Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

Глава третья
«ХИРУРГ»

Летом сорок второго года Красная Армия вела тяжелые оборонительные бои на гигантской линии фронта, протянувшегося от Баренцева до Черного морей. Немецко-фашистские орды, вооруженные самым современным оружием, рвались вперед. В оккупированных районах вводился свирепый режим фашистского террора.

В Налибокскую и Эвенецкую пущи, где базировалась группа Хатагова, через все заслоны гитлеровцев просачивались сводки Совинформбюро. Они были малоутешительны. С болью в сердце узнавали партизаны, что гитлеровские войска продвигаются к Волге, к Сталинграду, нависли над Севастополем, протягивают свои щупальца к Кавказу. С получением каждой сводки все яснее вырисовывались военные планы германских вооруженных сил.

Командиров партизанских отрядов утешало то, что планы эти не учитывали силы сопротивления Красной Армии и поднявшегося на борьбу советского народа. Более того, партизаны понимали сумасбродность гитлеровских планов. «Огромен фашистский корабль, но в бушующем шторме его ведет не адмирал, а ефрейтор. И ведет к неминуемой гибели», – часто повторял Хатагов. Однако факты оставались фактами: Красная Армия, ведя тяжелые оборонительные бои, вынуждена была оставить обширные районы.

На восточный фронт гитлеровское командование лихорадочно бросало все новые и новые контингенты войск со всей Европы. Воинские эшелоны шли и шли по стальным магистралям Белоруссии и Украины, Литвы и Молдавии.

Перед советскими патриотами в оккупированных районах родина ставила трудные и высокие задачи – не пропускать на восток эшелоны врага. Всеми средствами, всеми силами уничтожать везде его живую силу, технику, организовывать диверсии, пускать под откос поезда, уничтожать автотранспортные военные колонны, истреблять вражеских лазутчиков и предателей. Неустанно, днем и ночью, вести разведку…

Призывы партии находили в сердцах людей самый широкий отклик. Белорусские города, села, поля и леса стали ареной невиданной партизанской войны. Фашистов ненавидели. Но одной только ненавистью их не уничтожить. Нужны оружие и умение вести тайную войну с врагом. Надо владеть методом конспирации, уметь вести разведку и совершать диверсии. А откуда эти знания и мастерство ведения партизанской войны могли быть у простых рабочих и хлеборобов, у юношей и девушек, тысячами приходивших в партизанские отряды? Искусством партизанской войны не владели даже солдаты и офицеры Красной Армии, попавшие в окружение и оставшиеся в тылу врага, а потом вливавшиеся в отряды народных мстителей.

Но родина звала к борьбе. И в борьбе вырабатывалось умение. Жизнь и борьба оказались лучшими учителями. Появились своеобразные «лесные курсы» со своей необычной учебной программой. По своей массовости, по энтузиазму, с которым велись занятия в этих «учебных заведениях», они напоминали курсы ликбеза, возникшие в двадцатых годах. Тогда каждый знавший буквы и умевший читать обучал элементарной грамоте других. У «лесных курсантов» не было учебников, аудиторий, программ в том понимании, к которому мы привыкли. Здесь все было грандиознее и проще: учебник – беседа товарища, аудитория – лес, место прохождения практики – участок железной дороги или шоссе. Все обучение – наглядными методами. Контрольные вопросы ограничивались лаконичностью, но были весьма емкими. Как добывать взрывчатку? Как самому сделать мину? Как ее подложить под рельс? Как раздобыть трофейный автомат? Пулемет? Как добыть «языка»? Как снять часового? Как разминировать подступы к фашистской базе? Как распространить листовки, сводки Совинформбюро и т. п. «Зачеты» и «экзамены» сдавались обычно в бою, в деле.

