Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Глава шестая
ТАЙНЫМИ ТРОПАМИ

Ночное небо над лесом было чистым. Крупные звезды, казалось, горели на иглах высоких сосен. Легкий ветерок, пробегавший временами по верхушкам деревьев, шептался с ветвями, словно хотел поведать им что-то таинственное и сокровенное.

Всадники, ехавшие молча, часто поглядывали по сторонам, прислушивались к лесным шорохам и настороженно смотрели на тревожную дорогу. А дорога петляла по лесу, огибала озерки, заболоченные места и бежала дальше в темневший молодой лесок, рассекая его на две части, затем взбиралась на холм и, перевалив через него, уходила в небольшое поле, по другую сторону которого высилась стена могучего бора. В этом бору дорога и пропадала. Правда, потом она снова появлялась, но уже на опушке другого леса, подходившего сплошным массивом чуть ли не к самому Минску. Там она, словно устье реки, разветвлялась, вливаясь в широкую грейдерную дорогу, тянувшуюся целых двенадцать километров к своей асфальтированной сестре, входившей широкой магистралью прямо в Минск.

Магистраль усиленно охранялась военными патрулями, а лес по ее обеим сторонам постоянно прочесывался эсэсовскими войсками и полицаями, а также солдатами минского гарнизона.

Приняв все предосторожности ночного передвижения, всадники ехали шагом по проселочной дороге. Иногда они останавливались, прислушиваясь, советовались и продолжали путь. Их было пятеро – четверо мужчин и одна женщина. Когда они выехали из молодого леса и перед ними открылось поле, они задержались. Начали советоваться. Кто-то предложил объехать открытое место лесом, сделать небольшой крюк и выехать на дорогу по ту сторону поля, в бору. Но другие, ссылаясь на сигналы разведчиков, утверждали, что можно ехать дальше не сворачивая.

Поехали прямо.

При въезде в бор все услышали, как дважды прокричала сова. Остановились. Прислушались – крик не повторился, лишь отозвался в бору каким-то частым эхом. Тронулись дальше.

Им предстояло выехать с проселка на грейдер, проехать по правой стороне грейдера, охраняемого партизанами, на девятом километре свернуть в лес, выйти к небольшому озеру, обогнуть его и остановиться на северном берегу, неподалеку от места условленной встречи.

Всадники знали, что идут на невероятный риск. Если их обнаружат фашистские патрули, да еще если им станет известно, кто такие эти всадники, – гитлеровцы бросят все свои силы, чтобы захватить их живыми, на худой конец ранеными. Знали всадники и то, что живыми они не сдадутся.

Жизнь партизанского разведчика и диверсанта всегда висит на волоске. Где рвутся мины и свистят пули, где расставлены вражеские ловушки и эсэсовские засады, там, где судьбу человека решает только один вопрос: кто – кого? – там нет места колебаниям и трусости. Там – риск, на который надо идти, потому что без него немыслим успех.

Всадники благополучно преодолели главную часть пути, свернули, как было предписано разведчиками, на девятом километре с грейдера в лес, объехали небольшое озеро и остановились на северном берегу.

Спешившись, они сняли с себя автоматы, прислонив их к стволу старого дуба, поправили висевшие на поясах гранаты и сели на выдававшиеся из земли корни.

* * *

Когда гитлеровский офицер разведки Ганс Теслер, служивший в комиссариате у фон Кубе, позвонил директору минского кинотеатра Николаю Похлебаеву, была суббота.

Офицер был из тех «тыловых крыс» гитлеровской армии, который строил военную карьеру на крикливом афишировании своей преданности фюреру и рейхскомиссару фон Кубе. Его тайно многие ненавидели в комиссариате, но побаивались, потому что его часто вызывал гаулейтер к себе в кабинет и, заперев изнутри дверь, подолгу разговаривал с ним.

Ганс Теслер был молод, энергичен и весел. Страстное увлечение охотой сдружило его с директором кинотеатра Николаем Похлебаевым, не менее ярым охотником, чем Ганс. Кроме того, через Николая Похлебаева он собирал некоторые важные сведения о действиях партизан и подпольщиков.

Субботними вечерами или воскресными днями по утрам, опоясанные патронташами, с охотничьими сумками на поясах, с двустволками за плечами, друзья отправлялись на охоту.

