Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Теперь уже не было никаких сомнений – Кубе убит. Вскоре Хатагов получил еще один достоверный документ – «Белорусскую газету», выпускавшуюся оккупантами в Минске на белорусском языке. Просмотрев беглым взглядом заголовки сообщений и некрологов, он поспешил к землянке, в которую теперь перевели «на жительство» весь женский лагерь – Осипову, сестер Мазаник, бабушку и детей. «Надо же порадовать наших героинь, – думал Хатагов, – пусть своими глазами увидят траурную рамку и прочтут, как немцы оплакивают своего незабвенного Кубе».

Женщин он застал за самым приятным для них занятием – они купали веселых и смеющихся своих малышей.

– Принимайте почтальона с газетой! – крикнул громким голосом комиссар и вошел в землянку. – Вот, читайте!

И он потряс перед собой газетой.

Женщины почтительно приветствовали Хатагова. Предложили ему сесть. Мария Осипова быстро вытерла полотенцем руки, взяла газетку и вскрикнула от радости.

– Елена! Скорее посмотри, какую панихиду по нашему Кубе разводят фашисты! – с этими словами она поднесла к Елене Мазаник газету.

Та посмотрела и окликнула Валентину. Сестра подошла, лицо ее озарилось улыбкой.

– Ой, Мария, подожди, сейчас вытрем ребят, уложим их в постель и почитаем.

Елена взяла газету, бросила быстрый взгляд на черную бороду комиссара, на его внимательные крупные серо-голубые глаза, посмотрела, как старушка укладывает детей в постель, села поудобнее.

– Читай, не томи душу! – не вытерпела Валя и слегка толкнула ее под локоть.

– Все читать? – спросила Елена. – От корки до корки?

– Ну конечно, – сказала Валя.

Елена начала с заголовка:

– «Белорусская газета», № 73, сыбота 25-га верасня 1943 года».

– Ты что, Галя, терзать нас подрядилась? – сказала Валя. – Читай, что про Кубе пишут…

– Сами сказали от корки, – вздохнула Мазаник и начала медленно, с ударениями и расстановкой читать набранные крупным шрифтом через всю первую полосу слова:

– «ГЭНЭРАЛЬНЫ KOMICAP ГАУЛЯЙТАР ВІЛЬГЭЛЬМ КУБЭ ЗАГННУЎ АД ПОДЛАЕ ЗАБОЙСКАЕ РУКИ»

Чуть передохнув, бросив светившийся радостью взгляд на Осипову и Хатагова, четко выговаривая каждое слово, Мазаник продолжала:

– «АФІЦИЙНЯ ПАВЕДАМЛЯЕЦЦА: 22-ГА ВЕРАСНЯ 1943 Г., СЯНЬНЯ УНАЧЫ… ЗАГІНУЎ ГЭНЭРАЛЬНЫ КАМІСАР БЕЛАРУСЬ ГАУЛЯЙТАР КУБЭ… ГЭНЭРАЛЬНЫ КАМІСАР У МИНСКУ, КІРАУНІК ГАЛОЎНАГА АДДЗЕЛУ I БАУЭР. ОБЭРДЫНСТЛЯЙТАР. КІРАУНІК ССІ ПАЛІЦЫІ НА БЕЛАРУСІ ФОН ГОТБЭРГ, ГРУППЕНФЮРЕР, ГЭНЭРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ ПАЛІЦЫІ».

И дальше таким же крупным шрифтом на первой полосе некрологи о фон Кубе от так называемого «комитета доверия», то есть от помощников палача В. Ивановского и Ю. Сабалевского, от штаба и шефа СБМ, от нациста Вурстера и других.

Словом, весь номер этой газеты был посвящен покойному гаулейтеру, казнь которого потрясла не только всех оккупантов, но и самого фюрера в его фашистском логове, именовавшемся Ставкой.

– «…ВТОРОЙ ПОСЛЕ ГЕББЕЛЬСА ОРАТОР И ПРОПАГАНДИСТ НОВОГО ПОРЯДКА… – ЧИТАЛА ДАЛЬШЕ МАЗАНИК, – АНТИСЕМИТ С ГИМНАЗИЧЕСКИХ ЛЕТ, ПРАВАЯ РУКА ГИТЛЕРА…»

Когда Галя кончила читать, Хатагов сказал:

– В судьбе Кубе они предчувствуют судьбу всех гаулейтеров. Такая же участь ждет и самого Гитлера.

