаз.
– Как в дороге, – спрашивал Федоров, – никто не беспокоил?
– Нет, – отвечала Мария Борисовна, – нас из рук в руки передавали.
– Ну, Елена Григорьевна, наша дорогая Галя, признавайся, страху набралась? – говорил Федоров.
– Страху-то набралась, товарищ командир, но по другому поводу – все боялась, что гестапо раньше времени схватит.
– А разве подозревали? – спросил командир.
– Да, секретное подслушивание в комнате устроили. Я-то не знаю, Похлебаев разведал и предупредил. А то бы в ловушку по-глупому угодила, – отвечала Елена.
– Смотрю на тебя, Галя, – сказал Хатагов, – и говорю: молодец! Миллион раз молодец!
Мария Борисовна вспоминала, как несла мины, как обыскивали ее полицаи. Не забыла упомянуть и о газете «Известия», которую держала в руке во время обыска.
Хатагов слушал, иногда покачивал головой, а потом встал, подошел к Осиповой, обнял и трижды крепко поцеловал эту мужественную женщину. «Детей потеряла в Минске, вся душа ее горем залита, а с какой самоотверженностью работает в бригаде», – подумал он.
– Фекла Андреевна! – вдруг окликнул хозяйку Федоров. – Что же мы за люди такие? Гости-то наши голодные все, а мы их словами кормим.
– У меня стол накрыт, – отвечала хозяйка. – Жду да кланяюсь, пожалуйте, дорогие, хлеб-соль вам.
– Вот это другой разговор, – оживился Федоров, – поешьте и без разговоров – в постель! Спать!
– Нет! Возражаю! – проговорил Хатагов. – В Янушковичах хотя и спокойно пока, а все же надежнее будет в Рудне. Здесь дорога – могут и каратели пожаловать.
– Это верно! – согласился Федоров. – Ну, тогда короткий привал – и айда в глубь леса.
– Совсем другое дело, – оживился Хатагов и обратился к Ивану Плешкову, который сопровождал героинь: – Заседлай лошадей, дружище, для нас и подготовь подводу женщинам и детям!
– Есть подготовить лошадей! – отчеканил Плешков и вышел из дому.
Фекла Андреевна радовалась так, словно двое ее сыновей вернулись домой с фронта. Она нет-нет да и подойдет к Осиповой, шепотом спросит:
– Маша, скажи, а бомба-то взорвалась?
И Мария ей тоже на ухо:
– Командир приказал нигде ни слова об этом. Но, кажется, да!
Фекла Андреевна отходила и, останавливаясь перед иконой богоматери, крестилась, шепча: «Благодарю тя, Христе боже наш, что Маша живая домой вернулась». Сестры – Елена и Валентина – смотрели на маленькую, щупленькую фигурку хозяйки, переговаривались и ели отварную картошку с молоком.
– По коням! – подал команду Хатагов, когда лошади были поданы.
Перед рассветом отважные женщины, а с ними дети и бабушка в сопровождении взвода партизан во главе с комиссаром въехали в деревню Рудня. Разместив женщин и детей в своей комиссарской хате, Хатагов выставил вокруг деревни усиленную охрану и приказал коменданту базы Грищенко:
– Иван Афанасьевич! Пусть поспят вволю. Ничего не жалеть для них! Заслужили!
– Видать, заслужили, – отвечал комендант, – коли в комиссарской хате с почетом устроились.
Когда Елена услышала мерное дыхание сестры, она едва слышно прошептала: «Молодец Валя». Мария, которая, несмотря на смертельную усталость, никак не могла заснуть, тихо спросила:
– Ты не спишь, Галя?
– Нет. Спать хочу, а сна нету. Мысль сверлит и сверлит: «А вдруг не получилось?» – прошептала Елена в ответ.
– И я об этом же думаю, – говорила Мария. – Вечером гаулейтер должен был выступать на сборище молодчиков. Мог задержаться.
– Вряд ли. Он всегда был точен.
– Ты сказала «был»? – заметила Осипова.
– Правда? Хорошо бы. Я по дороге сюда, – шептала Елена, – вздремнула. И в полусне видела черные флаги над рейхстагом. Все – в черном, и Ядвига плачет… А слезы у нее, как капли нефти, падают на пол и черные пятна оставляют…
Так, переговариваясь, они и заснули.
Утром Елена и Мария встали раньше всех и, выйдя из хаты, разговаривали между собою. Вдруг они услышали лошадиный топот, и перед ними, как из-под земли, выросли два всадника. Один из них был опоясан пулеметной лентой, автомат висел за плечом, а у другого на поясе были две гранаты и в кобуре покоился маузер. Вид у всадников был такой, будто они возвращаются с ночного задания. Увидев двух женщин, они приветливо поздоровались.
– Комиссар дома? – спросил один из всадников.
– Нету, – отвечала Мария.
– Жаль, – сказал другой, – ну, бывайте здоровы!
И тронул коня.
Второй тоже хотел ехать, но попридержал лошадь и громко сказал:
– Слыхали, девушки, Кубе кокнули!
– Как? – вырвалось у Елены и Марии одновременно.
– Очень просто, – отвечал всадник, трогая коня, – мину подложили в спальню.
– Да подождите же, кто подложил? – вскрикнула радостно Осипова.
– Слыхать, вроде женщина… и сама погибла, бедняжка, – проговорил всадник, отпуская удила и давая волю своему коню.
Всего лишь секунду стояли растерянно женщины. Потом Осипова обняла Елену:
– Галя, ты помоложе. Беги вон в ту крайнюю хату, скажи комиссару! Скорей!
Мазаник вихрем понеслась к Хатагову. Мария видела, как он выбежал из дверей, вскочил на стоявшую у хаты лошадь и помчался вслед за всадниками. Выехав за село, дал автоматную очередь, чтобы остановить их.
Вернулся Хатагов радостный и возбужденный.
– Правда, дорогие мои героини, правда! Это были мои друзья из соседнего отряда, – говорил он, спешиваясь.
С этими словами Хатагов поднял дуло автомата в небо и дал несколько очередей.
– Это вам салютует народ! – крикнул он.
День в партизанском крае начинался с самых хороших боевых новостей: «Кубе кокнули!», «Фон Кубе взорван!», «Подлюге по заслуге!», «Вильгельму фон Кубе – крышка!», «Кубе душу черту отдал!» Эта весть быстрее ветра облетела партизанские отряды. В хаты, блиндажи и землянки по невидимым каналам просачивались более или менее точные подробности свершения казни над палачом белорусского народа. Вечером об убийстве партизанами рейхскомиссара, гитлеровского наместника в Белоруссии фон Кубе сообщило радио Москвы.