Группе Хатагова, базировавшейся в пуще, повезло больше, чем другим, в смысле обучения: командир был опытным сапером, бывал в боях, добывал сведения, сам брал «языка». Поэтому занятия на его «лесных курсах» проходили всегда живо, интересно, и процент успеваемости был высок. Занятия он проводил на своем «учебном поле». Наиболее успевающих и смекалистых он сам водил на практику – к «шоссейке» или на «железку». Экзамены принимал только в боевых условиях там же – на «шоссейке» или на «железке».

А делалось это так: нескольких курсантов он посылал в разведку. Собирал их и говорил:

– Задание – рассредоточиться вдоль шоссе. При появлении вражеского транспорта – автофургона, грузовика, машины или мотоцикла – сигнализировать другой группе, которая, в зависимости от количества транспортных средств неприятеля, принимает решение о действиях. Атакуй с умом: если танкетка – бутылка с горючей смесью, грузовик – граната, мотоциклист – трос. Во всех случаях обеспечить отход людей, оставить «гостинцы» возможным преследователям.

Однажды группа экзаменующихся слишком далеко ушла от экзаменатора, потеряла с ним связь и возвращалась лесными тропами на свою базу. Настроение у всех было скверное. На таком пустяке, как связь, провалились. Они искали себе какое-либо оправдание и не находили его. Вдруг один из «провалившихся», предложил:

– Ребята, мы себя оправдаем только в одном случае – если вернемся с трофеем.

Его поддержали. И небольшая группа из четырех человек снова вернулась на шоссе. Устроив засаду по всем правилам партизанского искусства, они стали ждать. Прошло немного времени, и по шоссе пронеслись два мотоциклиста. Партизаны их пропустили. Они знали, что немцы часто таким образом проверяют дорогу. Если мотоциклистов не тронули партизаны, значит, участок дороги свободен – можно двигаться колонне. Четверка отважных уже строила планы нападения на колонну.

Но каково было удивление партизан, когда с такой же скоростью эти два мотоциклиста промчались обратно.

«Патрулируют шоссе», – мелькнула догадка.

Прошло еще несколько минут, и снова мотоциклисты пронеслись мимо.

«Забавляются», – решили партизаны. – Надо бы одного заарканить». Но когда на шоссе показалась легковая машина, партизаны поняли, что мотоциклисты «забавлялись» не зря, и приготовились. Решение было принято мгновенно: растянуться вдоль шоссе. Первый крайний и второй – пропускают машину. Третий бросает гранату, и, если неудачно, четвертый его подстраховывает. Если машина повернет обратно или даст задний ход – гранаты бросают первый и второй партизаны.

Хатагов, конечно, видел, что ребята оторвались от него, видел, как они вернулись обратно, но он никак не мог предположить, что ими принято такое рискованное решение. Он догадывался, что партизаны хотят вернуться с важными сведениями, но когда услышал знакомый взрыв гранаты, а потом и другой, и звук разорвавшегося бензобака, то понял, что ребята пошли на серьезную операцию. Ни автоматных очередей, ни стрельбы за взрывом не последовало. Он стал поджидать храбрецов, но, услышав треск мотоциклетных моторов на шоссе, решил отойти поглубже в лес. Там и поджидал своих подопечных. Прождав их до ночи, Хатагов с тревожными думами начал осторожно пробираться на базу. Вернулся он перед рассветом, усталый, в подавленном состоянии. Упрекал себя за то, что недостаточно четко очертил задание группе. С этими думами он и заснул.

Солнце уже давно взошло и поднялось довольно высоко над верхушками деревьев, когда Хатагов проснулся. Удрученный вчерашней неудачей, хмурый, как осенняя туча, появился он у блиндажа своих партизан.

– Здравия желаем, товарищ командир, – услышал он веселый голос вездесущего ленинградца Юрия.

Хатагов поднял голову, чтобы ответить на приветствие своего друга, но вместо ответа у него вырвался вопрос:

– А это что?!

Он смотрел прямо перед собой, и лицо его менялось у всех на виду. В голубоватых глазах заискрился всем хорошо знакомый веселый хатаговский огонек, и засветилась молодостью его обаятельная белозубая улыбка.