– Я готова и под Гитлера мину подложить, – сказала Елена Мазаник.

– Нет, – ответил Хатагов. – Сейчас за тобой и за Марией фашисты начали охотиться, как матерые хищники.

– Дядя Ваня, – проговорила Елена. – Между прочим, полагалось бы и нам справить свои, партизанские, поминки по Кубе.

– Галя, – весело произнес Хатагов. – Ты самый золотой человек на свете. Будут поминки! Я даже готов на них лезгинку сплясать!

Когда Хатагов вышел из землянки, он хотел кликнуть Ивана Плешкова и Грищенко. Но их не оказалось на месте.

– Где Плешков? – спросил он дежурного охранника.

– В красном уголке, товарищ комиссар, он политчас проводит.

Хатагов подошел к блиндажу, где обычно проводились политзанятия, собрания, боевые летучки. Бойцы посторонились у входа, давая ему дорогу, но он сказал, что послушает здесь.

Иван Плешков, развесив им самим нарисованную карту боевых действий, рассказывал о разгроме немцев на Орловско-Курской дуге, о наступлении Красной Армии по всему фронту.

Когда он закончил беседу и спросил, все ли он ясно рассказал, партизаны поблагодарили его за толковую лекцию, а Макар сказал:

– Ты, Иван, все понятно разъяснил, из тебя оратор первый сорт, но про фон Кубе нам толком скажи, – кто его угрохал?

– Я, хлопцы, про него не больше вашего знаю, – с лукавинкой отвечал Плешков, – кокнули его – и концы, чего ж тут резину тянуть.

– Тебе больше нашего положено знать, – не унимался Макар, – на то тебя и агитатором сделали, и к комиссару ты ближе стоишь.

Хатагов понял, что надо выручать Плешкова, и попросил слова.

– Вот, товарищи, – сказал он, – у меня в руках фашистская газета. Я только что ее получил. Что же пишут в ней фашисты? Вот послушайте.

В наступившей тишине звучал голос комиссара.

– Из этого ясно, товарищи, – продолжал Хатагов, – какой птице голову свернули.

– Ясно, – послышались голоса, – но интересно – кто?

– Скажу вам по правде, – отвечал спокойно Хатагов, – этого палача казнили мы с вами. Понимаете – мы!

– Вот это точно, – отозвался Иван Плешков, обращаясь к Макару, – и ты, Макар, и я, и Трошков, словом, все мы.

– А придет время, товарищи, – продолжал Хатагов, – и мы прочтем в наших газетах имена героев.

Ответ Хатагова, может быть, и не полностью исчерпывал любознательность Макара, но сознание того, что и он, и его друзья причастны к этому подвигу, вполне его удовлетворяло.

– А можно у вас попросить газетку, – робко обратился Макар к комиссару, – мы тут ее с хлопцами почитаем.

– Почему же нельзя, – ответил Хатагов, – возьмите, она мне не нужна.

И он, протянув Макару газету, вышел с Плешковым из блиндажа. Как только стихли шаги Хатагова, партизаны обступили Макара.

– Ну, Макар, ты у нас и голова – цены тебе нету, – послышался чей-то голос.

– И до чего же хитер, каналья, – вторил ему Иван Золотухин, – без тебя просто хоть помирай.

– Только уговор, – слышался знакомый нам тенорок, – всем поровну, как при коммунизме.

– Никого не обижу, – с нескрываемым важничаньем говорил Макар, стараясь отрывать от газеты ровные кусочки на самокрутки.

Тем временем Хатагов послал Плешкова к коменданту базы Грищенко с особым заданием: подготовить специальный ужин.

Вечером в просторной штабной землянке за столом, накрытым скатертью из парашютного шелка, сидели командир бригады Николай Петрович Федоров, комиссар и командир группы Харитон Александрович Хатагов, начштаба бригады Дмитрий Федорович Чуприс, начспецотдела и Тимофей Васильевич Зверьков, которого друзья за его оборотистость прозвали гебитскомиссаром. Они сидели, так сказать, на своем «начальственном» месте. По обеим сторонам стола, сколоченного из березовых жердей, разместились гости – Мария Борисовна Осипова и Елена Григорьевна Мазаник, ее сестра Валентина Григорьевна Мазаник-Шуцкая, врач Александра Титовна Долмат и никогда не унывающие веселые радистки.

