Текст книги "Мои седые кудри"

Автор книги: Тотырбек Джатиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

Глава четырнадцатая
МАЛЕНЬКИЙ ГАЙТО ЗАПЛАКАЛ

Рос маленький Гайто – наша радость. Ему еще неведомо было, что в жизни бывают горе и подлости. Не мог он понимать и того, как вместе с ним росла, крепла и мужала его родина. И как она на своем пути сметала всякую нечисть. Не видел он, как мы одолевали кулаков, переживали голод и разруху и вражеские заговоры…

Зато свадьбу тети Дибы и первого нашего тракториста Умара он, конечно, запомнил: седьмой уже год познавал жизнь, ее радости и горести. Ходил на своих маленьких ножках между столами. Добрался и до старейшего Дзабо. Старик поднял его на руки и громко пожелал: «Расти на радость людям, малыш, чтоб не посрамил ты имени большого Гайто!» Опустил на пол и по обычаю преподнес целую баранью ляжку. Напомнил: «Чтобы крепко стоял на ногах!» А потом отрезал правое ухо с бараньей головы и добавил: «А это чтобы слушался старших, уму-разуму у них набирался».

Да, только старших – родителей своих – Гайто не слишком часто видел дома: Аппе на работу уходил рано и приходил чуть ли не в полночь. Такая уж у председателя колхоза неспокойная должность! И мне тоже хватало дела на ферме. Я продолжала заведовать МТФ. Теперь у нас были уже сотни голов скота. И везде требовался догляд: о кормах подумать, вовремя и сполна сдать молоко, о молодняке позаботиться, чтобы зимой в тепле были. А там на правлении отчитаться. Аппе был строгим председателем и бесхозяйственности не терпел. Правда, злые языки стали распускать слухи, что мы корысть свою имеем, дескать, муж над всем колхозом стоит, а жена – на ферме, в масле купается. Дело дошло до того, что мы с Аппе даже поехали к Дзыбыну и просили его освободить меня. Но он запротестовал, заявил, что в угоду обывательским разговорам мы не можем разбрасываться кадрами. Тем более что к моей работе в обкоме особых нареканий нет. С тем и вернулись. Пришлось еще больше и дольше работать – только и всего. И результат рукой пощупать можно было.

Рос маленький Гайто, подрастал себе. Иногда увязывался за мной на ферму – «работать». Нравилось ему бегать по длинному коровнику и кричать: «Коровка-морковка, дай молочка на два пятачка!» Пока однажды Краснушка рогом не поддела. Хорошо, что легко обошлось. После этого случая Гайто подружился с телятами и без конца выпрашивал им молока. Как-то рассердился, что его «коровкам» не дали молока, взял и открыл двери телятника и выпустил телят к коровам. Пришлось наказать: не стала я его брать на ферму. Тогда у малыша появились другие забавы. Как-то Цицка подарил ему большого серого кота. С ним он быстро подружился. И уже не просился на ферму, боялся, что кот Цицка (как он его звал) сбежит без пригляда. Играл весь день с котом, спать ложились вместе и засыпали под мурлыканье.

К отцу сын все же был привязан больше. Может, потому, что катал на своей линейке, иногда брал с собой в поле. Вместе с котом. А из города привозил красивые книжки. Конфетами баловал.

Ну что ж, жизнь в колхозе пошла на лад, становилась зажиточной. Рядом с колхозом выстроили МТС. Диба и Умар как раз и работали там. Сестренка моя выучилась на трактористку, а Умар так полюбил машины, что его вскоре поставили работать механиком. Жизнь сложилась у них удачно. Оба были довольны, нянчили первенца.

Теперь на колхозные поля приходили все новые и новые машины. И это никого не удивляло. Будто так и положено было. Жить стало веселее, с достатком. По осени засыпали полные закрома зерна. И шли пиры и празднества.

И разве могла я подумать, что однажды беда черной кошкой перебежит нам дорогу, черным коршуном взлетит над всей Советской страной.

Первый камень свалился на нашу семью, грянул гром над головой Аппе.