Возвращались они, как правило, обвешанные зайцами, дикими, а нередко и домашними утками, словом, всякой мелкой живностью, которою богаты леса, поля и крестьянские дворы на белорусской земле.

Сослуживцам Ганс Теслер рассказывал забавные, а порой и страшные истории, случавшиеся с ними в лесу. В эти охотничьи рассказы зачастую вплетались перестрелки со страшными бородатыми русскими партизанами. Сослуживцы охали, ахали, восторгались храбростью Ганса Теслера, хотя и не верили в добрую половину его рассказов. Они верили только в то, что видели: что Ганс Теслер выезжал из города на мотоцикле, сидел всегда в коляске, а управлял мотоциклом директор кинотеатра. Что с Гансом Теслером приключалось в лесу – никто не видел.

О том же, что у лесничего была хорошенькая молодая дочь Лиля, сослуживцы не знали… Об этом знали только два человека – друг Ганса Эдуард Штраух и директор минского кинотеатра.

Когда Николай Похлебаев снял трубку и услышал хорошо знакомый голос Ганса Теслера, он ответил, что «уже готов». И вскоре мотоцикл с двумя охотниками катил по асфальтированному шоссе в сторону соснового бора. Патруль на дорогах четко отдавал честь немецкому офицеру, гордо сидевшему в коляске.

Солнечные лучи еще не потухли на вершинах высоких сосен, а мотоцикл уже подруливал к усадьбе лесничего, и «хозяин леса», высокий и крепкий человек лет шестидесяти, стоял у калитки, приветствуя прибывших дорогих гостей. Он знал – гости привезли с собой и продукты, и вино. А судя по сизому носу Тихона Федоровича, «хозяина леса», как он себя сам называл, он с давних лет находится в весьма крепкой дружбе со спиртными напитками. Дочка лесничего, выбежавшая из дома, радостно вскрикивала и прыгала, выкладывая из коляски мотоцикла свертки, пакеты и бутылки. Одна только старуха – жена лесничего – молчаливо возилась в доме у плиты. Но более всего радовалась прибытию гостей овчарка Альма, звякавшая цепью возле своей огромной будки. Еще трехмесячным щенком подарили ее Похлебаеву, и он выкормил щенка. Будучи одиноким человеком, Похлебаев относился к собаке как к самому близкому своему другу, приносил ей еду и разные лакомства, обучал Альму, как он говорил, «охотничьему ремеслу». Она стала верным стражем дома и яростным телохранителем хозяина, таким яростным, что однажды бросилась на Ганса, хлопнувшего дружески по плечу Похлебаева. Ганс остался цел только потому, что Николай был рядом.

После нескольких таких «проявлений любви» к Похлебаеву, он передал Альму лесничему, который и стал ее вторым хозяином.

– Знатца, с прибытием вас, – проговорил лесничий, – добро пожаловать.

– Польшая спасипа! – произнес Ганс Теслер, демонстрируя свои успехи в изучении русского языка, тряся при этом крепкую, как кирпич, ладонь лесничего.

Похлебаев тоже поздоровался с лесничим и с его дочерью. Легкий плащ повесил на торчавший в косяке гвоздь и прошел в дом. Слегка поклонился старухе.

– Ну, как, хозяин, не заглядывают к тебе больше бандиты? Помнят небось, какую мы им с Гансом взбучку дали?

– Бог милует. Теперь про энтих душегубов, бандитов всяких, и не слыхать.

Похлебаев перевел Гансу свой вопрос и ответ лесничего. Теслер выпрямился.

– Немецкая армия, – Ганс ткнул себя пальцем в грудь, – здесь. Значит – все кругом будет спокойно. Партизаны боятся одного духа немецкого солдата! Нас все боятся!

Похлебаев точно перевел слова офицера лесничему. Тот поклонился висевшим в углу иконам и перекрестился:

– Сущая правда, святая правда, господин офицер…

В доме пахло щекочущими запахами жареной и тушеной снеди, рассолом, какими-то пряностями, печеным хлебом, словом, целой гаммой запахов, предвещавших вкусный ужин.

Поговорив с лесничим, охотники сказали, что пойдут в лес поразмяться и побродить, пока еще не совсем стемнело. Похлебаев подошел к будке, отвязал Альму, и та, радуясь свободе, приезду хозяина, побежала впереди, оглашая лес лаем.