Тамадой, как всегда в торжественных случаях, был Харитон Хатагов. Он блестяще справлялся со своими обязанностями тамады – не давал ни на секунду скучать собравшимся, рассказывал анекдоты, сыпал прибаутками, произносил величальные тосты в честь каждого собравшегося – словом, его таланту мог позавидовать самый заправский тамада, проведший не одну сотню свадеб и пирушек за пышными столами в осетинских селениях.

Надо сказать, что стол был накрыт по-царски. В деревянных и черепичных чашках дымилась перловая каша с мясом, румянилась горка картофеля – знаменитой белорусской бульбы, в небольших котелках томились запеченные в сметане грибы. Были тут и белорусские драники, и свежие яблоки, и груши.

Над всеми этими яствами высилась запотевшая бутыль прозрачного, двойной очистки, самогона, раздобытого неведомо где Иваном Плешковым. Он эту бутыль водрузил на стол с таким важным и горделивым видом, будто привел в штаб плененного им фашистского генерала.

Гулом одобрения встретили его собравшиеся, а Хатагов наклонился к Федорову и шепнул на ухо так, что все услышали:

– У него свой винный погреб.

Федоров только рукой махнул: «Дескать, этот хоть из-под земли достанет».

За столом не было теперь только одного человека – Петра Трошкова, который ушел на боевое задание и до сих пор не вернулся. Решили начинать «поминки» без него, хотя он и участвовал в подготовке операции «Кубе».

– Прошу наполнить бокалы! – сказал тамада, налил себе в кружку самогон и встал. За ним встали другие, понимая, что будет провозглашен важный тост, иначе комиссар и не вставал бы. – Дорогие друзья, я даже затрудняюсь назвать наши веселые «поминки» по палачу фон Кубе шуткой. Взрыв партизанской мины под гаулейтером – это, конечно, огромной важности факт. Но это не самое главное, что сделали мы для победы. Придет время, и мы узнаем, друзья, еще более потрясающие дела наших партизан. И тогда каждый гражданин нашей великой страны поймет, в каких гигантских масштабах вела работу наша партия коммунистов по организации и развертыванию партизанской борьбы.

В блиндаже установилась такая тишина, что, казалось, люди затаили дыхание. Комиссар почувствовал, что говорит о самом важном, и продолжал:

– Что особенно ценно и дорого нам, людям, которых называют народными мстителями? А то, дорогие друзья, что в наших рядах сотни тысяч бойцов, среди которых представители всех национальностей – русские, белорусы, евреи, поляки, украинцы, болгары, чехи, словаки и югославы. Есть среди нас и лучшие сыновья немецкого народа. Такого интернационального братства по оружию история никогда раньше не знала. И вы чувствуете, какие результаты дает боевое, антифашистское содружество народов. Разгром немцев под Москвой, на Волге, на Кавказе и Курской дуге… Близится время освобождения Киева и Минска. Правда, дорогой ценой достается победа. Путь к ней обильно орошается кровью наших бесстрашных воинов. С нами нет сегодня многих наших боевых друзей – Якова Кузнецова, Василия Щербины… С прискорбием я должен вам сообщить, что, перелетая линию фронта, погиб замечательный командир и комиссар нашей бригады Дима Кеймах. Еще при его жизни нас называли «димовцами», так будет и впредь. Вечная слава героям! Вечная память нашим друзьям по оружию!

Хатагов склонил голову и по осетинскому обычаю пролил из стакана на хлеб несколько капель, а потом поднес стакан к губам. Все выпили молча в память погибших друзей.

– Прошу вас сесть, друзья! – проговорил Хатагов. Он дал возможность каждому собраться с мыслями, подумать о чем-то дорогом и близком.

– Теперь, друзья, я хотел бы, – продолжал тамада, – предоставить слово нашему храброму бойцу, славному партизану-разведчику Дмитрию Федоровичу Чупрису.

Чуприс быстро, по-военному встал, поднял свой стакан и сказал:

– Теперь, товарищи, выпьем за здоровье новых Героев Советского Союза!

Сидевшие за столом переглянулись. «Кого он имеет в виду?» – подумал каждый. Федоров понял, что к его тосту требуется дополнение, и добавил:

– Указа еще нет, товарищи, но я уверен, что он будет. Родина оценит отважный поступок тех, кто свершил приговор белорусского народа над фон Кубе.

– Где бы ни находились герои в эту минуту, – пробасил тамада, – пожелаем им доброго здоровья и кавказского долголетия. Слава героям!

Все снова встали и дружно провозгласили:

– Слава! Слава! Слава!