Началось с того, что Аппе вызвали в район и обвинили в тяжких смертных грехах: и что поджог в колхозе чуть ли не он сам совершил, и в смерти парторга Гайто повинен. Мол, науськал кулаков. Я ничего понять не могла, и в колхозе тоже все были огорошены. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не Маша, которая теперь работала директором школы. Это она первой сама поехала в обком, а потом и в Москву написала. Через несколько месяцев все выяснилось. Оказалось, пробрался в милицию бывший алдарский подпевала, бичераховский головорез Мытыл, выдал себя за какого-то Михаила Султановича. Это его еще в гражданскую войну захватил в плен Аппе и, конечно, не по головке гладил – шрам на лбу оставил. В трибунал сдал. Думал, давно и кости-то сгнили. Ан нет. Выкарабкался. И в отместку теперь оклеветал Аппе. Да так умело, что без помощи Маши и Дзыбына, которого перевели в крайком, пожалуй, моему Аппе и не выбраться было бы. Но, к счастью, правда всегда верх берет, сколько ты ее грязью ни обливай.

Только короткой была наша радость. Не успели мы и всласть налюбоваться друг дружкой, как грянула война, и ушло сразу чуть ли не полдеревни мужиков… Смерть косматым крылом нависла над горами Кавказскими…

И навернулись слезы на глаза маленького Гайто, когда Аппе садился на машину. Долго бежал он за грузовиком, словно чувствовал, что видит отца в последний раз…

Глава пятнадцатая
ВСТРЕЧА С АГУБЕЧИРОМ

Осенью 1942 года война подошла к самому порогу нашего колхоза, в котором я теперь уже и за председателя была. Как все, и я ходила дежурить по ночам, стояла на своем солдатском посту. В ту ночь мне досталась мечеть. Забралась я на самый верх, откуда мулла когда-то сзывал правоверных совершить намаз. Село как на ладони. И немалая часть Терского хребта, который у нас по-местному называют «Арыки рахта», тоже видна. В звездную ночь даже интересно было смотреть отсюда на высокие белые вершины, с хозяином Казбеком во главе, которые подковой охватили мой родной Иристон. У нас в селе стояла воинская часть, так ее командир однажды как-то даже сказал: «Такой наблюдательный пункт нарочно не придумаешь!» И это верно: откуда бы ни появился враг, незамеченным он не пройдет. Стояла я на посту в сером солдатском полушубке, в кирзовых сапогах и шапке-ушанке – ни дать ни взять – солдат. И конечно, с боевым автоматом. С ним я теперь и по полям колхозным ездила. Председателю прифронтового колхоза, как сказал майор, это делать дозволяется. Еще была у меня ракетница, которой я должна была извещать об опасности или о чем другом подозрительном. Да, война огненным валом докатилась и до моего родного края. К счастью, у Эльхотовских ворот и у всего Терского хребта наши воины преградили фашистам дорогу к Грозному, Баку и перевалам Центрального Кавказа. Поля нашего колхоза оказались чуть ли не рядом с передовой. Чего только мы не перевидели. Не сосчитать было беженцев, которые прошли через наше село, сколько горя перевидено, сколько слез выплакано… На фронт ушли все, кто в силах был держать винтовку в руках. Все больше меня тревожила судьба Аппе. Уже долгое время от него не было вестей. Не знала, что и подумать. Только за работой немного забывала о своей тревоге.

А враг злобствовал. Над колхозными полями появились немецкие самолеты, сбрасывали бомбы, поджигали хлеба, изрывали землю, охотились за каждым человеком. Бывает, выедешь в поле и не знаешь, вернешься ли домой. Да и застанешь ли дом в целости, увидишь ли родных и близких…

В полночь вдруг думы мои оборвала неслыханная артиллерийская канонада. Мечеть дрожала. Подумала, что камня на камне уже не останется. И пост бросить боязно и позорно. Не знаю, что бы делала, если бы не появился солдат. Ухватилась за его руку. А он и говорит. Спокойно так, будто ничего не происходит:

– Не бойся! Фрицев ко сну клонит, вот наши артиллеристы и веселят их…

Тут и я поняла, что, видно, наши в наступление готовятся…

Через час примерно пушки перестали стрелять, но где-то вдали продолжались взрывы – там шел бой.

Рассвело, но горы и поля оставались в тумане. Это самое время для работы. При тумане вражеские самолеты нас не очень беспокоили. Можно было и картофель копать и кукурузу убирать. Делали мы это и ночью. Солдаты тоже помогали нам.

