Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

– Фидджином, фидджином закусывай, – смеялась довольная Ирахан-ахсин. Она считалась в округе самой богомольной и самой преданной адату мусульманкой. Видно, поэтому ей и дозволялось подшучивать над самим аллахом. На меня хозяйка вроде больше не сердилась из-за моего проклятия. Наверно, потому, что мои слова все равно аллах не услышал – Агубечир вернулся живой, только чуть щеку обожгло пулей, и жертвенного быка не пришлось резать на поминки…

Все же на свадьбе мы с Машей устали за десятерых. С ног валились, но никто не предложил нам угоститься господской едой и «шербета» не поднесла ахсин.

Днем, за обедом, черпая похлебку, я не удержалась и посетовала Маше:

– Мать моя в поле голодная ходит за стадом Дженалдыко… А они тут в масле купаются…

Маша долго не раздумывала, встала и пошла на кухню. Вернулась с куском мяса, который был завернут в лепешки. Сунула все это мне под изголовье и сказала:

– Выберешь минутку, отнесешь домой. Пусть сестренки твои тоже попируют…

Я покраснела так, будто госпожа Ирахан застала нас за кражей.

– Чтобы меня назвали воровкой потом?! – отказалась я.

– Глупышка ты, несмышленыш еще! – покачала головой Маша. – Взять уворованное у вора, милая моя, это вовсе не преступление, а надобность. Сегодня мы с тобой восстановили только крохотную справедливость. А придет час, и до большой дойдем…

По воле аллаха я должна была расстелить перед невестой дорожку. «Душа непорочная должна сделать это», – объяснила госпожа Ирахан. И я застыдилась: какая же я непорочная, если и еду украла у господ и беду на них звала…

Обрядили меня в новое красивое платье, которое Дарихан уже давно не надевала. Маша только подкоротила подол. И стала я похожей на настоящую барышню. Хоть сейчас беги на танцы. И показалось мне, что я тоже красивая-красивая, ничуть не хуже самой барышни Дарихан… И так размечталась, что обо всем позабыла. Подумала: была бы я барышней, а Дарихан служанкой, я бы ей половину платьев насовсем подарила…

– Что с тобой, девка? – окликнула меня Маша. – Может, в барышни замечталась? Так никудышное это дело…

Я вздрогнула. И откуда она узнала?.. Чувствую, покраснела…

– Бери, – Маша передала мне в руки огромный тюк белого шелка и пояснила: – Как только заслышишь стрельбу и песни на дороге, сразу зацепляй один конец за сходни невестиной комнаты и разворачивай тюк дорожкой за ворота на улицу.

– Неужели не жалко изводить такое добро? – удивилась я.

– Такой у алдаров обычай! – махнула рукой Маша. – Видишь ли, грех, если нога невесты ступит на землю и запылится! Провалиться бы им в тартарары…

На дороге раздались выстрелы, и во дворе засуетились пуще прежнего.

Тут же я закрепила белоснежный шелк за порог и стала разворачивать материю по пыльному двору. Маша шла рядом и громко говорила всем:

– Господа, пожалуйста, осторожнее! – и расправляла шелк.

Выстрелы становились все слышней. Доносились песни, музыка. Перед фаэтонами гарцевали на резвых скакунах джигиты – дружки невесты и жениха, все больше офицеры, – с оружием, в черкесках, с орденами…

Перед воротами всадники отвернули коней в стороны. Кучер переднего фаэтона резко придержал своих белых коней у самой шелковой дорожки. Первая сошла усталая и бледная Дарихан. За ней соскочили шафер и его помощник. Они помогли невесте сойти на шелковую дорожку. Мне показалось, что она сходит в ад. Разве будет кто счастлив в доме Дженалдыко?.. Чтобы гром над его головой разразился…

Шафер шел рядом с невестой, заслеживая сапогами белошелковую дорожку. Надрываясь, пел во все горло: «Уай фацауам, фацауам, амонд фахассам!» Ой, идем мы, идем, счастье ведем! Я тоже вела это счастье – держалась за полу длинного невестиного платья. А вокруг стоял истошный шум: стреляли, галдели – радовались, значит. Тут невеста поклонилась новому жилью, порогу и перешагнула через него…

Мне дальше идти не пришлось. Госпожа Ирахан схватила меня за руку и потащила за собой. «Узнала про мясо и лепешки», – ужаснулась я. Но госпожа сказала: «Живо бери кувшин и ступай в сад».