Перед ним, в окружении партизан, стояли четверо его «курсантов», немецкий мотоцикл с пулеметом на нем и связанный, но уже «освоившийся» с обстановкой немецкий солдат.

– Разрешите доложить, товарищ командир… – начал было один из «курсантов», вытянувшись перед Хатаговым.

Но командир обнял его и проговорил, обращаясь ко всем:

– Я всегда говорил – в нашей жизни без чудес не бывает.

В группе Хатагова теперь было около шестидесяти подрывников. Каждый из них был признанным мастером своего дела. Разбившись на пятерки и шестерки, которые возглавлялись более опытными бойцами, или, как их называли в шутку, а иногда и всерьез, «заслуженными мастерами», они действовали самостоятельно на «шоссейках» и «железках» – зажигали «фонари» на вражеских складах, «беспокоили» гарнизоны карателей, приводили «языков», вылавливали полицаев.

Словом, жизнь вошла в нормальную партизанскую колею.

Часто, возвращаясь на свою базу, они наведывались к тем, кто пошел на службу к немцам и считал себя уютно и сытно устроившимися под кровавым крылом гитлеровского командования. Партизаны убедительно «доказывали» таким, что фашистское счастье шаткое – и брали у них «взаймы» оружие, гранаты и боеприпасы. Брали необходимые документы, карты местности и всякое прочее, что годилось в их большом партизанском хозяйстве.

Группа Хатагова действовала активно и эффективно. Между основными делами командир продолжал на «лесных курсах» обучать новичков мастерству подрывника, но теперь не очень охотно шел на это, потому что новички отнимали много времени. И все же: кали трэба, дык трэба, – и Хатагов проводил занятия в боевых условиях.

Один из таких экзаменов оказался для самого Хатагова труднейшим испытанием.

Шли шестые сутки «сдачи экзаменов». У двоих, пустивших под откос два эшелона, экзамен был принят. Остальным трем не везло. И часто бывает так: не повезет сначала, не везет и потом. В районе станции Олехновичи один из этих троих – Иван Золотухин – в полночь минировал под наблюдением командира рельс. В это самое время на опушке леса появились каратели и полицаи и начали окружать пятерку Хатагова. Пришлось отдавать приказ об отходе в чащу. Хатагов знал трусливый характер карателей – в лесные дебри они заходили редко. Началась перестрелка.

Тут же, на железнодорожной насыпи, Иван Золотухин почувствовал обжигающую боль в ноге, но в горячке боя не стал задерживаться. Отстреливаясь, Золотухин не отстал от своих, углубился в чащу, и вся группа направилась в другой район, в Породовщину, подальше от неприятельского глаза.

На рассвете они оторвались от противника и решили отдохнуть, надо было выставить дневального. Вот тут-то и выяснилось ЧП.

Хатагов окинул взглядом свою пятерку и, встревоженный, подошел к Ивану Золотухину:

– Что с тобой, Ваня? На тифозного стал похож…

– Не тиф, товарищ командир, – отвечал Золотухин, – ранен я.

Хатагов приложил руку к его лбу:

– Жар, дорогой мой, и не маленький. Куда ранен?

– Кажется, ногу зацепило, товарищ командир.

– Давай-ка посмотрим.

Золотухин лег на землю, а Хатагов склонился над его ногой. Остальные стояли полукругом и ждали результатов осмотра. Когда же Хатагов вынул охотничий нож и стал разрезать штанину, все поняли, что дело не шуточное.

– Что же ты раньше не сказал?

– Раньше бежал за вами, товарищ командир, некогда было, – отвечал тот. – Да, признаться, думал, что обойдется.

– Обойдется, обойдется, – повторил Хатагов. – Вот дам тебе пять суток строгого ареста за то, что скрыл ранение, тогда узнаешь.

– Если выживу – отсижу, – пытался отшутиться Золотухин, не приняв слов командира всерьез. – Ох-ох, легче, здесь болит, даже в голову отдает.

