Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

Глава седьмая
СТРАШНАЯ НОЧЬ

Через неделю в окружном комитете нам вручили комсомольские билеты и алые значки с тремя буквами, которые, как нам объяснил секретарь Цуцуев, означали: «Коммунистический Интернационал Молодежи». Было торжественно и даже немножко страшно от тех слов, которыми напутствовал нас секретарь:

– Теперь вы ленинские бойцы и посвящаете свою жизнь делу мировой революции. Вы уже не принадлежите только себе, вы в ответе за всю советскую власть…

И я чувствовала, что во мне что-то изменяется, входит большое и незнакомое.

Но потом случилась заминка. Надо было выбрать секретаря нашей ячейки, а среди нас не было никого, кто бы мог прочитать напечатанную на машинке памятку. Так называл Цуцуев листок бумаги, на котором были записаны дела, которыми должна была заниматься и наша ячейка.

– Да, – задумался секретарь окружкома. – Где же взять вам грамотного парня?

– В селе у нас есть несколько грамотных, – подумал вслух Умар. – Из бывших, правда. Пугают нас, убить обещают, когда вернемся домой с комсомольскими билетами…

Я сама слышала, как за моей спиной сынок дальнего родственника Дженалдыко сказал приятелю, когда мы собирались ехать сюда:

– Доедут ли домой… Посмотрим!

И сыновья Алимурзы косились на меня. А сам дядя буркнул утром:

– В нашем роду потаскух еще не было. Бесстыжая!

Только я никому об этом не сказала.

– Придется, Умар, тебе быть секретарем, – решил Цуцуев.

– Что вы, что вы! – замахал руками Умар. – Я неграмотный… Я только учусь расписываться… Что хотите поручайте… Но не это! Лучше пошлите меня на фронт, если где еще есть война…

Некоторые члены бюро засмеялись. Но секретарь Цуцуев насупился, сказал:

– Есть фронт, и есть война, товарищ Умар! Врагов и в вашем селе хватает. Нечисти разной… А насчет грамоты дело такое: учиться надо! Это и будет вашим первым комсомольским поручением. А в остальном Аппе поможет. Самый главный фронт сейчас – изжить темноту и безграмотность… А с разными буржуйскими сынками держите все же ухо востро. Змея жалит, когда на нее наступаешь… А наступать надо!.. Не будет у нас полюбовного сговора со змеей…

С этим мы, трое, и поехали домой. Умар и его дружок Таймураз, и я – девчонка, одна, с парнями… Что со мной будет?.. Хорошо, что ребята с ружьями. Не так страшно…

Доехали, к счастью, без происшествий. Не знаю, случайно или Хаджи-Мурат Дзарахохов побеспокоился, но с нами поехал милиционер. До самого села.

А дома меня ожидала приятная встреча – Маша! Разряженная по-городскому, в высоких ботинках. Я уже не чаяла и увидеть ее, прошел слух, что учительницей стала, экзамены сдала. Завидки брали. Но что поделаешь. Разве давно Алимурза бросил мне в лицо: «Грамотой думаешь заняться, бесстыжая! Поперед моих сынов думаешь пойти?»

– А я не одна! – похвасталась Маша. – С мужем. Вот. Можешь поздравить. Да ты его знаешь. Гайто!

Гайто, Гайто, никак не могла сообразить я. Где я слышала это имя? Так это же солдат, которого я поцеловала во дворе дома Дженалдыко! Ай да Маша!

– Где же он? – обрадовалась я. – Приглашай в гости!

– Обязательно придет, – пообещала Маша. – А теперь дай поздравить тебя с комсомолом. – Она стала обнимать и целовать меня. – Обогнала, девка! Теперь ты будешь принимать меня в комсомол.

– Почему я?

– Так мы же не чаи распивать приехали. Работать, милая!

– Работать? – удивилась я, уверенная, что городские приезжают в деревню только отдыхать и в гости.