Была пора самой ранней белорусской осени, когда устоявшаяся ясная погода держится долго и прозрачно-синий воздух вливается в грудь, как живительный эликсир. Наступивший сентябрь еще раздумывал, стоит ли ему холодными ветрами и свинцовыми тучами разрушать величественную красоту золотеющего леса.

В эту пору на белорусских озерах много всякой перелетной птицы, и охотники всегда возвращаются домой, победоносно неся привязанных к широким поясам неосторожных пернатых, которым никогда уже не взлететь в небесную синеву.

Ганс Теслер и Похлебаев бродили по лесу больше часа, держа наготове двустволки, заряженные мелкой дробью. Они уже подходили к камышам, где, как уверял Ганс, села целая стая диких уток, но в это самое время раздался чей-то длинный и пронзительный свист. Ганс остановился, потом подошел к Похлебаеву и сказал, что устал и хочет есть, что уже темно, и предложил вернуться в лесничество.

Когда они вошли в дом, стол уже был накрыт белой скатертью и все ждали гостей. Гости и хозяева шумно пили и много ели, веселились, захмелевший «хозяин леса» часто предлагал выпить за здоровье немецкого офицера Ганса Теслера, за счастье, за победу. Ганс провозглашал здравицы в честь дочери лесничего. Упившись окончательно, «хозяин леса» встал из-за стола, покачнулся…

– Спасибо… дор…рогие гости… – бормотал он, – спасибо. Ты, старуха, постели гостям постели… а я – спать…

– Гуте нахт, гуте нахт, – не глядя на старика, говорил Ганс Теслер, обнимая сидевшую рядом с ним дочь лесничего.

На пороге лесник споткнулся и ухватился двумя руками за дверной косяк. Дальше самостоятельно он идти не мог.

Похлебаев быстро встал из-за стола, подошел к нему, взял под руку и помог старику добраться до постели, стоявшей в другой комнате. «Хозяин леса» с кряхтеньем, скрипя кроватью, улегся спать. Похлебаев вернулся к столу и сказал Гансу:

– Ну, дружище, постель вам готова, а я пойду спать на сеновал.

– Гут, гут… – ответил немец, глядя на него посоловевшими глазами.

Похлебаев вышел из дома, посмотрел на звездное небо, прислушался.

Около будки звякнула цепью Альма. Похлебаев подошел к ней, погладил и дал жирную кость, которую Альма, обнюхав, осторожно взяла в свою клыкастую пасть. Потом легла, зажала кость передними лапами и начала грызть.

Николай постоял еще несколько минут, еще раз посмотрел на небо, прислушался к тишине леса и медленно пошел к калитке.

В лесу стояла такая тишина, что слышно было, как звенит летящий над головой комар, как где-то на верхушках деревьев переговариваются на своем языке не то ночные зверьки, не то птицы. Одинокие звезды светились над лесом, струя свой бледный свет сквозь густые ветви. В таком бору очень трудно идти бесшумно – то ветка хрустнет под ногой, то невзначай зацепишься за кочку, то приходится руками раздвигать ветки кустарника и продираться сквозь него.

Человеку, не знающему здешних мест, можно ориентироваться только по компасу, иначе зайдешь в такие дебри, что без помощи знающих людей никогда из них не выберешься.

Похлебаев медленно, но уверенно двигался вперед, думая о предстоящей встрече. Какою она будет? Он ведь не знает ни Федорова, ни Хатагова. Только слышал о них, что это люди необыкновенной силы воли, смелые, ловкие, умные и неуловимые.

* * *

А тем временем на северном берегу небольшого лесного озера расположились командир бригады Димы Федоров, комиссар той же бригады и командир группы подрывников и диверсантов Хатагов, Иван Плешков, Сергей – адъютант Федорова и Мария Борисовна Осипова. Лошадей пустили пастись на небольшую полянку, которая вплотную подходила к песчаному берегу на южной стороне озера. Иван Плешков стреножил их и, осмотрев местность, решил, что для партизанской сходки место выбрано хорошо. Слева оно защищено озером и вытекающим из него заболоченным ручьем, сзади сплошная стена старого леса, через который легко не продерешься, справа – тоже заболоченная, хотя и проходимая, кочковатая полоска земли, поросшая молодым кустарником.