Зоотехник с высшим образованием, Хатагов видел, что без врача-хирурга не обойтись. В мякоти правой ноги Золотухина, сантиметров пятнадцать ниже колена, виднелась продолговатая ранка. Она была не большая, но вокруг отверстия, куда вошла пуля, возникло сильное покраснение, и похоже было, что начинается загноение.

– У кого есть вода в фляге? – спросил Хатагов.

– У меня вот пузырек с самогоном, – ответил один из партизан.

– Имеется, товарищ командир, клочок парашютного шелка, – сказал другой партизан, – возьмите, здесь хватит. – И партизан протянул командиру тряпицу.

– Может, йод у кого есть?

– Чего нет, того нет.

– Хорошо, – сказал Хатагов, – сорвите несколько листков подорожника и дайте мне. А ты потерпи, – обратился он к Золотухину, – сейчас промоем ранку, приложим подорожник и, может, вылечим.

Корчась от боли, Иван Золотухин молча перенес перевязку, даже улыбнулся и сказал, что ему стало легче.

– Теперь тебе надо лежать. Твое счастье, что кость цела.

Не только Иван Золотухин, но и все партизаны, наблюдавшие за движениями Хатагова во время осмотра раны и перевязки, уверовали во врачебный талант своего командира.

Наступали сумерки. Хатагов с партизанами начал собираться на ночную диверсию. Раненого оставляли одного. Золотухин попросил разрешения встать, но Хатагов категорически запретил ему.

– Подождешь нас здесь. Если к утру боль пройдет, разрешу подняться и идти с нами. А не пройдет – подумаем, что делать. Может, и оперировать будем.

– Мне уже легче, – слабым голосом говорил Золотухин, – слово чести, легче. Вот только отдает так, будто сердце в ногу переместилось.

– Вот пока отдает, ты и полежи. Полежи! Никто тебя не гонит. Постарайся заснуть.

Хатагов говорил, а сам уже думал о том, как бы побывать на станции и раздобыть йод да хоть немного ваты. Он понимал, что если боль пульсирующая, то это означает несомненное загноение раны.

Золотухин провожал Хатагова и своих друзей, шедших на задание, тоскливым взглядом, потом еще долго прислушивался к удаляющимся их шагам, к лесным шорохам. Когда же все утихло, он, укутавшись в плащ-палатку, стал размышлять над своей судьбой.

«Если рана быстро заживет, я еще покажу себя. Один свалю несколько эшелонов, заявлюсь в местечко и привезу на базу целиком всю аптеку с аптекарем вместе. И врача захвачу. На базе должен быть свой врач. Как же так? Из-за какой-то рикошетной пули может умереть человек. А вдруг нога разболится и начнется гангрена? Ну, тогда ясно, тогда пулю в лоб – и квит. – Золотухин погладил свой трофейный автомат. – И квит, и никто меня не осудит».

Золотухин долго еще беседовал сам с собой, мысленно произносил горячие речи перед товарищами, видел себя в самых жарких стычках с врагом. Он расхрабрился и решил даже встать на ноги и немного размяться. Но, увы… его попытка встать на ноги не увенчалась успехом. Более того, привстав, он попытался опереться на раненую ногу, но, вскрикнув от острой боли, потерял сознание. Потом, придя в себя, застонал от отчаяния и так, всхлипывая, проклиная свою беспомощность, заснул.

Спал он недолго и беспокойно. В середине ночи пошел дождь, и Золотухин с радостью подставлял разгоряченное лицо прохладным каплям дождя. Его радовало и другое. Он знал, что Хатагов считал большой удачей, когда подрывникам сопутствовал дождь. В таких случаях он говорил: «И бог нам помогает!»

Два сильных взрыва, один за другим, донеслись издалека. Затем начали рваться артиллерийские снаряды. Взрывы продолжались долго, и Золотухину казалось, что он видит зарево от пожара на железной дороге. «Уже пятый эшелон полетел под откос!» – подумал Золотухин.