– Ну да, – уверяла Маша. – Будем грамоте учить…

У меня все перепуталось в голове: комсомол, Маша, ее грамота, Гайто и Алимурза с его словами: «Грамотой думаешь заняться, бесстыжая! Поперед моих сынов думаешь пойти?» И брякнула:

– Если все будут грамотными, кто же тогда работать станет? Землю пахать?.

– Вот дуреха! – рассердилась Маша. – Да без грамоты никакой советской власти не удержишь. А ну идем!

И Маша потащила меня в сельсовет.

Теперь у нас вместо ревкома был сельсовет. Когда недавно создавали его, на общем сходе выступил Аппе, Говорил много. Потом сказал.

– В Советы нужно выбрать и женщин. Я предлагаю кандидатуру Назират…

Алимурзе это сразу не понравилось. Начали обсуждать кандидатуры, попросил слова.

– По новому закону мужчины и женщины стали равные перед богом. Правильно! Я всегда говорил, что иная баба мужика за шиворот возьмет и в три погибели его, милого, скрутит. Но верховодить над всеми мужиками – где же это видано! Если уж так нужно выбрать человека из нашего семейного рода, то у нас и мужики есть…

Засмеяли Алимурзу. А меня выбрали в сельский Совет. Даже Алимурза не голосовал против…

В сельсовете, куда мы пришли с Машей, Аппе и Гайто ломали головы над тем, у кого бы снять комнаты под ликбез. Слово это было незнакомое, но я постеснялась спросить, что это такое.

– А, сестричка! – увидев меня, обрадовался Гайто. Рука у него давно зажила, и он без стеснения обнял меня как родную. – Еще целовать будешь?

Я вся так и зашлась краской. Стыд-то какой! Если бы еще Аппе не было рядом. Выручила Маша.

– Тебе бы только целоваться, бесстыжий, – накинулась она на мужа. – А у меня предложение серьезное: собрать завтра сельский сход, и пусть Назират выступит перед сельчанами, скажет о ленинской культурной революции и призовет всех учиться читать и писать…

– Я согласен, – быстро согласился Аппе. – Крестница она моя теперь. По комсомольской линии. – И он пожал мне руку. – Поздравляю. Только значок не снимай.

…Всю ночь я не знала покоя. О чем сказать? Страх-то какой! Выйти перед всем миром мне, девчонке, сироте, и говорить о том, что Ленин дал указание сделать всю страну грамотной, и поэтому каждый человек у нас на селе должен познать азбуку. Зачем я только согласилась сдуру? Попробуй откажись, если комсомольское поручение! И Умар так сказал!..

Заснула под утро…

А когда вышла перед людьми на площади у сельсовета, в глазах потемнело. Показалось, что людей собралось видимо-невидимо. Все складные слова, что сама придумала и что Маша подсказала, – разом вылетели из головы.

– Темнота есть наш первый враг, – выпалила я.

– Хи-хи-хи! – засмеялся Алимурза, – он стоял недалеко. – Это верно. Керосин покупать надо, и не будет темноты.

Обозлилась я. И откуда только что пошло.

– Мой дядя Алимурза, – сказала я, – предлагает несознательность и темноту свою керосином лечить.

Раздался смех. Это смеялись над моим дядей Алимурзой.

Глянул он на меня волком, но смолчал, сплюнул только. А мама и сестренки кивали мне, подбадривали.

– Много нас тут сегодня собралось, а если посмотреть, кто из бедных грамоте обучен, так никого и не найдешь, – произнесла я. – Землю мы получили, спасибо советской власти, а грамоту сами должны одолевать. С завязанными глазами далеко не уйдешь, особенно в наших горах…

– Верно, дочка, – вставил седобородый старец. – Бывало, пойдешь к мулле, поклоны бьешь, одариваешь, чтобы бумагу казенную прочитал. А в ней, в казенной, дурная весть: за царя-отечество сынок ваш богу душу отдал…

– Сбежал мулла, нет его, – заметил кто-то.