Осипова и Мазаник слегка зарумянились то ли от выпитого, то ли от сказанного командиром.

Когда тамада предложил снова «наполнить бокалы», послышался шум шагов и в блиндаж вошел Петр Трошков.

Запыленный, опоясанный пулеметной лентой, обвешанный гранатами, он с недоумением окинул усталым взглядом собравшихся, а потом, увидев Федорова, подошел к нему и четко проговорил:

– Товарищ командир! Разрешите доложить: задание выполнено.

Федоров встал и пожал ему руку. А Трошков продолжал:

– Сообщаю новость – фон Кубе убит!

– Дорогой мой, – подошел к нему Хатагов и поднес до краев налитый стакан, – это тебе штрафной за опоздание, а новость мы уже знаем.

– Дядя Ваня, – отозвался Плешков, – ты его хоть за стол усади. Погляди – он еле на ногах стоит.

Трошков выпил, закусил, потом отошел от стола, отстегнул пулеметную ленту, снял пояс с гранатами, шапку, расстегнул ворот рубахи и сел рядом с Иваном Плешковым. Тот в двух словах рассказал ему, по какому случаю сегодня пирушка.

А тамада продолжал вести застолье. Потом кто-то предложил тихонько спеть, все поддержали предложение, и в блиндаже зазвучали песни. Пели и про Стеньку Разина, и про ямщика, и партизанские. Забрела как-то в их края замечательная песня брянских партизан, написанная на волнующие слова поэта Анатолия Софронова композитором Кацем «Шумел сурово Брянский лес». Песню эту они пели до самозабвения. Но мастер на все руки Иван Плешков «приспособил» ее, так сказать, к местным условиям. Уж очень хотелось димовцам иметь «свою» песню. И пели ее проникновенно, до слез. Вот и сейчас Трошков затянул, Иван подхватил, а потом хотя и вполголоса, но дружным хором зазвучало:

 
Шумел Руднянский темный лес,
И сквозь осенние тума-а-ны,
Эсэсовцам наперерез
С Хата-а-гычем шли партиза-а-ны…
 

После каждой строфы делалась пауза, в которую Федоров и Трошков вплетали повтором последнюю строку:

 
С Хата-а-гычем шли партиза-а-ны…
 

Сам Хатагов, увлекшись мелодией, вытягивал эту строку низким густым басом.

В разгар пения Петр Трошков поднялся и покинул блиндаж. Федоров вопросительно посмотрел на Плешкова. Тот подмигнул командиру и крикнул через стол:

– Залог оставил, – и Плешков кивнул на пулеметную ленту и пояс с гранатами, лежавшие в углу блиндажа. Потом пояснил: – За музыкой пошел.

Вскоре Петр Трошков вернулся с баяном и, будучи мастером своего дела, растянул мехи.

Поплыла плавная мелодия вальса, закружились пары. Валя подошла к Хатагову и, глядя на него влюбленными глазами, положила руку ему на плечо. Федоров танцевал с Галей, Чуприс элегантно кружил Марию. Иван Плешков поочередно приглашал радисток.

Потом гармонист играл «Барыню» и «Камаринскую», а когда зазвучала лезгинка, Хатагов пустился в такой стремительный танец, что все невольно залюбовались танцором. А был он весьма охоч до пляски и часто по просьбе партизан плясал перед ними, веселя усталых от ночных походов бойцов.

Петр Трошков играл самозабвенно, то запрокидывая голову, то кладя ее чуть ли не на самые лады баяна, словно прислушиваясь к льющимся звукам. Потом он перешел на ритмические плясовые мотивы, и тут душа Ивана Плешкова не выдержала, тем более что он накануне ужина сочинил частушки и жаждал их пропеть своим друзьям. Он выпрямился, потом как-то лихо присел и, загребая пол ногами, пошел по кругу. «И-эх!» – приговаривал, становясь то на пятки, то на носки. А потом, прихлопывая по голенищам сапог, запел:

 
Хочет к Гитлеру в объятья
Ехать Кубе налегке —
Руки-ноги под кроватью,
Голова на чердаке…
 

Все рассмеялись и захлопали в ладоши, а экспансивная Валентина сама хотела пуститься в пляс, но ее удержала Галя. Плешков же, ободренный аплодисментами, продолжал:

 
Гаулейтера портрет,
Траурная рамочка,
Шлет фон Кубе на тот свет
Наша партизаночка!
 

– Браво! Молодец, Иван! – кричал, хлопая в ладоши, Федоров.