Пьяного Дженалдыко я увидела под толстой яблоней. В нос ударило противным запахом араки. Все же пересилила себя, спросила:

– Может, помоете руки, алдар? – Дженалдыко повернул в мою сторону выпученные глаза и не узнал меня.

– Ой, смертный час пришел! – простонал он. – Довели мои черноушие родичи… – Он не договорил, ухватился за яблоню… Его тошнило…

Серый хозяйский щенок облизался, отошел в сторону, посидел, помотал мордой и заскулил, словно говорил: «Ой, смертный час пришел…»

– Чтоб тебя волки разодрали! Пшел отсюда! – крикнул Дженалдыко, почему-то вдруг осерчавший на щенка. Но щенок отошел под другую яблоню и снова заскулил: «Ой, смертный час пришел». Меня разбирал смех, я первый раз видела захмелевшего щенка.

Подошла Ирахан-ахсин, браня мужа, повела домой его. Я решила, что сейчас самый раз и мне отлучиться. Сестер своих я застала во дворе, они играли в камешки. Увидели меня, обрадовались, кинулись навстречу.

– Ой, какое платье красивое!.. А нам что принесла? – наперебой щебетали сестренки.

– Голову алдара Дженалдыко! – пошутила я. – Он так печется о вашей доле, что сна лишился…

Матери дома не было, еще с работы не пришла. С тех пор как умер отец, так и ходит в алдарских пастухах. Дженалдыко настоял: «Воля адата священна! Кровника моего нет в живых, отомстить ему не успел, пусть тогда жена его служит у меня до смерти в пастухах… Или я сгоню их с моей земли и дом сожгу!»

Куда было бедной матери деваться с сиротками? Обратно в горы к Алимурзе, который тоже считал своего брата кровником? Да он и не пустил бы нас в нашу саклю. Даже на похороны не приехал. Идти с сумой по миру или в кабалу к ненавистному алдару – добра ни от того, ни от другого не было. Мать выбрала худшее худо, хоть и казалось оно ей с виду полегче…

Пока я рассказывала сестрам о своем житье-бытье и угощала их принесенной едой, пришла мать. Увидев меня, залилась слезами. Ощупывала платье и плакала. Все повторяла:

– Несчастная ты моя сиротинка!

Мама исхудала и постарела очень.

– Устала ты, – гладила я седые мамины волосы.

– Ох, дети. Работа для того и есть, чтобы уставать… Горе сушит тело и душу рвет… Нет нам счастья, доченька…

– Что случилось, мама? – перепугалась я не на шутку.

– Разгулялся серый бугай утром сегодня, да зарежут его на хозяйские поминки. Ударил рогами красную стельную корову. У той – выкидыш. Мало стервецу, так он второй раз поддел несчастную и выпустил кишки…

– Чего же ты убиваешься, – стала я успокаивать маму. – Хозяйский бык умертвил хозяйскую корову… Ты же не виновата…

– Нет, сироточка! – отчаивалась мама. – На бедного, говорят, и падающий камень вверх катится… Лишит он меня, душегуб, куска хлеба! Хорошо, если бы только за месяц удержал. Но старший пастух сказал: «И годом не расплатишься». Дженалдыко подсчитывает все: и сколько корова дала бы молока, и сколько мяса нагулял бы телок… До гроша сочтет… Осталось веревку на шею… – И крупные слезы покатились у матери по щекам, которые, казалось, были обтянуты ссохшейся кожей.

Плакали мы в четыре голоса.

Не успели мы одно горе размыкать, как приоткрылась скрипучая дверь и соседка Разиат запричитала:

– Погубили наших лучших мужчин! Провалиться бы этому германцу в преисподнюю! Чтоб сразила чужая жгучая пуля русского царя! Чтобы черный гроб его вынесли со двора!..

Мы притихли.

– О каких мужчинах ты говоришь? – утирая слезы, спросила мать.

– Чего же вы тогда ручьем истекаете? – Разиат, казалось, рассердилась. – Я услышала, что вы плачете, и прибежала с улицы. А то ведь я по покойникам шла голосить…

– По каким покойникам? – удивилась мать. – Я была в поле, и корова Дженалдыко…

– У тебя, Гурион, кроме коров Дженалдыко, вижу, и думок других нет… Все село в черном трауре, а она – коровы… Только сегодня девять наших мужиков плоть свою осиротили. В гробу человек не жилец… В лазарете каком-то, говорят, померли…

– Будь они прокляты, убийцы их! – мать ударила себя кулаками по коленям. – А из каких домов, горемычные?