– И на том спасибо, – ответил седобородый старик.

– А у нас еще писарь есть, – обрадованно выкрикнул парень какой-то.

– Без бутылки араки и десятка яиц к нему и не подходи, – раздался в ответ недовольный возглас.

– Нельзя нам без грамоты, – убеждала я, хотя этого и не требовалось, добавила: – Нам и учителей из города прислали…

– Пускай Аппе говорит, чего бабу слушать! – не выдержал Алимурза. – Молоко мамкино на губах, а учит.

Снова стушевалась я. Глянула на Аппе, на Гайто и Машу. Поднялся из-за стола Аппе. Встретился глазами с Алимурзой.

– Гражданин Алимурза, – начал Аппе, – не желает слушать бабу по темноте своей. Простим ему это… Вот подучится в ликбезе – человеком станет… Почувствует пользу от грамоты…

Сельчане дружно рассмеялись. Алимурза озирался, точно его загнали в угол. Смеялась и я. Сыновья Алимурзы Тох и Хох белели от злости.

Вот так и начался у нас в селе поход на темноту и безграмотность. Не сразу все пошло на лад. Отнекивались, плевались. Бывало, что и выгоняли. Но понемногу стар и млад взялись за азбуку, да еще друг дружке помогали. Выучит кто букву, другому показывает. Букварей не хватало. Маша и Гайто, казалось, сна лишились: днем – детишек учили, вечерами – их родителей.

На удивление всем, усердствовал Алимурза – две комнаты отдал под школу, всю семью учиться заставил, Маше без конца надоедал, чтобы она проверяла, как он уроки выучил. Только я не верила, что он от чистого сердца все это.

Скоро и я научилась читать по складам. Смешно получалось: в сельсовете я за ликвидацию безграмотности отвечаю, а сама еле буквы вывожу. Но газету «Растдзинад» для малограмотных, которая выходила во Владикавказе, понемногу осиливала. Ее печатали крупными буквами, и читать было легко. Нравились разделы: «Ты сам себе агроном», «Ты сам себе врач». Даже мама требовала по вечерам газету…

Неожиданно сыновей Алимурзы Тоха и Хоха будто подменили. «Сестра родная!» – иначе теперь они меня и не называли. Оберегать вдруг стали. Одну никуда не отпускали. Куда я, туда и они. Так и кружили, с кинжалами на поясах. Старший, Тох, щеголял в красном бешмете, в черкеске из черного сукна, в серой каракулевой папахе, шевиотовых галифе и сафьяновых ноговицах с калошами. Поясок с серебряными язычками стягивал его осиную талию. Посмотришь, прямо-таки первый парень на деревне, второго такого на свете не сыскать. Никто лучше его не пел и не плясал и на приветственные тосты не отвечал. Девушки, бывало, заглядывались. А уж похвастаться любил. Придет на танцы и на виду у всех начинает снимать калоши. Мол, видите, хожу в обновках…

Вначале я так и не поняла, с чего это двоюродные братья переменились ко мне. Давно ли смотрели на меня волками?

Но тут как-то случилось быть на свадьбе старшей дочери Дзестелон. Аппе, который был тоже там, пригласил – осмелился все же – меня танцевать. А по дороге домой подвыпивший Тох предупредил:

– Знай, что я измолочу ему и вторую ногу. Этому председателю!..

– Что плохого он тебе сделал?

– Нутро не нравится, – отцовским голосом произнес Тох. – С какой стати он сегодня выскочил танцевать с тобой? Очередь была другого!

– Об этом спроси у самого председателя, – посмеялась я.

– Нам не нужен хромой зять! – сказал, словно отрезал. – Твой председатель и земли не хотел давать моему отцу. А теперь найдешь ли в селе кого богаче? В городе дом строим? Строим. Вальцовую мельницу ставим? Ставим. И советская власть ничего против не имеет. Один только Аппе косится!