– Повтори, дорогой! – просил Хатагов.

Валя, улучив момент, умудрилась на ходу поцеловать Плешкова, а он уже выбивал мелкую дробь ногами и пел:

 
Подморгни глазком смелее
Да «Лявониху» станцуй,
Обними меня за шею,
Хоть разочек поцелуй!
 

Может быть, партизанский ужин завершился бы скоро и сам по себе, но сейчас его прервал посыльный. Он вошел в блиндаж и подал Федорову шифровку. Тот посмотрел ее, сдвинул брови и подозвал комиссара. Хатагов несколько раз прочитал радиограмму и, возвращая ее Федорову, развел руками: дескать, ничего не попишешь, приказ Центра.

Баян Трошкова закончил тонкую, как волосок, ноту, вздохнул уставшими мехами и смолк.

Все начали расходиться.

* * *

После взрыва в особняке гаулейтера между Берлином и Минском непрерывно работала прямая связь.

Дрожавшим от страха руководителям высших оккупационных учреждений Белоруссии давались директивы, инструкции и приказы.

Фашистские руководители в Минске отдавали распоряжения и приказы нижестоящим органам, и вся управленческая машина постепенно приходила в движение, неся новые беды и несчастья белорусскому народу.

Генерал-лейтенант полиции, руководитель эсэсовцев группенфюрер фон Готберг в течение часа поднял на ноги все подведомственные ему войска, охрану, полицаев и так называемых легионеров. Отдав необходимые распоряжения, он позвонил коменданту города Айзеру.

– К нам, – сказал он после обычного «хайль», – вылетел личный представитель фюрера. Я звоню вам по его поручению. Поднимите весь гарнизон, закройте все выходы из города. И может быть, нам следует подумать о безопасности его личности.

– Я уже распорядился, господин генерал, – отвечал Айзер. – Мною отдан приказ окружить город тройным кольцом. Всех подозрительных арестовывать и брать под стражу. Относительно обеспечения безопасности представителя мне только что звонил шеф гестапо, он знает о вылете личного представителя фюрера и охрану его особы берет на себя.

– И еще, господин Айзер, – продолжал Готберг, – представитель фюрера требует: дать строжайший приказ патрулям – арестовывать всех, без исключения, кто будет ходить с улыбкой в то время, когда Германия скорбит о гаулейтере.

– Будет исполнено, – не задумываясь отчеканил комендант города.

Едва фон Готберг закончил разговор с Айзером, а на проводе уже был обердинстлейтер Бауэр, первое после покойного фон Кубе лицо в округе. Обердинстлейтер и группенфюрер в обмене мнениями были весьма лаконичны. Они быстро договорились о выполнении директив, летевших из ставки фюрера, а в заключение разговора Бауэр сказал:

– Карательным органам дать указание арестовывать всех брюнеток.

– А вы уверены, – спросил фон Готберг, – что брюнетки не имеют светлой краски для волос?

– Гм… Это верно, пожалуй, – проговорил Бауэр, – но тогда вот что… со свежевыкрашенными волосами – тоже брать!

К проведению репрессивных мер были привлечены руководители управы, «Комитет доверия» и разного рода осведомители.

Шеф гестапо, которому звонил сам Гиммлер, выслушал все приказы и донесения минских властей, принял определенные меры, но у него родился свой, особый план «розыска и поимки убийц гаулейтера».

Глава девятая
ГАНС ЛОВИТ «ЧЕРНОГО БАНДИТА»

Шеф управления полиции безопасности и СД в Белорусском округе, выполнявший фактически и функции шефа гестапо, штурмбанфюрер СС Эдуард Штраух считал Готберга и Бауэра последовательными и заслуженными нацистами. Более того, он преклонялся перед их жестокостью. Однако их методы борьбы против подпольщиков и партизан он считал недостаточными, малоэффективными. «Расстрелы и репрессии, – рассуждал Штраух, – это очень действенная мера, тем не менее эти свирепые акции не спасли от смерти фон Кубе. Прав Ганс Теслер со своим методом глубокого проникновения в самую сердцевину партизанских отрядов. Ибо смертельный удар по партизанам можно нанести только изнутри».

Эдуард Штраух подошел к телефону, снял трубку, попросил соединить его с Гансом Теслером.

– Я у телефона, – послышалось в трубке. – О, хайль Гитлер! А я к тебе собирался… Что? Конечно, важное. Ну, не очень, не срочное. Нет, сейчас не могу. На моей машине уехал заместитель… Как? Ну, что ж, если пришлешь свою через пять, то через десять минут я у тебя.