Рано утром – я была еще дома – во двор забежал загорелый, обветренный солдат. Я как раз запрягала лошадь в двуколку. Собиралась в поле.

– Мамаша! – с ходу крикнул солдат. – Мне нужно найти Назират Гаппоевну, по фамилии Дудаева. Кажется, я сюда попал?..

– Сюда-то сюда, только по какому делу? – спросила я и подумала, что солдату, видимо, требуются для кухни продукты.

– Значит, вы и есть супруга нашего лейтенанта! – решил вдруг солдат и обрадовался. – По обличью схожи… А лейтенант переживает, ой как переживает…

– Какой лейтенант? – не поняла я и почему-то подумала о сыновьях ненавистного дяди Алимурзы – Тохе и Хохе, которых призвали в армию в начале войны.

– Вот тут вам послание, так сказать рапорт! – солдат протянул мне смятую бумажку и улыбнулся, словно родной матери.

Развернула я записку, смотрю – знакомый почерк, крупные разлапистые буквы.

– Аппе! – не удержалась и вскрикнула я. Бросилась обнимать солдата, кричу: – Милый мой, дорогой!

– Да жив, жив он, ваш Аппе! Ни одна пуля его не берет! – говорил солдат. – Отскакивают они от него и фашистов под корень секут…

– Значит, жив? – без конца повторяла я.

– Само собой. Не будь я Петром Федуновым, – заверил он. – Как только сюда перебросили, тут же послал меня, чтобы нашел вас живую или мертвую. И сына тоже… Где он?

– Едем! – от радости я снова обняла солдата.

Сказала это и побежала в дом. Передала радость матери, и пока она приходила в себя и крестилась, я быстро нахватала съестного, что под руку попало, сунула в карман фотокарточку маленького Гайто (он еще спал), не забыла и араки прихватить – и к лошади. Пришлось солдату пожать плечами и забираться рядом со мной в двуколку.

За околицей предложила Федунову попробовать нашей араки, выпить за здоровье Аппе. Думала сделать добро.

А Петр открыл бутылку, понюхал и сказал:

– Непьющий я. Если только за здоровье командира своего, супруга вашего. Уж как он расхваливал, бывало, это зелье. Говорит, хоть бы перед смертью поднесли.

В приметы и дурное слово не верю я, но тут будто кто шилом кольнул меня – перед смертью… А Петр глотнул араки, сплюнул, закашлялся.

– От такого яда и без смерти на тот свет отправишься… – И засмеялся.

Мне тоже стало легче на душе. А Федунов стал рассказывать:

– Ваш супруг, надо сказать, душевный человек! Солдата любит и бережет пуще глаза… Вот он каков! И храбрости не занимать. Под Москвой меня взял к себе в ординарцы. Это было еще в декабре прошлого, сорок первого…

Я даже лошадь придержала, чтобы Федунову было спокойнее говорить.

– Да, – вздохнул Федунов. – Под Москвой в такие переплеты попадали, думали – никто не выживет. И не выживали тоже… Только нас с ним пули миловали. Ничего, и здесь выживем, а фрица не пропустим, разве что на тот свет дорогу укажем… Под Москвой наш командир повторял, что за нами Москва, отступать некуда. Сейчас говорит, что за спиной Кавказ и родной колхоз – опять дальше идти некуда… И не пойдем, это я знаю…

Федунов все нахваливал своего командира, моего Аппе, а мне с каждой минутой становилось все страшнее. Навстречу ехали машины и брички с ранеными, а может, и убитыми. Некоторые солдаты шли пешком – перевязанные бинтами, хромые. Боялась увидеть среди них Аппе… «Нет, нет! – твердила я про себя. – Его не убьют, пуля пролетит мимо. Своим телом прикрою его от беды…»

Едва я так подумала, как раздался взрыв, и меня швырнуло наземь. Сперва проваливалась куда-то, потом на меня накинули тяжелое одеяло. И мне захотелось спать…

Разбудил, вернее, откопал меня из-под земли Петя, Петр Федунов.

– Чертовы фрицы! – ругался он. – Ну, погодите, задам я вам перцу!

Пришла в себя, огляделась – лошадь лежит убитая, двуколка без колес. Снаряды еще где-то рвутся, и земля столбом взлетает вверх…

– Дайте-ка я вас перевяжу! – Петя выхватил из кармана пакет. Я даже не подозревала, что ранена в ногу.