Он снова закрыл глаза и вслушивался в мерный успокаивающий шум дождя. «Скоро придет Хатагов с друзьями. Какая досада, что я сейчас не с ними».

Дождь убаюкал его, и Золотухин задремал. Сквозь дрему ему слышались винтовочные и автоматные выстрелы, они, казалось, приближались.

– Что такое? – произнес он спросонок и открыл глаза. – Да это же перестрелка!

– Ваня, – прозвучал у него над самым ухом голос Хатагова, – вставай, погоня! – Затем четкие слова приказа: – Возьмите его под руки!

Двое партизан подхватили Ивана, поставили на ноги и, поддерживая, начали углубляться в чащу. Золотухин крепился изо всех сил. Ни разу не вскрикнул, не застонал. Как только мог, помогал тащившим его товарищам. Но при переходе через ручей зацепился раненой ногой за кочку, и ему стало дурно. Дальше идти он уже не мог.

– Товарищ командир, – тихо окликнул Хатагова один из партизан, – Золотухин сознание потерял. Волокушу бы…

– Нет времени на волокушу! У карателей овчарки.

Хатагов подошел к усталым бойцам, на руках которых обвис Золотухин, секунду раздумывал, а потом шепнул Золотухину на ухо:

– Ваня, вскрикнешь, застонешь – всех погубишь!

– Бросьте меня, – услышали партизаны в ответ. – Я вас прикрою, а потом пулю… Живым не сдамся… Бегите, товарищ командир…

– Ваня, дорогой, здесь командую я. К тебе одна просьба – стисни зубы. Остальное делай, что приказываю: садись мне на закорки, держись за плечи… Помогите ему…

Хатагов взвалил Золотухина себе на спину, подхватил руками повыше колен его ноги и двинулся своими мощными шагами по густому лесу.

– Догоняйте нас, хлопцы, – тихо сказал он партизанам, – не то овчарки штаны порвут…

Шутка командира словно влила новые силы. Партизаны быстро удалялись в лесные дебри, и каратели заметно отставали. Они уже перестали стрелять, а лай овчарок становился все глуше и вскоре совсем умолк.

– Наше счастье, друзья, что дождь идет, – нарушил тишину Хатагов. Он тяжело дышал. – От этих проклятых собак в сухую погоду мы так дешево не отделались бы.

– Вы же, товарищ командир, всегда любите говорить: нам дождь помогает.

Все засмеялись. Почувствовав себя в безопасности, партизаны пошли спокойнее, слышались уже смех и шутки, а через некоторое время Хатагов произнес долгожданное:

– Привал!

И он бережно опустил Золотухина на землю. Иван не только ни разу не вскрикнул, но даже старался приноровиться к шагу Хатагова, чтобы облегчить ему движение по неровной лесной местности.

После короткого отдыха снова двинулись дальше. Утром они достигли берега небольшой речушки, змеившейся в лесных зарослях. Ее зеленые берега упирались в вековые деревья. Если долго смотреть на плавное течение речки, то казалось, что деревья растут прямо из воды. Здесь было тихо и спокойно.

– Привал и отдых, – услышали партизаны голос своего командира.

Небо уже давно очистилось от туч, и солнечные лучи купались в свежеумытых зеленых верхушках вековых деревьев.

Золотухин, хотя и чувствовал себя очень плохо, улыбнулся Хатагову:

– Доброе утро, командир. Слышал ночью два взрыва. Ну, подумал, отличная работа… А я себя лучше чувствую…

– Добрым это утро будет, если мы тебя поставим на ноги. Вот отдохнем, а потом сделаем тебе перевязку. А сейчас – спать!

Раненый с чувством какой-то нежности посмотрел в голубоватые глаза командира. Его сухие и потрескавшиеся губы слегка зашевелились, на ресницы набежали прозрачные капельки.

Хатагов, прикрыв глаза, старательно вытирал рукавом выступавшие на лбу крупные капли пота.

К полудню отдохнули, освежились в речке, позавтракали. Ко всем будто вернулись прежние силы – хоть сейчас снова на задание.