Проведя такую рекогносцировку местности, Плешков подошел к Хатагову и Федорову, которые, стоя у ствола причудливо ветвистого старого дуба, беседовали с Марией Осиповой.

– Дядя Ваня, – обратился он к Хатагову, – вроде все в порядке, но надо бы принять меры предосторожности.

– А ты думаешь, что мы ушами хлопали и постов не выставили… – ответил ему Федоров.

– Виноват, товарищ командир, – ответил бойко, но несколько смущенно Плешков, – я посоветоваться хотел…

– Ладно, – сказал ему Федоров, – погуляй, мы тебя позовем.

Хатагов подождал, пока отдалился Плешков, и заметил:

– Видишь ли, если Плешков подошел, значит, он что-то важное приметил. Я его знаю – никогда попусту к командиру не подойдет.

– Я же ничего не сказал обидного, – оправдывался Федоров, – но пусть не думает, что он один умный и больше всех знает. Я же расставил посты.

– Я совсем не об этом, – ответил командиру Хатагов.

– Ну, ладно, сейчас узнаем, чего он хочет. – И Федоров окликнул Плешкова.

Федоров, возглавлявший бригаду Димы, был храбрейшим партизаном. О его смелости и дерзких налетах ходили легенды. Но решительный и смелый разведчик, он был не всегда чутким и тактичным человеком. Вежливость он считал излишней церемонией в суровых условиях борьбы с немцами и был абсолютно уверен, что такт между своими людьми мешает делу. «Какой такт в приказе? – любил говорить он. – Выполняй – и все!»

Его вспыльчивость и горячность иногда обижала людей, которые не знали, что он по сути своей был замечательным человеком и товарищем.

Хатагов хорошо знал эти свойства характера своего командира и поэтому принял твердое решение – ехать вместе с ним на ответственную встречу с Николаем Похлебаевым. Мало ли что… Федоров сначала не хотел оставлять бригаду без командира и комиссара, но потом убедился, что ехать им лучше вместе.

Иван Плешков подошел и не стал ждать вопроса, а спросил сам:

– Может быть, лошадей с полянки в лес загнать и поближе к нам? Уж больно на виду они там.

– Это все, что ты хотел сказать? – спросил Федоров.

– Не все, товарищ командир. Нам с Сергеем выдвинуться бы поближе к дороге.

– К дороге выдвигайтесь, а кони пусть пасутся, – сказал ему Федоров. – Так, что ли, комиссар?

Хатагов кивнул.

– Ночью здесь мы хозяева. Немцы сюда и носа не покажут, – сказал Федоров, обращаясь к Плешкову.

– Мы хозяева, – это верно, – проговорил Хатагов. – Но у меня из ушей не выходит странный крик совы… когда поле переезжали…

– Точно, – подхватил Плешков, – и крик-то был ненатуральный…

– Ладно, действуй, Иван, – сказал Федоров, – у нас ведь и посты есть.

Плешков взял с собою Сергея, они прошли мимо лошадей и направились к дороге.

Каждый машинально проверил, при нем ли оружие.

Федоров, Хатагов и Мария Осипова закончили беседу, и каждый ушел в свои мысли.

Партизанских руководителей в этот бор привело секретное донесение глубокой разведки о намечавшемся приезде Адольфа Гитлера в Минск. Требовалась организация определенных сил, чтобы «достойно, по-партизански», встретить фюрера немецких фашистов. А заодно – прикончить и его ставленника – фон Кубе.