– Ну как, ходить можете? – спросил Петя, когда сделал перевязку. – Опирайтесь на меня, доползем, теперь уже недалеко. Только что я командиру скажу – не уберег вас…

Я сделала несколько шагов, кружилась голова. И казалось, что уже не могу идти. Но я должна была увидеть Аппе, вовек бы не простила себе…

И шла, сжимая зубы. По склонам гор, сквозь лесную чащу… Рвались снаряды, горели танки, стонали люди. Своими глазами увидела я войну, битву не на жизнь, а на смерть – в долине у Эльхотовских ворот. Наконец вошли в окопы.

– Пригибайтесь! – закричал на меня Петя, когда я нетерпеливо подняла голову и посмотрела на разрывы.

Через некоторое время Петя остановился возле какой-то землянки. Обернулся ко мне и показал рукой, чтобы я следовала за ним. За дверью, занавешенной плащ-палаткой, услышала его громкий голос:

– Товарищ лейтенант, разрешите доложить! Ваше задание выполнено. Ваша супруга жива. Только…

– Петя, Петруша, видел ее?! Жива? – донесся зычный голос Аппе, и я застыла на месте. Вся ослабела. Первое время не верила, что все это не сон. И тут же, как ребенок, кинулась в землянку.

Почему-то запомнилось, как Аппе застегивал толстый офицерский ремень. Худой, небритый, растерянные большие глаза. Без слов бросились друг к другу. От счастья и радости боялись открыть глаза.

– Так я пойду, товарищ лейтенант, – услышала я голос Федунова, далекий-далекий.

– Сумасшедшая ты, куда тебя понесло в такое пекло, дуреха ты, – говорил с укором Аппе, а мне казалось, что это были самые ласковые, самые теплые слова, которые мне сказал в жизни супруг.

Сквозь слезы я не могла выговорить и слова, только все протягивала карточку маленького Гайто. Аппе не понимал, чего я хочу, целовал меня и тоже не находил слов. Наконец схватил фотографию, отпустил меня, уставился на сынишку и произнес неожиданно:

– Да неужто это мы с тобой родили такого джигита?

Не успела я ответить, как в землянку вбежал красноармеец. И уже с порога крикнул:

– Товарищ лейтенант, приказ комбата! Поднять роту на круговую оборону: у нас в тылу фашисты. Смяли соседнюю роту и прорвались!..

– Передайте комбату: приказ выполню, роту поднимаю на круговую оборону! – ответил Аппе, не отпуская меня от себя.

– Есть передать! – повторил красноармеец, резко повернулся и пулей выскочил из землянки.

И только тогда Аппе развел руками: мол, прости, некогда.

– Федунов! – крикнул он и начал крутить ручку телефона. Но никто не отвечал. Он еще раз покрутил – и снова ничего.

– Слушаю вас, товарищ лейтенант! – словно из-под земли появился чуточку сонный Федунов.

– Лети пулей к комвзводам и передай, чтобы организовали круговую оборону. Фашисты прорвали нашу оборону в секторе соседней справа роты. Восстановить связь со взводами… Живо!

– Есть живо! – И Петя исчез.

Аппе посмотрел на меня виновато, будто корил себя за что-то.

– Извини, я скоро вернусь! – Он натянул поглубже на голову скомканную пилотку, передвинул на поясе пистолет, сунул гранаты в карманы ватной фуфайки и пошел к выходу. – Я скоро… Никуда не уходи!..

Даже забыл обнять на прощанье.

Я осталась одна и начала разглядывать фронтовое жилище Аппе. Потолок был накатан из крупных бревен. Среднего роста человек мог здесь свободно стоять. В ширину метра два, в длину – почти три. В одном углу – стол из неоструганных досок, на нем телефон, рядом чадила коптилка, сделанная из снарядной гильзы. В другом углу – сучья и хворост, на них наброшено сено, все это накрыто плащ-палаткой.

Наступила уже ночь. Я слышала, как наверху выли мины, трещали пулеметы и автоматы, рвались с треском гранаты. Где-то дальше взрывались снаряды. Гул ожесточенной схватки все приближался, и мне захотелось быть рядом с Аппе. Схватила автомат и, пересиливая боль в ноге, пошла к выходу.