– И мне тоже не нравится, – сказала я, – что новый Дженалдыко появляется… Батраков завели себе…

– Ха-ха-ха! – засмеялся довольный Тох. – Нэп, дорогая сестра, как говорит мой отец. Ты что, против советской власти? Лучше скажи, понравился тебе парень, с которым ты танцевала последний раз?

– Нет! – обозлилась я. – Я даже не запомнила его!

– Напрасно, – обиделся Тох. – Другого такого парня, как говорит отец, в нашей округе нет. Старосельский он. А там ребята хваткие. Не теряются… Смотри, не украли бы… – недобро сказал он.

– За тобой и за Хохом я как за каменной стеной, – снова пошутила я.

– Да, да, – словно спохватился он. – Не бойся, сестра, мы тоже мужчины! – Тох постучал себя в грудь. – Отец говорит, что если тебя не сбережем, то мы даже козьего уха не стоим…

Ночью, когда село спало глубоким сном, кто-то тихо постучался в дверь. Потом еще и еще. Мы проснулись, прислушались. Почему-то стучавший представился мне тощим, с черным щетинистым лицом и бритой головой.

– Кто там? – спросила мать.

– Гость… – отозвался чужой голос. – Твой племянник, из Старосельска! Ты что, Гурион, не узнаешь меня?

Да, в Старосельске у нас был близкий по матери родственник, как же не открыть ему дверь! Наскоро одевшись и сунув ноги в войлочные чувяки, я побежала открывать.

Поднялась мать, начала зажигать лампу, зашевелились сестренки. Наконец я откинула крючок и распахнула дверь. В лицо дунуло сырым осенним ветерком, и сон как-то сразу прошел.

– Добро пожаловать, гость! – Не успела я еще и выговорить это, как меня обхватили цепкие ручищи и потащили во двор. Только и успела крикнуть: – Мама! Звери хищные…

Но тут же мне зажали рот и сунули в него кляп. Похитители накинули на меня бурку, наскоро чем-то стянули, и вот уже я оказалась на лошади. Те же цепкие ручищи охватили меня, и лошадь рванулась вскачь.

Первое, что пронеслось в голове: «Пришла ночь моей гибели!» И тут же: «Где Аппе? Он не даст мне погибнуть! Узнает, поскачет в погоню, уложит врагов!» При этой мысли почувствовала себя смелее. «Пока дышать буду, не позволю над собой надругаться!» – решила я.

Говорят, женщина все равно что кошка – семидушная. Хоть одна душа, но спасется. Если бы только Аппе и Гайто узнали вовремя. Каким-то чудом вытолкнула кляп изо рта, и сразу будто сил прибавилось. Попыталась высвободить руки, чтобы вцепиться в врага своего, но не смогла. «Тох и Хох, братья мои, где вы?»

Через некоторое время лошадь сбавила шаг. Тише поехал и другой похититель. И еще какой-то человек подъехал, ощупал меня, глухо сказал:

– Развяжи ее!

Голос показался очень знакомым, до того знакомым, что я даже испугалась: «Алимурза? Мой дядя? Решил нажиться на сиротской крови!» Мне показалось, что я закричала со страшной силой, но вместо этого услышала, как дядя, уже настойчивее, сказал:

– Она же у тебя задыхается! Да развяжи ты ее! Не бойся, не убежит. Сама теперь не уйдет. Ославиться не захочет!

Подумала: «Может, похититель мой хоть в присутствии дяди Алимурзы не станет насиловать меня!» А в голове, словно каменный смерч, колотились мысли: «Что делать? Как спастись?»

Наконец меня сняли с лошади и опустили на землю. Дядя Алимурза сам развязал веревки и высвободил меня из-под бурки. Сказал полушутя:

– Дыши, а то этот абрек чуть не задушил, вот как он любит тебя. – Потом обратился к похитителю, который спрыгнул с коня: – А теперь, парень, давай быстро обещанное. А то мне еще надо погоню с пути сбить.