Теслер открыл шкаф, достал с полки маленький, как стружка, кусочек березовой коры и спрятал его в нагрудный карман кителя. Потом взял со стола сложенный вчетверо листок бумаги, развернул, просмотрел и спрятал в карман. «Штраух сейчас ахнет от удовольствия, – думал Ганс, сидя в машине Штрауха. – Он славный парень, и с ним легко работать. А главное – он не мелочится и не скупится на поощрения. В этой каше с Вильгельмом фон Кубе он, конечно, выдвинется. И для меня сейчас подходящий момент, чтобы проявить себя и отличиться».

С тех пор как Ганс Теслер был направлен Эдуардом Штраухом в рейхскомиссариат, все сотрудники этого учреждения оказались под самым пристальным вниманием гестапо. Покойный фон Кубе получал от Ганса самую подробную информацию о том, что происходило внутри комиссариата и за его стенами. По донесениям Ганса на каждого сотрудника составляли досье, хранившиеся у Штрауха, который в любую минуту мог дать не только самые подробные сведения о том или ином немце, но даже сказать об образе его мыслей.

Кроме этого Ганс, благодаря своей внешней обаятельности, установил крепкую дружбу с наиболее нужными гестапо людьми из местного населения и собирал сведения о деятельности подпольного большевистского центра в Минске. Через своих лазутчиков Теслеру удавалось иногда получать данные о местонахождении партизанских отрядов, об их передвижении и т. п.

– Приехали, господин оберштурмфюрер, – сказал шофер, останавливая машину у подъезда управления полиции безопасности и СД.

– Благодарю, – буркнул Ганс и открыл дверку «мерседеса».

Штраух встретил Теслера крепким рукопожатием. Он высоко ставил Ганса за откровенно-циничный взгляд на вещи, видя в этом деловитость своего друга и младшего собрата по службе.

– Садись, оберштурмфюрер, – проговорил шеф, усаживая Ганса в глубокое кожаное кресло, стоявшее чуть поодаль от широкого письменного стола. Штраух в последнее время при встречах начал величать Ганса «оберштурмфюрером», желая подчеркнуть этим свою причастность к присвоению Гансу нового воинского звания. – Ты, кажется, собирался звонить мне?

Теслер молча достал из кармана листок и подал шефу. Тот пристроился на поручне кресла, в котором сидел Ганс, развернул бумагу и начал просматривать.

– Кто они? – спросил он, вглядываясь в отпечатанные на машинке фамилии и адреса.

– Члены Минского подпольного центра!

Штраух подскочил как ужаленный.

– И ты об этом так небрежно говоришь? Да знаешь ли ты, что тут пахнет «железным крестом»? – С этими словами шеф вцепился в плечо Ганса.

– Я о награде не подумал, – ответил Ганс, отводя глаза от прямого взгляда шефа.

А тот уже сел за стол, нажал кнопку и сказал появившемуся на пороге эсэсовцу:

– Ланге!

Круто повернувшись, тот вышел, а через минуту в дверях стоял высокий офицер.

– Слушаю вас, господин штурмбанфюрер, – отчеканил вошедший.

– У вас есть полицейские, знающие город? – спросил шеф.

– Здесь нет, но через час они будут, – ответил Ланге. – Я пошлю за ними.

– Вот вам список подпольщиков, – сказал шеф, передавая Ланге листок бумаги. – Когда вызовете полицейских, возьмете солдат и арестуете этих подпольщиков и… всех, кого застанете с ними. Сейчас четыре часа ночи. В пять начнете действовать. На операцию даю два часа. Идите!

Ланге повторил приказ и вышел.

Шеф снова сел рядом с Гансом.

– Есть интересное дело, Ганс, – сказал шеф, – но прежде скажи, что ты думаешь об убийцах Кубе, кто они?

– Точно пока не знаю, – отвечал Ганс, – но кое-что могу показать.

С этими словами Ганс достал кусочек березовой коры и протянул шефу.

– А это что за сюрприз? – спросил, усмехнувшись, шеф, рассматривая кору. – Постой, на ней что-то написано.

Штраух взял со стола лупу и, держа ее над корой, прочитал:

«В 13 часов дня в телеге по проселочной дороге соснового бора проехала служанка фон Кубе Галя. С нею две женщины, старуха и дети. Веду наблюдение. Лесовичок».