Но тут в землянку с оружием в руках ворвались двое – наш солдат и немец… Не успела я поднять автомат, как первый ногой выбил у меня из рук оружие и вдруг удивленно произнес:

– Да это же сестричка моя! Вот так встреча!

– Тох! – удивилась и я. И даже обрадовалась.

Но тут же подумала: зачем он пришел сюда с фашистом? Или тот его взял в плен, но почему Тох не стреляет в него, ведь с автоматом стоит?.. Предатель!

– Предатель! – крикнула я.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Тох. – Ты лучше скажи, почему твой Аппе погубил моего отца? Не ожидал я такой встречи, сестричка! Где Аппе? – И он толкнул меня.

Упала я, к счастью, на походную постель моего Аппе.

– Если змееныш здесь, то и гад приползет! – вдруг хрипло проговорил человек в немецкой форме. И я сразу узнала исчезнувшего некогда сына бывшего алдара Дженалдыко. Постарел он, но копия отца.

Сунула я руку в карман, где лежала граната, но Тох опять опередил, навалился на меня, отобрал – обессилела я от раны.

– О, на хозяина своего хотела руку поднять! – Агубечир подошел ближе и взялся своей холеной рукой за мой подбородок. – Дай-ка я взгляну на тебя! Красное отродье! Век будешь…

Он не договорил, потому что я вцепилась ему в руку зубами…

– Аа! – заорал он и ударил меня в грудь ногой, так что у меня дух захватило. И все поплыло перед глазами. Будто во сне слышала, как ругается Агубечир:

– Ах ты чертенок черный, дьявол – вскормили тебя отбросами с моего отцовского стола. Навострила зубы! Вздумала укусить! Ну ничего, теперь пришло наше время. И я с твоим Аппе сполна расквитаюсь! Двадцать лет соки из моей фамильной земли тянете! Пора и честь знать! А ты не так уж стара: пригодишься мыть мне ноги и чистить сапоги…

Как ножом по сердцу полоснули меня слова Агубечира, не удержалась, сказала:

– Обольешься кровью от моего мытья, господин хороший…

– Вот как!

Тох навел на меня автомат, но Агубечир отвел рукой смертоносное оружие.

– Не время еще! – сказал он. – Она мне пригодится! Сперва я отомщу твоему Аппе за кровь моего отца, и ты расскажешь об этом всему селу… А потом передашь мне в руки – до последнего гвоздика – имущество твоего колхоза… Земля – само собой…

Землянка содрогалась от взрывов. С потолка сыпалась земля.

Я пыталась встать на ноги и не могла. Подумала: «Говорят, у бабы, как и у кошки, семь душ! Так куда же подевалась моя седьмая душа? Чтобы принесла весть Аппе, остерегла бы от беды…» И словно на мой зов, на мое горе, в проходе застыла фигура Аппе – рука перевязанная, на лице кровь…

Не успела крикнуть, как раздалась автоматная очередь, которую выпустил враг. И Аппе повалился головой вперед. Дальше я ничего не видела, только услышала крик: «Полундра, командира убили!» И еще какие-то крики, выстрелы…

Глава шестнадцатая
ВМЕСТО КОНЦА

А ведь оно и верно – не бывает в жизни конца, не должно быть. Уж как я убивалась после смерти Аппе, руки на себя наложить хотела. Да только что из того вышло бы – лишнего горя прибавила бы на земле.

С того рокового часа вдовью долю несу, уже вырос давно сын Гайто, на инженера выучился, ракеты, которые к Луне летают, и его умом славятся. Только время свое берет, вот и голова поседела, и прыти прежней в теле нет. Добровольно сдала колхозные дела, звеном кукурузным руковожу теперь на старости лет. Пора бы уже и отдохнуть от трудов долгих, только какой же отдых без работы будет.

Люблю вставать на зорьке – первые лучи солнца меня никогда не застают в постели. Небо тогда бывает чистое-чистое, и виснет над селом бледный серпик луны, звезды все уже гаснут. А ветерок теплый и шепчется с деревьями, словно говорит: «Хороший, погожий денек выдался».