Дядя не стеснялся, говорил прямо, будто судьба моя была решена и никакой дороги назад уже не было. Холодный пот пробил меня. Зуб не попадал на зуб. Я стояла между трех абреков и трех разгоряченных коней. Овечка в волчьей стае. Глянула исподлобья в сторону похитителя, к которому обращался Алимурза. В темноте было трудно разобрать лицо, но мне показалось, что это тот самый парень с обросшими щеками, который вечером танцевал со мной. Ощутила его тяжелые ухватистые руки. Как звонко позвякивали удилами кони! Их фырканье, казалось, должны были услышать все люди в деревне. Но кругом стояла тишина.

Одинокие звезды в небе были бессильны рассеять ночную тьму, наводившую страх. Темной стеной окружали нас кукурузные стебли. Лес непролазный. Я никак не могла определить, с какой стороны находится наше село. Если бы у меня был кинжал! Заколола бы всех!..

– Пусть твоя племянница скажет, что идет за меня замуж по доброй воле, – хрипло произнес мой мучитель. – И получай свои деньги…

– Такого уговора не было! – обиделся Алимурза.

– А теперь есть! – отрезал абрек. – Знаю я ваших Аппе и Гайто. Припишут насилие, а потом расхлебывай в Сибири… Вот пусть при свидетелях твоя племянница скажет, что хотела сама… И дело с концом. Свое получишь… Правильно, что ли? – он повернулся к своему приятелю.

В потемках разобрать, что это за человек, было трудно. В ответ он только буркнул.

Сырой могилой представилась мне моя жизнь. Сказать «да» и согласиться стать женой? Да лучше смерть, чем эти страшные щеки коснутся меня! Щетина каждая подобна ядовитой колючке…

– Ладно, отойдите, я один! – расхрабрился и отчаялся дядя. – Вам вынь да еще в постель положи…

Абреки нехотя отошли в сторону. Один вошел в кукурузник.

Алимурза положил руку мне на плечо:

– Назират, соглашайся… Где ты найдешь такого парня? А какой калым дает! Тысячу рублей! Богатство-то какое! Столько за всех девушек в нашем роду не получим. Мать твоя и сестры сразу разбогатеют. Полтысячи тут же отсчитаю Гурион. Да пусть накажет святой Дзивгис всех, кто пожелает вам, сироткам, плохого!..

«Вот и пусть бы он поразил тебя громом…» – проклинала я.

– Назират, не упускай своего счастья! – убеждал дядя. – Будешь ты жить у него не хуже княгини, в шелках станешь ходить.

– Неужели? – прикинулась я.

– Клянусь тебе святым Дзивгисом! Парень этот стоит тысячи таких, как Аппе! Нет ему равных на всем Кавказе: что захочет – найдет, что задумает – сделает… Приглянулась ты ему – с песней жизнь проживешь! Клянусь!

Смотри, дядя, захвалишь, – сказала я так, будто и впрямь готова была согласиться.

– Ну, не мешкай, – торопил он. – Сама знаешь, как по нашим обычаям. Если уж кого похитили, тому дорога назад заказана. Никому ты после этого нужна не будешь. Все отвернутся, если не покоришься! Украли – все равно что обесчестили…

– Да, дядя, да, все равно что обесчестили, – говорила я, а сама озиралась вокруг: абреки-похитители отошли еще дальше.

И вдруг – откуда только смелость и решимость взялась – я ударила Алимурзу ногой в пах. Дядя скорчился, вскрикнул и повалился наземь.

– Ой, убили!..