– Всех не упомнила… Один – старший сын Фарниевых Гагуыдз, жена, бедняжка, осталась на сносях… Другой – Магомет – единственный сынок Азион; кто утешит старушку, кто земле предаст, веки закроет… А Темыр, сынок старой Баразгон, тот и вовсе пятерых сероглазых кормильца лишил…

– Ой, горе мне! – всплеснула руками мама. – Темыр – наш родственник по мужу. Пойдем, Разиат, сходим к ним, бедных девочек приголубим…

Мать позабыла о собственном горе. Лишь обернулась с порога:

– В котомке – топинамбур[3]3
  Земляная груша.


[Закрыть], отведите голод, родные мои. Скоро вернусь. А ты, Назират, уходи засветло: еще искать будут. Беды не оберешься…

Возвращалась я будто во сне. Всюду мне виделись мертвые воины. И я уже слышала, как Дженалдыко требует, чтобы девочки Темыра шли к нему в работники. Ведь Темыр тоже был из «временных» и построил себе курятник на хозяйской земле.

«Служить станешь мне! – грохотал Дженалдыко и закатывался противным смехом. – А подрастете – продам всех. Жаль, без меня преставился нечестивец этот, Темыр. Но я своего не упущу… Ха-ха-ха!»

Чем ближе подходила я к алдарскому дому, тем больше закипала во мне злость. Удивительно, раньше был только страх! Думала: «Когда же будет конец волчьим порядкам на земле? До каких пор моя мать и я будем безмолвными рабами у проклятого кровососа Дженалдыко?»

Еще издали донеслись крики и брань. Алдарские гости словно взбесились. Где-то стреляли. «Неужели передрались спьяну?» – подумала я, пробираясь во двор. И застала настоящий переполох. Гости бегали, метались, натыкались друг на друга, кричали что-то непонятное. Лишь какой-то пьяный господин беззлобно разводил руками:

– Вот ловко! Ай, как обхитрили всех! Из-под носа увели…

Дженалдыко ходил мрачный. Взад и вперед. Без конца плевался, ругал кого-то и бил себя по голове…

Возле комнаты Ирахан собралось много протрезвевших гостей. Толкаясь, они заглядывали в открытую дверь. Допытывались друг у друга: «Ну как, выживет?»

Разыскала я Машу, спрашиваю: что случилось?

– Да ничего, – махнула Маша рукой. – Ингуши украли Дарихан. – Она похлопала меня по плечу: мол, делай свое дело. – Наши поехали догонять…

– А барыня что, умирает?

– В обмороке. Ничего с ней не станется. Нас переживет.

– Маша, да как же ничего, если разбойники украли девушку, а мать ее водой отливают! Кровь из-за девушки может пролиться?

Маша снова отмахнулась и только буркнула:

– Ничего, потому что с жиру бесятся. Пир во время чумы…

Глава третья
АГУБЕЧИР И КЕРЕНСКИЙ

После свадьбы и злополучного похищения сестры Агубечир уже не возвращался на фронт. Поговаривали, что служит он во Владикавказе. Однако и домой после ссоры с отцом не приезжал. Дженалдыко в сердцах обвинил тогда сына в трусости за то, что он не смог отыскать след похитителей, упустил их. Агубечир и затаил злобу – на отца и на ингушей…

Много прошло с тех пор месяцев. Теперь уже специальным войском, которое должно было усмирять бунтовщиков-горцев, командовал Агубечир. И задумал Агубечир пойти походом на ингушские селения. Не выдадут добром ингуши его сестру, он без жалости будет сжигать их дома и целые селения.

Узнали об этом ингуши-похитители и каждое воскресенье засылали примирителей к Дженалдыко. Но алдар не давал согласия, ссылаясь на сына: мол, его слова не знает. А с Агубечиром заговаривать было напрасно, наперед известно, что скажет. К тому времени дошла весть, что у Дарихан родился сын. Да посредники не скрывали этого.

В одно из воскресений они явились снова. Во главе с муллой. Это удивило Дженалдыко и показалось ему знамением божьим. «Сам пророк ко мне в дом приходит!» – хвалился он потом.