– Бауэр и Готберг уже знают? – спросил, затаив дыхание, шеф.

– Не считай меня глупцом, Эдуард, – ответил Ганс. – Это наша с тобой тайна. Кроме того, они уверены, что преступницы в Минске. А партизаны всегда уводят своих из-под удара. Я, Эдуард, собаку съел на расшифровке их хитростей. Порой даже завидую их умению и ловкости.

– Ну, мы тоже чего-нибудь да стоим, – проговорил Штраух. – Операцию «Кеймах» ты провел блестяще – разведал и сообщил точные координаты воздушного коридора. И наши летчики не промахнулись. За это тебе и дали оберштурмфюрера плюс десять тысяч наградных.

– Этим я только тебе обязан, – процедил сквозь зубы Ганс.

– Твоя информация о Гале, – продолжал Штраух, – подтверждает мою догадку. Я тебе сейчас тоже кое-что покажу.

С этими словами шеф полиции безопасности и СД достал из ящика стола папку и, раскрыв ее, подошел к Гансу.

– Вот, полюбуйся.

Теслер прочитал написанные карандашом на листке блокнота строки:

«Утром в 11 час. 35 мин. горничная фон Кубе гросс Галина встретилась в сквере с торговкой. К ним подбежала Валя – сестра гросс Галины. Втроем поспешно вышли из сквера и затерялись в толпе на улице».

– Картина проясняется, – проговорил Ганс. – До соснового бора полтора часа на мотоцикле. На машине чуть больше. А что за торговка?

– Торговка – подставное лицо, – ответил шеф. – Она покупала у Гали туфли. Я прослушал еще раз запись их разговора. Он шел нарочито громко, а в паузах они шептались.

– Разборчиво? – живо спросил Ганс.

– Нет. Но прослушиваются слова: «не здесь» и «выйдем поговорим».

– Интересно знать, куда они поехали из соснового бора? – задумчиво проговорил Ганс.

– Белорусские леса большие, – ответил шеф.

– Это верно, но я, – продолжал Ганс, – в этом деле узнаю почерк черного бандита. Я давно слежу за его работой.

– Что же ты этим хочешь сказать?

– То, что птицы возвращаются в свои гнезда. – Ганс подошел к висевшей на стене карте и ткнул в нее пальцем: – Здесь, в районе Логойска, – леса. В них партизанские отряды. В том числе и отряд Дяди Вани.

– Ну, район нам известен, – сказал шеф, – а точное местонахождение?

– Будет и точное! – задумчиво проговорил Ганс.

– Я знаю, что будет, но когда?

Ганс резко встал, прошелся по кабинету, потом подошел к телефону и снял трубку.

– Соедините с Похлебаевым! – небрежно сказал он. – Что? Да, да, домой. – Поглядел на шефа и постучал указательным пальцем по своему лбу: дескать, сейчас придумаем кое-что. – Не отвечает? Тогда кинотеатр!

Через несколько секунд в трубке послышался чей-то голос. Штраух взял отводной наушник и приложил к уху.

– Николай? – проговорил Ганс. – Я звонил тебе домой, а ты, оказывается, на месте. Что? И тебя по тревоге? Ничего не поделаешь – война. А я к тебе по сверхсрочному делу. Еще не знаешь по какому, а уже готов? Молодец! Тогда жди меня минут через десять.

– Сейчас мы с ним съездим в лесничество, – обратился Ганс к Штрауху. – Оттуда протопчем дорожку к партизанам. Судя по всему, Лиля напала на след и ждет от меня конкретных указаний.

– Но ты мне нужен здесь ровно в девять, – проговорил шеф. – Ты же знаешь, что прилетает представитель ставки? Может, повременишь?

– Действовать надо молниеносно. Если наши предположения верны, то кончик нити от клубка находится в лесничестве, – сказал Ганс, – и чтобы он оказался у нас в руках, надо ехать немедля, установить связи с наблюдателями, дать задания всем и начать разматывать клубок. Лиля и лесничий должны выполнять все наши задания.

– Бесспорно, обстановка требует подключать их к делу активнее, – сказал шеф.

– Я же понимаю, – ответил Ганс. – Убийство рейхскомиссара вообще ставит вопросы нашей работы по-иному.

– Вот по этому вопросу я и звонил тебе, – проговорил Штраух.

– Знаешь что, Эдуард, – торопливо сказал Ганс, – мы поговорим об этом, когда я вернусь. У меня будут новые данные, и вообще я догадываюсь, что там зарыта собака.