Много выпадает человеку в жизни таких погожих деньков, и всех их надо добром оплатить, любовью окупить. Кажется, так все просто – делай по-человечьи, и все благом обернется. Но сколько приходится с неразумностью воевать, с черствостью душевной спорить. Помню, вручали колхозу переходящее знамя за досрочное выполнение плана заготовок, и должна была от нашего колхоза я выступать на митинге в области. Так что бы вы думали: наш председатель за меня написал мне речь и себя же расхвалил в ней. Особенно запомнилось одно место: «Птицетоварная ферма – новая отрасль нашего разностороннего, огромного и ежечасноподнимающегося в гору хозяйства. Несмотря на капризы природы, мы добились с каждой курицы-несушки сто и девять десятых яиц в год…» А ведь разумный человек и говорит по-людски. Но покрасоваться на миру любит и тем себе вредит.

Выступила я, конечно, своими словами и умом своим критику на наши недостатки навела. Сказала про доильный агрегат «Елочка», который день работает, десять отдыхает, про нехватку запасных частей, про то, что фермы не все механизированы, и про председателя, который слишком славу любит, хоть цифры и не подправляет, зато плохое всегда старается скрыть. Бригадиром поставил человека, который в хозяйстве ничего не смыслит, – то чуть ли не в замерзшую землю кукурузу посеял, то дал солнцу иссушить – и опять урожая никакого. Выезжаем на том, что другие бригады и звенья рекордные урожаи берут. И областное начальство не обошла укором: сказала, что разве это правильно в такой погожий день собирать в область столько людей и говорить красивые речи, когда в поле у меня еще стоит семенная кукуруза, которую надо убирать…

Думала, что гром разразится, не дадут нашему колхозу переходящего знамени. Но ничего – обошлось. Меня даже в том году к Герою Труда представили – на старости-то лет. В Москву ездила, в Кремле Золотую Звезду вручали. Потом из Энциклопедии письмо пришло – просили меня о своей жизни рассказать. Только разве в двух словах обо всем расскажешь? А председателя нашего, Урусби, колхозники больше в правление не избрали. Теперь у нас председателем другой человек – не чета прежнему сардару.

Выдалось у меня свободное время, и решила я навестить родные края, подняться в горы, откуда я однажды на скрипучей арбе с отцом, матерью и двумя сестренками спустилась на равнину, чтобы не умереть с голоду. Знал бы мой бедный отец Гаппо, что это мы за счастьем тогда ехали и счастье нашли – две его дочери институты окончили, одна учительницей, другая агрономом работает. И не беда, что мне с рабфаком не повезло, не закончила – время такое неспокойное было. И пусть горя в жизни много хлебнула – зато и счастье пригоршнями сыпало. Почетом у людей пользуюсь, значит, и счастье со мной ходит.

Молодежи сейчас странным кажется, когда говоришь, что не было у нас в Осетии раньше ни университета, ни медицинского, ни сельскохозяйственного и других разных институтов и техникумов. А были лапти и арчита, которые сейчас разве что в музеях и увидишь. И отец бы мой не поверил этому. Не сможет ему рассказать обо всем и моя покойная мать. Только в сказках мертвые сходятся.

Мчалась наша «Волга», будто птица летела. Не камни-глыбины под колесами – асфальтом дорога устлана. Подарки родичам в багажнике лежат. Блестит Звезда Золотая на груди. Не от гордости надела, не красоваться захотела – родичей обидеть боялась. Предстань перед ними без дорогой награды – косым взглядом наделят, добрым словом обойдут. Ведь мой почет – и им радость.

Велел наш новый председатель и к шахтерам – шефам нашим – заехать. О надобностях ихних справиться, о колхозе рассказать, в гости пригласить. Крепкая у нас, хлеборобов, с ними дружба завязалась. Да и как оно может быть иначе, недаром на гербе нашем советском серп и молот выкованы.

Еду я – и себе не верю: прежние ли это кругом поля и села? Шоферу Хасану – молодому пареньку – словно все нипочем, включил музыку, посвистывает себе.

А мои мысли уносятся далеко в детство, в такое далекое, что кажется, его и не было.