После долгих разговоров седобородый мулла воздел к небу руки:

– Во имя аллаха и всех святых, не надо крови! Клянемся перед самим пророком: калым заплатим по уговору, по совести, обиды не будет. Помиримся и воздадим хвалу всевышнему…

Кто-то из гостей усомнился, а можно ли без Агубечира прийти к примирению. Но тут Дженалдыко решил показать свою хозяйскую власть:

– Если так угодно пророку, я воле его перечить не стану… И то верно, чем друг другу кровь пускать, лучше добро умножать, – пошутил он.

Дженалдыко вмиг смекнул, что сможет запросить дорогой выкуп. Говорят же примирители, что обиды не будет, внакладе не останется…

Но прослышал об этом Агубечир. Примчался со своими офицерами и солдатами. Было это под ночь зимой. Окружили они двор Дженалдыко, словно вражью крепость, и открыли пальбу из наганов по железной крыше. Только «цок» да «цок». Хозяин сперва подумал, что на радость какую. Выбежал с добром, чтобы почести принимать. Но ружье на всякий случай прихватил.

– Эй, вы! Кто будете? – крикнул он.

– Дом твой жечь будем! – донесся из-за ворот голос Агубечира. – Спасай свою жадную душу!

Узнав сына, Дженалдыко пошел к воротам. Мы с Машей тоже выбежали на крыльцо.

– С ума спятил, сын мой? – пригрозил он. – Или ты строил дом этот? Как же ты смеешь сжечь его?

– Смею, потому что ты опозорил меня! Хлеб-соль от врагов принял. Именем пророка клялся примириться с теми, кто обесчестил наш дом. Испил крови сестры моей!

Агубечир повернулся к сопровождающим его военным:

– Поджечь этот дом, который позорит Осетию и меня!

Военные сошли с коней.

– Ты хочешь спалить и родную мать? – Дженалдыко поднял ружье. – Дорого вам обойдется. Ни на этом, ни на том свете не спишется…

Агубечир не двигался с места, а Дженалдыко не опускал ружье. Потом Агубечир крикнул своим товарищам:

– Подождите! – и направился в дом.

Дженалдыко тоже последовал за ним, на ходу громко приказал Маше:

– Гостям приготовить стол! И угостить на славу, чтобы глупость из головы вышла!.. Да поскорей!

Первый тост господа офицеры, что приехали с Агубечиром, на мое удивление, подняли не за здравие царя, а за какого-то Керенского. А царя начали ругать последними словами. Сукиным сыном обозвали. Я испугалась: а вдруг Дженалдыко войдет и услышит.

– Да, господа, – кричал подвыпивший Агубечир. – Если главковерх не наведет порядка в России – конец придет всему. Не то что в государстве – в доме родном порядка не стало. Распустились, сволочи! Большевики, вот кто воду мутят. Ничего, главковерх скрутит их всех в бараний рог! За здравие Керенского, господа!

А дальше пошло совсем непонятное.

– За здравие наших пастухов! – смеясь, выкрикнул усатый офицер, который был за тамаду.

– За нашего щенка! – вскочил другой офицер.

– Да здравствует архонские свиньи! – орал третий.

Шум, гам, как на свадьбе Агубечира.

– Ах ты моя черная красавица! – Агубечир схватил меня за руку и велел наполнить царский бокал вином. – Непременно женюсь на тебе. Будешь моей второй женой… – Он приподнял мне подбородок. – А ну посмотри на меня хорошенько! У, глазищи какие!.. Небо голубое!.. Господа, это пикантно – сделать наложницей дочь кровника моего отца…

Его дружки похабно засмеялись. Я молчала, не знала, что делать. Агубечир не отпускал меня, сверлил своими пьяными глазами.

– Барышня, а ведь я могу влюбиться в тебя! А что?! Теперь все люди будут равные, на одно лицо. Алдарское солнце пошло на убыль. Поняла?

Я старалась вырвать у него свою руку, но он все сильнее сжимал ее. Мне стало страшно. Страшно чего-то такого, что может понять и ощутить только девушка.

– За твое здоровье, красотка! – Агубечир осушил бокал и вдруг уставился на него, не отводил взгляда и брезгливо сплюнул: – Тьфу! Господа, посмотрите, что у меня в руках! Ослиная морда. Его величество собственной персоной, Николай Романов – последний русский император. Какой же я был дурак, когда принимал из рук царя этот хрустальный бокал. Тогда он мне казался божеством, это ничтожество, не сумевшее управиться с большевиками…

И он запустил бокалом в дверь. Осколки со звоном полетели по сторонам. Я вздрогнула, будто не Агубечир нарочно, а я нечаянно разбила самый любимый бокал Дженалдыко.