Один только Золотухин отказался от еды, молчал, щеки его пылали, глаза лихорадочно блестели. По всему было видно, что у него сильный жар и необходимо было срочно что-то предпринимать.

Хатагов спустился к реке, вымыл руки и протер их оставшейся самогонкой. Потом склонился над Золотухиным. Повязка и листья подорожника были в сукровице и отдавали дурным запахом загноившейся раны. Командир внимательно осмотрел рану, промыл ее и произнес:

– Буду резать! Вскрою гнойник, вытащу пулю, продезинфицирую и забинтую рану. Только так!

Это он говорил самому себе, но Золотухин и партизаны все отлично слышали. Первым откликнулся Золотухин:

– Режьте, товарищ командир, все равно помирать!

Кругом рассмеялись, а Золотухин, ободренный их смехом, спросил Хатагова:

– Как оперировать, под наркозом или без?

– Слушай, Ваня! – серьезно сказал Хатагов. – Операция пустяковая, но будет больно. Сейчас еще тебя можно спасти, но завтра – конец.

– Я же согласен, товарищ Хатагов! Рука у вас легкая. Вот увидите – глазом не поведу.

Единственный хирургический инструмент, которым располагал Хатагов, – это охотничий нож. Его-то Хатагов и наточил так, что им можно было бриться. Он все увереннее входил в роль хирурга. Засучил рукава, оглядел своих «санитаров» и дал им нужные распоряжения. Двое должны были держать больного, третьему поручили вскипятить воду в железной кружке и сделать жгуты и «бинты» из своей нижней сорочки.

«Хирург» приметил во время купанья, что у этого партизана сорочка оказалась белее, чем у других. Когда все было готово, Хатагов, ко всеобщему изумлению, положил на «операционный стол» пакет ваты, марлю, обернутую в пергамент, и поставил пузырек с йодом. Все это он извлек из-за пазухи. Чувствуя на себе удивленные взгляды партизан, он с ходу окунул кривое лезвие ножа в кружку с кипятком и приступил к операции.

– Ну, тезка, – обратился он к Золотухину, – теперь держись. Хлопцы, накладывайте жгут! Та-ак, хорошо… Держите больного покрепче!

Он легко провел лезвием ножа по ране и вскрыл нарыв. Хлынувшую кровь убирал ватой. Потом раздвинул края раны и кончиком ножа быстро извлек из нее маленький кусочек металла.

– Ну вот, главное зло удалено, – проговорил Хатагов.

Он довольно искусно обработал рану, вложил тампон, туго забинтовал ногу.

– Теперь снимайте жгут, ребята. Кажется, операция прошла удачно, – проговорил он, вытирая крупные капли пота, густо усеявшие его лоб.

– Товарищ командир, – обратился к Хатагову один из тех, кто накладывал жгут на ногу Золотухина, – можно задать вопрос?

– Вопрос всегда можно задать, – улыбнулся Хатагов, – но не всегда можно на него ответить.

– Харитон Александрович, а вам раньше приходилось оперировать?

– Да, у животных приходилось кое-что вырезать, – лукаво ответил Хатагов, – а человека режу впервые.

– Но у вас так здорово получилось, товарищ командир, будто вы настоящий хирург.

– Если к вечеру температура спадет – значит, все обошлось и наш Иван через недельку пойдет на задание.

– Спасибо, товарищ командир, – произнес осипшим голосом Золотухин. – Спасибо, Харитон Александрович. Кровь от головы отошла. Легче мне.

Он умолк, и вскоре глубокий сон безраздельно завладел раненым партизаном.

Кто-то не удержался и спросил, откуда командир достал йод и вату с марлей, Харитон Александрович улыбнулся своей широкой доброй улыбкой и ответил:

– Не такой это секрет. Зашел на станцию и попросил у дежурного.

– И он дал? – спросили в один голос несколько человек.

– Вы же видели йод и вату – значит, дал. Там, правда, два эсэсовца протестовали…