Мчится «Волга» через селение Гизель, что раскинулось по правому берегу Гизельдона в нескольких километрах от Орджоникидзе. Больше века здесь живут люди. А сады молодые. Новые кирпичные дома с черепичными крышами. Огромная, в три этажа, школа-интернат. Длинный и широкий мост через реку. И как тут не вспомнить, как на этой реке высоко в горах комсомольцы молодые, ребята и девушки, создавали гидроэлектростанцию!.. Как впервые, на моих глазах, зажглись в саклях лампочки Ильича!.. Первый шаг первой советской пятилетки в наших горах. Потом задымились высоченные трубы Электроцинка и Бесланкомбината. Сколько с тех пор появилось заводов и фабрик! А разве забудешь когда-нибудь ноябрь сорок второго года? Тогда здесь, на берегах этой горной реки, решалась ведь судьба Кавказа! И наши воины выстояли, выстоял мой Аппе, не встал на колени, не показал врагу спины. Одних обезноженных танков осталось на поле почти триста, автомашин разных – больше пяти тысяч. Только возле одного села зарыли в землю после боя чуть ли не шесть тысяч фашистов. Сейчас и могил-то их, очумевших, не найдешь. Время зарастило бурьяном, занесло пылью. И поделом…

Подъехали к соседнему селению Майрамадаг, что упирается в Черные лесистые горы у входа в Суаргомское ущелье. Отсюда можно проехать на Военно-Грузинскую дорогу, минуя Орджоникидзе. Над селением пламя Вечного огня. Зажглось оно в честь славных моряков, которые отдали жизнь свою, но отстояли от фашистов Майрамадаг и важную дорогу на Тбилиси, через Главный Кавказский хребет. Имена героев высечены в черном мраморе золотыми буквами. «Никто не забыт, ничто не забыто». Да, в памяти людской останется подвиг героев, сохранятся имена тех, кто под ленинским знаменем отстоял честь и свободу – нам и тем, кто будут жить после нас.

Незаметно очутились у въезда в мое родное Куртатинское ущелье. У подножья горы здесь раскинулось другое селение – Дзуарикау. Еще издали я увидела, как на его северной окраине сошел с коня всадник. Пригладил седую бороду, достал из хурджина небольшой кувшинчик и направился медленно к памятнику, который увенчан семью красными флажками и огорожен аккуратной изгородью. Шагах в пяти от памятника старик снял лохматую папаху и опустил голову. Постоял с минуту, откупорил кувшинчик, произнес что-то и отлил на землю чуток вина, потом и сам отхлебнул несколько глотков.

Не мог старик проехать мимо и не помянуть добрым словом покойных земляков – Газдановых. Семь флажков – семь братьев. Ушли из этого села на фронт и отдали свои жизни. Погибли кто в Севастополе, кто в Сталинграде… И мы с Хасаном тоже слезли поклониться героям. Так уж ведется у нас. И правильно ведется. Забудешь вчерашний день – не поймешь и сегодняшнего, не будет у тебя и завтрашнего.

Постояла, словно Аппе поклонилась, будто о жизни нашей с ним переговорила…

«Волга» нырнула в узкое ущелье и покатилась по влажному асфальту.

Ехала я и волновалась. И сама не знала почему. Прежние причудливые и грозные скалы нависали справа и слева. По-прежнему клокотал между ними Фиагдон. Высоко в горах, в ледниковых далях, брал он свое начало. Шумит, журчит на камнях вода, что твоя слеза. А над скалами почти невидимые, сливаясь с камнями, – овечьи отары. Вспомнилось, как отец говорил: «Вот приедем на равнину, и увидите вы необъятные хлеба и наедитесь досыта!» Да, хлеб был тогда главной мечтой горца. Только вряд ли сам отец верил своим словам. На авось надеялся. Авось не помрут с голоду все же. Хлеба необъятные мы, конечно, увидели, но досыта хлебом до советской власти только в праздники и наедались…

Иному может показаться: ну, великое там дело – новая дорога в горах, а как же иначе? Но иначе было. Сколько трагедий случалось на старой, узкой, каменистой дороге, по которой горцы-куртатинцы общались с остальным миром и жизнь в теле поддерживали. Везли на базар шерсть, сыр и мясо, чтобы купить хлеба с одежкой и обувкой. Ездили за дровами – по нескольку дней в пути проводили. А нередко единственная лошаденка летела с кручи в пропасть – все добро с собой уносила. Бывало, после рыдали люди, молили, чтобы и их всевышний к себе взял, послал напасть, если уж животины лишил…

А сейчас бегут-несутся птицей автобусы и самосвалы, «Волги» и «Москвичи»… Ни одной арбы, ни волов, ни вьючных лошадей нет, не увидишь и человека, который подгонял бы нагруженного осла. И это никого не удивляет. Я спросила у Хасана:

– А куда подевался проклятый Кадаргаван?