– Что ж, пожалуй, ты прав. Только не запаздывай.

– Бегу! Распорядись, чтобы шофер подбросил меня к кинотеатру.

Похлебаев встретил Ганса Теслера у входа в кинотеатр. Поздоровавшись, они поднялись на второй этаж в кабинет директора.

– Такое страшное горе обрушилось на Германию, на всех нас… – проговорил Похлебаев, дивясь веселому настроению Ганса. – Только новая жизнь начала налаживаться…

– Да, тяжело… – скороговоркой произнес Ганс. – Но мы с них шкуру сдерем за фон Кубе. Через два часа будет арестован подпольный Центр. Шеф уже распорядился.

– Значит, им теперь крышка! – сказал Похлебаев.

– Не только им, друг. Я разведал все явки.

– Ну, ты просто снайпер, – сказал Похлебаев. – А что за срочное дело?

– Надо ехать в лесничество!

– Прямо сейчас ехать? – спросил Похлебаев.

– Не сейчас, а сию секунду!

– Вот это в твоем стиле, Ганс, – проговорил Похлебаев. – У тебя машина?

– Нет! Я приехал к тебе на машине шефа, – ответил Ганс. – Поедем на твоем мотоцикле. Он на ходу?

– На ходу, – ответил Похлебаев… – Сейчас я спущусь, скажу Фурцу, чтоб вывел его из гаража.

– Он здесь?

– Да, я его вызвал. Он на полуторке дежурит во дворе, – проговорил Похлебаев. – Вот кофейник. Разливай кофе по чашкам. Пока ты ехал, я заварил.

Похлебаев быстро спустился по лестнице, подошел к полуторке и прошептал Фурцу:

– Коля! Комитет предан. Явки раскрыты. За ними сейчас поедут гестаповцы. Предупреди связных. А сейчас выведешь мотоцикл, зайдешь ко мне и скажешь: «Мотоцикл заправлен и подан».

За чашкой кофе Похлебаев попросил Ганса хоть в общих чертах рассказать о его замысле, но тот, отхлебывая горячий кофе, сказал:

– Подробнее в лесничестве.

В дверь постучал Фурц, переступил порог, поклонился Гансу и проговорил, обращаясь к Похлебаеву:

– Мотоцикл заправлен и подан!

– Возьми этот сверток, пожалуйста, и положи в коляску, – сказал Похлебаев Фурцу и, взглянув на Ганса, добавил: – Это из твоих фондов.

– Хорошо, господин директор, – ответил Фурц.

– Да, сегодня, – сказал Похлебаев Фурцу, когда тот уже был в дверях, – никуда не отлучайся! Можешь только съездить позавтракать!

– Понял! – проговорил Фурц и притворил за собою дверь.

Ганс отодвинул недопитую чашку и встал.

– Ружья брать? – спросил его Похлебаев.

– Ни к чему, – ответил Ганс. – У меня два пистолета.

– Тогда поехали! – сказал Похлебаев, гася в кабинете свет.

При выезде из Минска их дважды останавливал военный патруль и каждый раз тщательно проверял документы.

– Сегодня вы без двустволок, – заметил офицер контрольного поста, возвращая Гансу пропуск и беря под козырек.

– На другую дичь охотимся! – шепнул ему на ухо Ганс.

В лесничестве все спали. Калитка была закрыта на засов, и Похлебаев с трудом отворил ее. Из сеней послышался незлобный лай Альмы, которую лесничий с некоторых пор брал на ночь в дом. Какой-то неприветливостью веяло от темного спящего дома, от облетающей листвы, от осенней лесной сырости.

Альма, узнавшая по голосу Похлебаева, громко и радостно залаяла. Слышно было, как она упиралась лапами в дверь. Потом в окне засветилась лампа, и в сенях раздался голос «хозяина леса»:

– Кто пожаловал, неужто вы, дорогие гости?

– Мы самые, – отвечал Похлебаев.

– По Альме вижу, что ты, Николай, приехал, – сказал старик, отпирая дверь. – Заходите, дорогие, заходите!

Вошедшие поздоровались и прошли за хозяином в комнату. Альме не разрешалось входить в комнату, она это хорошо знала, но сейчас вошла со всеми вместе, с опаской поглядывая на старика. Потом, убедившись, что выгонять ее не собираются, она смиренно села, изредка тычась своим влажным носом в руку Похлебаева.