– А теперь, красотка, смотри, умею я стрелять или нет!

Он выхватил из кобуры наган и прицелился в портрет царя, что висел на стене в гостиной.

– В левый глаз, господа! На спор! Промахнусь – проиграл! Требуйте, что хотите…

Раздался выстрел, и стекло в раме разлетелось вдребезги.

Разгулявшиеся гости повскакали из-за стола и сгрудились у царского лика.

– Проиграл, Агубечир, проиграл! – шумно развеселились они. – Вместо глаза в ухо попал…

– Не верю! Вот Назират поглазастее! – Он подтолкнул меня к портрету, а сам остался стоять у порога. – Скажи, промахнулся я?

– Нет, нет, господин! – От страха я ничего не видела.

– А платить все же придется, – предупредил усатый офицер. – Слово офицера.

Он подошел к двери и начал прицеливаться.

– А ну отойдите! Моя пуля войдет в правый глаз! И черная красотка будет моей…

Меня всю бросило в дрожь. А сама с места сдвинуться не могу.

Вместе с выстрелом открылась дверь. В гостиную вошел Дженалдыко.

– Пусть бог избавит нас от несчастья. Что здесь происходит?

Агубечир недовольно буркнул:

– Ничего особенного! Усы Николашке щекочем!

Дженалдыко перевел взгляд на портрет царя, на осколки стекла, покачал головой, и его всего передернуло…

– Господи, светопреставление!.. Кто посмел в моем доме измываться над святейшим? Пропадите вы пропадом!

– Нет больше твоего Романова и трона его, – ехидно произнес Агубечир. – Тю-тю! Под арестом сидит!

– Посмотрите на этих головорезов, – грозно проговорил Дженалдыко. – Когда же успели в большевики записаться, чтобы над царем смеяться! Да пусть вам отравой обернется моя хлеб-соль!.. – Дольше он говорить не смог, схватился за сердце и начал ловить ртом воздух.

Агубечир не поспешил ему на помощь, а достал из кармана какую-то газету и сунул ее отцу под нос. Точно ему доставляло удовольствие потешаться над родителем.

– Не убивайся очень. И без того все прогнило в царстве романовском… Отцы проклинают своих сынов и торгуют дочерьми. Вот кто установит порядок!..

Дженалдыко только разок глянул на снимок в газете и тут же оттолкнул ее.

– Господи, господи! – простонал он. – Аллах всемогущий, до какого позора дожил! Запомните, души дьявольские, если не будет в России царя вернопрестольного – погибнет она… И впрямь прахом пойдет, если править будете вы, без роду и племени, такие, как этот ваш Керенский!

Агубечир резко повернулся, подошел к стене и укрепил поверх прославленного царя мятую газету с фотографией Керенского.

– Да здравствует Керенский! Ура-а-а! – пьяно выкрикнул Агубечир, словно бы в отместку за слова отца.

Дженалдыко разъярился до черноты на лице.

– Не смей пачкать дерьмом стены моего дома! – закричал он. – Не признаю самозванцев! Не будь царя, и погон этих на плече у тебя не было бы! Почет, земля – все, благодарение богу, милость царская… А ты на царя хулу наводишь, да сразит тебя вражеская пуля!

– Республика, отец, республика! – успокоил Агубечир. – Новая эпоха настала – вывалился из гнезда двуглавый орел. И перья ветром сдуло! Революция наша свершилась! Россия нынче пример с Америки и Англии берет…

Дженалдыко остановился на пороге, посмотрел с сожалением назад и со злостью плюнул сыну под ноги.

– Говорят, когда муравей погибает, у него крылья вырастают. Вы все тут сошли с ума, но крыльев вам не видать. Керенский запродаст вас Америке вместе с потрохами… И уж тогда прислуга моя, вот эта, будет править вами!

Хлопнул дверью и ушел. Потом со двора еще неслась его брань:

– Сумасброды! Чернь безродную и бесштанную хотят возвести в цари. Сами шею себе свернете и нас в могилу потащите. Убирайтесь из моего дома, чтобы и духу вашего тут не было…

Чернобородый офицер, которого все называли Ахтемиром, поцокал языком и сказал Агубечиру:

– Зря старика обидел, друг мой! Есть в его словах и сермяжья правда. Не пошло нам впрок и угощенье… Со злом пришли – с тем и уходим!