Хатагов и Федоров никогда не встречались с Николаем Похлебаевым. «Каков он?» – думал Хатагов. Он знал, что Похлебаев был политработником Красной Армии, был ранен, попал в окружение, потом в фашистский лагерь, из которого его, полуживого, выкупили подпольщики. А когда он окреп, начал работать, проявил отличные технические знания, «понадобился» оккупантам, и они его взяли на работу. У них он «продвинулся», познакомился с офицерами, знание немецкого языка позволило ему подняться еще выше и занять пост директора кинотеатра. Подпольный центр Минска руководил его продвижением и корректировал всю его деятельность. Знал Хатагов и о том, что Похлебаева не выдала под пытками гестаповцев Софья Лещинская, которая снабжала партизан взрывчаткой, немецким оружием, батареями для рации, медикаментами. От нее штаб ежедневно получал секретные сведения о движении поездов на участке Орша – Гомель. «Какая славная, преданная родине девушка! – думал Хатагов. – Никого не выдала, никого не назвала. Ее стойкость не сломили гестаповцы. Они пытали ее, повредили позвоночник, перебили ребра и бросили в лагерь смерти. А Леночка Курейко, – изящная, красивая, мечтавшая быть учительницей, – вспоминал Хатагов, – какая сила воли в ней оказалась, какая гордость и мужество. Это же Лену Курейко рассвирепевший комендант Айзер приказал раздеть догола и затравить овчарками. Но она не проронила ни одного слова. Она молчала – ни крика, ни стона. Она только закрыла лицо руками, когда овчарки начали рвать ее тело. Снять бы шапки всем народом и почтить память этих героев».

«В этой диверсии, – думал Федоров, – нападении на Гитлера и Кубе, без Похлебаева не обойдешься. Кинотеатр – это как раз то место, где они планируют встречу. Там будет и фюрер, и фон Кубе, и другие высокие чины. От такого удара весь третий рейх затрясся бы».

Мария Осипова поглядывала на часы и думала о том, что всегда точный Николай Похлебаев должен быть уже на условленном месте.

Снова к ним подошел Иван Плешков.

– Товарищ командир! – обратился он к Федорову. – В стороне грейдера мы с Сергеем слышали шум мотора.

– Что решили? – спросил Федоров.

– Я решил, товарищ командир, доложить об этом, а Сергея послал разведать, не в нашу ли сторону гости.

– Правильно решил, Иван, – одобрил его действия Федоров. – Сейчас пойдешь на «почтовый ящик» с Марией Борисовной, встретитесь с Похлебаевым и вернетесь сюда. Потом станешь в дозор.

Мария Борисовна подошла к Плешкову, взяла его под руку, и они скрылись в темноте.

Минут через десять они вернулись втроем. Хатагов без труда догадался, что чернявый, крепкий человек, одетый в спортивный комбинезон, и есть Николай Похлебаев. Рослый, круглолицый, подпоясанный патронташем, с двустволкой в левой руке, Похлебаев производил очень хорошее впечатление.

– Здравия желаю! – произнес он.

Хатагов поднялся и пожал ему руку. Пожал так крепко, что у Похлебаева слегка хрустнули в суставах пальцы. В тишине это все услышали.

– Ну ты, медведь, полегче, – послышался голос Федорова, – кости ломать уговору не было.

Он, не вставая, протянул руку Похлебаеву, назвал себя и проговорил:

– Давай садись, Николай, и докладывай о делах…

Хатагов слегка толкнул локтем Федорова: «Дескать, не так резко веди разговор».

Тот понял, засмеялся и добавил:

– Извини, друг, что сразу о деле. Сам понимаешь – время.

– Тянуть не будем. Решим – и за дело, – ответил Похлебаев, давая понять, что он человек не обидчивый.

А Плешков, получив от Похлебаева заверения, что «хвостов» за ним из Минска нет, отошел от группы и занял свой пост дозорного.

Похлебаев был восхищен и потрясен масштабами партизанских планов, их детальной и точной разработкой, осведомленностью.

Обсудили план до мелочей, и Федоров в заключение сказал:

– Горячий ты, Николай, поэтому еще раз напоминаю: рубильник включает дежурный, а ты покидаешь здание.

– Да ради такого дела, – проговорил Похлебаев, – и голову сложить не жаль.

– Нет, дорогой, – отозвался Хатагов, – твоя голова теперь не тебе принадлежит.

– Так, товарищи, – сказал Федоров, – значит, первый вариант задания ясен. План утверждается. Теперь допустим, что Гитлер изменил маршрут или отказался от поездки, а с ним это часто бывает, и фон Кубе перестал ходить в кинотеатр, что тогда делать?

– Тогда действует второй вариант, – ответил Хатагов, – так сказать, план номер два.

Похлебаев в свою очередь хотел что-то сказать, но его опередила Мария Борисовна:

– Николай, помните, вы меня знакомили с девушкой Галей?