– Старая дорога, что ли? – переспросил он с усмешкой.

– Старая пропасть, где измученные путники стелили бурки и черкески под колеса своих повозок, чтобы не полететь в пропасть.

– Зачем пропасть вспоминать, – отшучивается Хасан, – когда лучше по асфальту ехать…

И вот мы уже проскочили мост около старинной крепости Дзивгис, где гигантскими ребрами сомкнулись овеянные легендами вершины Кариу-Хох и Тбау-Хох. Посмотришь с высоты в глубь ущелья и поверишь старинной легенде. Мол, жили когда-то давным-давно или еще раньше того предки нынешних осетин – могущественные аланы, но были они однажды жестоко разбиты татаро-монгольской ордой. Истекая кровью, покидали аланы опустошенные и разрушенные города на Кавказских, Прикубанских и Придонских равнинах и спасались от насильников в тесных ущельях. Но аланов было еще много, и им не хватало места в тех ущельях, и они гибли. Тогда создатель повелел раздвинуться горам… И горы раздвинулись… Расширилось ущелье. Подковой окружают его высоченные вершины, сияют на солнце радужными красками. А в ущелье и на склонах гор – аул на ауле, чуть выше – боевые башни, а там и кладбища: склепы в скалах и на скалах, на ровном месте и даже на склонах гор их было грешно воздвигать – каждый вершок земли берегли для пашни. И живут мертвецы в родных камнях, не жалуются…

Но и сегодня врезалось в гору огромное здание из железа, стекла и бетона. Красуется над аулом Барзикау Фиагдонский комбинат. Здесь перемалывают светящиеся солнечные камни, которые люди добывают в глубоких шахтах под горой Ханикгома, там, где мой дед пуще глаза хранил тайну Золотого ключа.

К шахтерам надо заехать обязательно.

Вот Хасан уже и везет меня прямо к памятнику Ленину. Оглядываюсь кругом. Там, где когда-то аульчане сеяли ячмень и картошку на крошечных полосках сажали, сейчас раскинулся красивый городок – всюду дома, дома: двухэтажные, кирпичные, с большими, светлыми окнами. Виднеются надписи: «Школа-интернат», «Больница», «Амбулатория», «Детсад», «Сберкасса»… А дальше: «Продмаг», «Промтовары», «Ресторан»… Может, кто-нибудь скажет: «Вот удивила чем?» А ведь и впрямь диво! Потому что происходит в моем родном ущелье, где когда-то брат убивал брата из-за чашки гороховой похлебки или вершка земли…

Возле памятника оказались мои давнишние знакомые – тамада ущелья, седобородый джигит Бабо Худзиев, который уже много лет тому назад отпраздновал свое столетие, а все еще трудится в хозяйстве. Рядом с ним Созрыко, высокий, широкоплечий горец лет семидесяти. Как-то я назвала его пожилым, так он обиделся не на шутку:

– Тоже сказала, будто в могилу толкнула! Мне еще электростанцию на Фиагдоне построить надо!..

Верно, что Созрыко Цагараев – самородок, каких не много на свете. Еще до войны придумал паровую молотилку, и она была такой удачной, что обмолачивала урожай нескольких колхозов нашего ущелья. Выдалась у него на славу и маленькая электростанция на горной речушке. Освещала даровым светом несколько аулов. Тогда же загорелся он придумкой самоходного комбайна. В Москву бумаги возил, свидетельство ему выдали. Но пришла война и все перевернула, поломала. А когда Созрыко вернулся с фронта, то и начал думать о большой электростанции на реке Фиагдон. Объявился у Созрыко еще один талант – книгу о колхозной жизни, о том, как боролись мы с кулаками, написал. А тут взялся песни сочинять. А сейчас задумал новый, большой памятник Владимиру Ильичу от трудящихся Куртатинского ущелья поставить. Раньше, говорит, мы жили бедно, потому и памятник не очень видный получился, хоть и вложили в него всю душу.