– Ну, разбабился. – Агубечир заставил сесть Ахтемира за стол. – Осушим по бокалу. Торопиться некуда… Моего отца так просто не проймешь. Он еще на поминках наших погуляет…

Не ради красного словца он говорил так. На первом месте у Дженалдыко всегда было богатство. Когда ингуши похитили его дочь, он погоревал денек-другой и стал понемногу прикидывать, сколько может получить за нее калыма. На сына роптал. «С какой стати, – говорил, – он собирается идти с разором на ингушей? Ну, своровали девку. Так содрать с них за это двойной куш, и дело с концом. Пусть наперед зарубят и внукам закажут, как в нашем роду девушек красть». И к болезни жены отнесся без тревоги. Сожалел только, что Ирахан-ахсин уже не в силах по хозяйству присматривать, да нас, работниц, приструнивать. На врачей особо не щедрился. Любил повторять: «Предки наши – мир праху ихнему – врачей не звали, на лекарства не тратились… Коль умирал кто, того хоронили с почестью, а кто жить оставался – на поминках наедался…»

Маша дожидалась меня, не ложилась спать, вязала брату носки. Едва я ступила через порог, бросилась ко мне с расспросами: чем кончилось все?

– Ой, Маша! Что я слышала, что я видела! – А сама не знаю, с чего и начинать. С того ли, как я вырвалась и убежала от Агубечира. Нет, это стыдно, решила я. И выпалила: – Царя скинули хозяйского, на его место поставили царя Агубечира… По имени Керенский… Агубечир и его дружки стреляли в Николашку, который висел на стене. На спор стреляли… И бокал хрустальный, дареный, царский, Агубечир грохнул о порог. Какой скандал потом был, когда пришел Дженалдыко… С ума сойти!

Маша выслушала меня и радостно вздохнула:

– Значит, правду брат говорил. Он тут без тебя приходил. Словом, дело было… Ну, Назиратка, – она обняла меня. – Заваривается каша. Это же здорово, что царя скинули. Дадут и Керенскому по шапке. И тогда большевики… Тебе это еще рано знать… Подрасти маленько…

Я обиделась. Получается, что Маша что-то знает и скрывает от меня…

– Ну, ну, не дуйся, девка, – подмигнула Маша. – И я не все знаю. И вообще я ничего не говорила тебе и забудь, если что… – испугалась она.

– Маша, ты не бойся, – начала просить я. – Я никому ничего не скажу… Ты только скажи, у ваших большевиков тоже царь есть?

– Вот дурья голова, – посмеялась она. – У большевиков – Ленин. А теперь спать, спать…

Но разве могла я уснуть? То и дело ворочалась с боку на бок. Подстилка подо мной, как никогда, казалась жесткой. Вертелась, пока не очутилась на голых досках. Но перестилать не стала. Подумала: как только Маша может спать? Ведь еще утром над всеми нами был царь один, а к вечеру оказался другой. В тот день я впервые услышала о большевиках. Дженалдыко их боялся, а Маша говорила о них, как о родных братьях. И царя у большевиков нет. Ленин…

– Маша, Маша! – начала я трясти свою подружку. А когда она что-то буркнула, спросила: – Скажи, кто такие большевики? Их что, больше всего на свете? А землю они моей матери дадут?

– И землю дадут, и алдаров повесят… Да спи ты, чертенок! – недовольно заворчала сонная Маша и добавила: – Вот поумнеешь – сама большевичкой станешь…

Тут я совсем запуталась. Выходит, я могу стать большевиком. Надо только поумнеть. И тогда все алдары будут бояться меня! И я разделю бедным все алдарские земли и прогоню за высокие-высокие горы всех алдаров на свете…

Странные снились мне в ту ночь сны. Будто Дженалдыко вдруг стал маленьким-маленьким, и опустился он перед моей матерью на колени, прощенья просит за все обиды, которые он причинил нашей семье. А кругом народ, все село и мама показывает на них, говорит алдару:

– Не меня ты обидел, народ обездолил. У него и прощения проси. Корову стельную, что бугай твой распорол, ты моим деткам не простил, хотя и вины моей в том не было. Иссушил голодом. А теперь на колени встал… Гореть тебе в аду тысячу лет…

И не стало вдруг Дженалдыко. Сгорел. Только дымок пошел…