– Конечно, отлично помню… – сказал Похлебаев. – Галя тогда вам очень понравилась…

– Да, я сразу подметила в ней сметливость и смелость. Более подходящего человека, по-моему, мы и не найдем.

– Вот именно, – отозвался Хатагов, – ее-то я и имею в виду.

– Я ее хорошо знаю, но не уверен, согласится ли… – проговорил Похлебаев.

– По моим сведениям, – снова сказал Хатагов, – согласится.

– Дело в том, – возразил Похлебаев, – что ее уже пробовали уговорить разведчицы из других отрядов…

– И что же? – спросил Федоров.

– Наотрез отказалась. Никому не верит.

– Это же хорошо, – сказал Хатагов, – никому не верит, а нам поверит.

– Ты с ней говорил? – снова задал вопрос Федоров.

– Нет, к ней теперь не подступишься. За ней следят даже дома. Она чувствует это и опасается провокации. Перестала верить всем, даже подругам.

– Но тебе-то она верит? – спросил Хатагов.

– Она очень хорошо меня знает.

– Ну, вот и поговори с ней, – оживился Хатагов, – может, нам она поверит.

– Теперь-то, я думаю, поверит, – ответил Похлебаев. – Я ей расскажу о нашей встрече.

Они сидели на выдававшихся из земли корнях могучего дуба, обсудили здесь до мельчайших деталей свои планы, их варианты, явки, связных – все, что требовалось для успеха. Они вели свое совещание так, как совсем еще недавно, в иных условиях проводили партийные собрания, на которых ставились конкретные вопросы, намечались сроки, утверждались исполнители. Они словно чувствовали себя здесь, в белорусском лесу, неотъемлемой частицей великой партии, которая организует и руководит небывалой в истории битвой света против тьмы.

Круглая луна давно уже выплыла на середину неба, и бледный свет, сочившийся сквозь густые ветви деревьев, рассеивался по лесу, словно легкая серебристая дымка.

Когда Федоров, подводивший итог встрече, сказал: «Ну что ж, друзья, теперь можно и по коням», – послышался какой-то шорох, будто к ним подкрадывался лесной зверь. Прислушались, но схватиться за оружие не успели. Из кустарника выскочила Альма и в мгновение ока очутилась возле Похлебаева, положив свою продолговатую морду ему на колени. У всех сразу же вырвался легкий вздох изумления.

– Эта гостья лично ко мне, – сказал с тревогой в голосе Похлебаев, беря из пасти Альмы перчатку. Затем он нагнулся к собаке и вынул из ошейника свернутый в трубочку листок.

– Сидеть тихо! Тсс! – шепнул он Альме.

Три головы, прикрытые пиджаком Хатагова, склонились над листком, по которому пробежал свет карманного фонарика. Похлебаев читал:

«Два грузовика с эсэсовцами свернули с магистрали на грейдер. В кузове первого – станковый пулемет».

– Вот те клюква! – вырвалось у Федорова.

– Ловушка! – спокойно произнес Хатагов. – Пронюхали, сволочи!

– Где Сергей? – спросил Федоров. – Скорей к лошадям!..

– Там наверняка засада, – сказал Хатагов. – Сергей проверит. Вам, Мария и Николай, уходить в чащу и прямиком на Дубовляны.

– Мы вас догоним! – бросил Федоров, прислушиваясь к шорохам леса.

Раздался свист – сигнал боевой тревоги. Его подал Плешков. Подбежал Сергей и, переводя дыхание, обратился к Федорову:

– На поляне эсэсы… нас окружают.

В это время где-то у поляны раздался взрыв гранаты и застрочил автомат. Хатагов, зная натуру Ивана Плешкова, понял, что тот хотел спасти лошадей, но попал в засаду…

Резко ударила длинная пулеметная очередь и стихла. Взлетели одна за другой осветительные ракеты. К поляне протянулись нити трассирующих пуль. Лошади были скошены мгновенно. По жалобному предсмертному ржанью Хатагов узнал своего вороного.

– К бою! – не скомандовал, а как-то привычно произнес Федоров.

Они все могли броситься в чащу, но нельзя было оставлять Плешкова, которого наверняка обнаружили и преследуют эсэсовцы.

Федоров, Сергей и Хатагов заняли огневые позиции.