Словно взбесившаяся косуля, пустилась я бежать по высокой кукурузе. Острые, пересохшие кукурузные листья хлестали меня по лицу. Но я ничего не чувствовала: мчалась и мчалась без оглядки. Будто несли меня крылья. Перемахнула овраг, перелетела канаву. Бежала, сама не зная куда. Задыхалась. Потная одежда прилипала к телу. В ушах молотками отдавались глухие удары сердца. Казалось, что вот-вот свалюсь – отяжелели ноги, стали стопудовыми. Жгло лицо, чувство такое, что сочатся кровью израненные щеки. Я сама без конца твержу себе: «Я не смею уставать, семидушная… семидушная!» Пока не запутались в ежевичнике ноги и я не растянулась на земле. Притянула меня сырая к себе. Все ходило кругом и ходуном. В наступившей тишине сердце стучало сильнее самого громкого звука. Силилась сжать грудь, чтобы усмирить колотившееся сердце, затаила дыхание, от чего удары сердца стали еще слышней, казалось, они могли выдать меня. Зудили исцарапанные ежевикой голые ноги. Словно жар на костре. Попыталась подняться – и не смогла оторвать себя от земли. Показалось, что все глубже и глубже ухожу в нее. В глазах заискрилось и потемнело. Охватила слабость, словно навалился тяжелый, мучительный сон.

Очнулась от своего же глухого крика. Почудилось, что я позвала Аппе, что горячо уверяла его, что со мной ничего не случилось. Но вокруг никого. И Аппе не стоял рядом и не говорил: «Эй, опозоренная, вставай!» Прислушалась. Вокруг была могильная тишина.

«К Аппе! Он ищет меня!» Подброшенная этой мыслью, я опять ломилась вперед – по кукурузнику, через канавы, не разбирая дороги…

Вдруг меня начал охватывать страх: а если набросятся волки или медведь? Сейчас им самая пора рыскать по кукурузе. «Пускай лучше растерзают звери! Пусть черти схватят и колдуны заворожат, если они есть на самом деле. Страшней и хуже, чем житье с абреком, не будет. Но в какую сторону я бегу? Где мой дом?»

Глянула вверх и увидела Млечный Путь… Большую Медведицу… «А где же моя звезда?» Когда я смотрела из дома, она всегда сверкала над Казбеком, словно ее кто повесил туда. А сейчас я никак не могла разыскать свою звезду… Небо темное-темное, и звезды потускнели…

Одна надежда – Аппе. Почудилось, что откуда-то донесся его зовущий крик. И уже видится мне его худое, обветренное лицо. Спешит ко мне Аппе, но мешает ему раненое колено. И мучается он, бедный, и торопится. А я прошу: «Поторопись же ты, Аппе, чтоб тебе лихо было! Мочи нет!»

И то верно, пересохло в горле, язык как высохшая кукурузная кочерыжка. Хватаю ртом холодный воздух, а он мне горячим кажется. Бегу что есть сил, а сама все на чернеющую вершину Казбека гляжу. Вдруг из-под ног вскочило призраком черное чудище и опрокинуло меня наземь. Обдало жарким духом, зафыркало, защелкало. И все померкло вокруг, будто в могилу провалилась. Только успела подумать: «Вот и отошла от меня моя седьмая душа!»

Пришла в себя от холода. Проняло дрожью, как при лихорадке. «Где я, что со мной?» Раскрыла глаза. Солнце краешком выглядывало из-за гор, окрашивая небо вокруг Казбека алым цветом. Я лежала на земле в кукурузнике и ничего не понимала. «Значит, ни волки, ни двуногие звери, ни черти рогатые не одолели меня. А кто же тогда свалил меня? Чертей, говорил Гайто, на свете нет, их придумали люди…» И я рассмеялась. Так это же фазан или дрофа напугали меня ночью! Птицу приняла за чудище…

Поднялась, а сама еле держусь на ногах. Оглядела себя: руки и ноги – в ссадинах, расцарапаны. Провела ладонью по лицу – щеки тоже сплошь в царапинах. На губах запеклась кровь, тело все зудит, словно меня избивали колючей проволокой.

Сорвала случайно оставшийся кукурузный початок и немного погрызла его, но ни жажды, ни голода не утолила… Ну, до чего же трудно, оказывается, переставлять ноги в кукурузнике, засоренном тимофеевкой и оплетенном ежевичными плетями! Ночью их вроде и не было в помине…