Эсэсовцы расположились полукольцом, один конец которого упирался в поляну на берегу озера, а второй они начали выдвигать к заболоченной полоске справа от партизан. Если эсэсовцы преодолеют полоску, то смогут отрезать путь к чаще леса.

Федоров взял под обстрел берег озера и заболоченный ручей, Хатагов – полоску. Сергей направил дуло своего автомата на кусты, которые находились между двумя флангами эсэсовцев.

Огня не открывали.

Хатагов, стоя за стволом дерева, не увидел, а скорее почувствовал, как поодаль от него, справа, появились две фигуры. В первой он узнал Похлебаева, который готовился занимать позицию за поваленным бурей деревом, а во второй – Марию. Она взяла гранаты и притаилась там же.

– Николай и Мария! – окликнул их комиссар. И услыхал в ответ голос Похлебаева:

– Мы не можем бросить вас в беде…

– В чащу и на Дубовляны! Это приказ. Выполняйте! И не медлить!

Федоров дал две короткие очереди, два эсэсовца, первыми переходившие ручей, уткнулись носом в осоку. Над головой Федорова просвистели пули. Из редкого кустарника заболоченной полоски, которую держал на прицеле Хатагов, мелькнула одинокая фигура и скрылась за кустом. Спустя несколько секунд вслед за нею показались еще четыре человека и залегли. Хатагов направил дуло автомата на них и стал выжидать, когда они поднимутся. Но четверка эсэсовцев и не собиралась подниматься – дальше поползли. Подпускать их ближе было рискованно, и Хатагов хотел уже нажать на спусковой крючок, как вдруг увидел, что укрывшийся за кустом человек привстал на колени и, изо всей силы метнув гранату в четверку эсэсовцев, припал к траве. Хатагов бросился на землю.

Когда он поднялся, то увидел, что граната легла точно в цель – все четверо эсэсовцев были убиты.

А через несколько минут он уже видел ползущего прямо на него Плешкова.

– Откуда ты взялся? – спросил Хатагов.

– Не говори со мной, Дядя Ваня, – уши взрывом заложило! Не слышу ни черта, – проговорил каким-то грудным голосом Плешков и добавил: – В чащу бы сейчас рвануть, в чащу…

Хатагов кивнул ему, указывая на лежавший рядом ствол: дескать, занимай оборону.

После нескольких попыток окружить партизан эсэсовцы изменили тактику. Они открыли шквальный огонь. Пули засвистели над головами. Заработал пулемет.

– Ложись! – крикнул Федоров Хатагову, который стоял за стволом дерева. Но тот уже видел, как эсэсовцы поднялись во весь рост и, строча из автоматов, пошли в атаку. Хатагов открыл огонь по фашистам, за ним ударили автоматы Сергея и Федорова.

Но черные фигуры эсэсовцев приближались. Надо было во что бы то ни стало остановить их, заставить лечь. «Сколько их?» – подумал Федоров.

Тем временем группа эсэсовцев перешла ручей и перебежками начала заходить в тыл партизанам. Положение становилось критическим. Тогда Федоров поднялся и метнул связку гранат. Раздался оглушительный взрыв, и на мгновенье стрельба прекратилась.

– Перебежкой в чащу! – скомандовал Федоров.

Так маленькая группа отважных народных мстителей, прикрывая огнем друг друга, начала с боем отходить в чащу. И когда они углубились настолько, что стали недосягаемы для фашистских пуль, Хатагов спросил:

– Раненые есть?

– Да вроде все целы, – ответил Федоров.

– А ты как, не ранен? – спросил Хатагов Ивана Плешкова, наклонившись к самому его уху.

– Нет, Дядя Ваня, – ответил тот. – Между прочим, я уже не глухой, отпустило.

Все шли быстро, по прямой, чтобы до рассвета успеть в Дубовляны. Им вдогонку, наугад, долго еще строчил пулемет, пока эсэсовцы не поняли, что и на этот раз партизаны от них ускользнули. Теперь фашистам оставалось одно – подобрать убитых и оказать помощь своим раненым.

Похлебаев и Мария Осипова не могли далеко отойти и с нетерпением поджидали своих. Альма, сидевшая в ногах Похлебаева, первая дала знать о приближении незнакомых ей людей.

Узнав, что раненых в группе нет, Похлебаев и Мария Борисовна очень обрадовались.

– Я больше всех радуюсь, – сказал Похлебаев, – я и так чувствовал себя виноватым…

– Это напрасно, – ответил ему Хатагов. – Вы с Марией Осиповой сейчас важнее всех нас.

Пожелав друзьям удачи, Похлебаев обходными путями пошел в лесничество. Альма никак не могла его понять и норовила свернуть в сторону, выпрямляя путь.

К усадьбе он подошел перед рассветом. Подошел с тыловой стороны и, отодвинув доску в заборе, впустил во двор Альму. Собака вошла, повернулась и стала ждать хозяина. «Иди, Альма», – шептал Похлебаев. Альма постояла, пытаясь понять, чего от нее хотят, и спокойно пошла к своей будке. Николай быстро пролез в щель, прикрыл ее за собой, подошел к будке, взял Альму на цепь и направился к сеновалу. Там он снял с себя комбинезон, разулся, лег и с наслаждением вдохнул густо настоянный на душистом сене воздух. «Ну и передряга», – подумал он, засыпая.

Разбудил его бешеный лай овчарки. Привстав, он прислушался. Понял – эсэсовцы пришли с обыском. Теперь по всей округе пройдут обыски и облавы. Поразмыслив немного, Похлебаев решил не отзываться на шум и снова лег на сено.

До его ушей донесся стук в дверь. Он слышал, как знакомо звякнул железный засов и скрипнула, открываясь, дверь.

– Вер ист хир? – послышался вопрос, заданный, видимо, эсэсовским офицером, пришедшим с солдатами обыскивать дом.

Густой бас лесничего, не знавшего ни слова по-немецки, приглашал эсэсовцев в дом:

– Заходите, гости, заходите, дорогие наши.

По деревянному полу в сенях простучали кованые сапоги. Со двора доносились голоса солдат, ожидавших приказа.

В доме события развивались не то чтобы спокойно, но весьма пристойно. Ганс Теслер, разбуженный стуком, вышел из своей комнаты, плотно прикрыл за собой дверь и спросил эсэсовского офицера, что его привело сюда.

– Мы выполняем приказ, – ответил ему эсэсовец.

– Вам приказали обыскать именно этот дом? – спросил Ганс.

– Нет, но нам приказали обыскивать все!

– В этом доме нахожусь я, Ганс Теслер – офицер немецкой разведки и доверенный рейхскомиссара фон Кубе.

– Мне хотелось бы, – продолжал Ганс Теслер, – подробнее узнать причину вашего прихода. Пройдемте сюда, – и он указал рукой на столовую, где вчера проходила веселая пирушка.

Здесь уже было прибрано. На столе, застланном свежей скатертью, стоял букет из веток с золотыми и ярко-красными листьями. Ганс предложил эсэсовцу стул.

– Один момент, – ответил эсэсовец, вышел на крыльцо и обратился к стоявшим во дворе солдатам: – В доме немецкий патруль – обыск отменяется. Продолжайте прочесывать лес до намеченного пункта. Там ждите меня.

Когда солдаты нестройной толпой двинулись к калитке, он крикнул:

– Ефрейтор Клюмпен!

Один из эсэсовцев вернулся и, чеканя шаг, подошел к крыльцу.

– Слушаю ваших приказаний, господин штурмфюрер.

– Э… э… Вы, ефрейтор, – проговорил офицер, – ждите меня здесь, – и он постучал пальцем по перилам крыльца.

Вернувшись в столовую, он начал рассказывать Гансу Теслеру о ночном происшествии.

– Часа в два ночи, – начал бодро штурмфюрер, – крупный отряд этих бандитов партизан, вооруженных пулеметами и автоматами, расположился у озера. Оттуда они готовились к нападению на наши военные транспорты, идущие по шоссе.

– Знаю, знаю, – кивал головой Ганс, – говорите!..

– Нам донесли, что бандитов всего пятеро, и в их числе одна женщина. Я послал тридцать солдат, во главе с лейтенантом. Они подошли к месту, бесшумно сняли дозорных в районе грейдерной дороги, вот здесь… – штурмфюрер достал из планшета топографическую карту местности и указал пальцем, где были сняты партизанские дозорные…