Текст книги "Вчера и всегда"

Автор книги: Светлана Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)

Все сначала

В нашей институтской группе оказалось всего шесть девушек, и все быстро перезнакомились. Правда, долго заниматься одной лишь учебой мне не пришлось. Начались соревнования. Сначала студенческие, потом первенство городов-героев, и мы с Ирой Мухиной выступали за команды своего института и Москвы. Часть соревнований проходила на знаменитом Тушинском аэродроме, где тренер сборной команды СССР по парашютному спорту Павел Андреевич Сторчиенко присматривал молодое пополнение. Похоже было, что в числе других он присмотрел и нас с Ирой Мухиной. И хотя официального приглашения он не делал, "утечка” информации произошла.

Конечно, было бы лестно получить приглашение на сборы главной команды страны, но к тому времени у меня созрело уже твердое решение переходить от парашютов к самолетам. Для этого теперь формальных преград не существовало: аттестат зрелости лежал в кармане, а восемнадцать лет мне только что исполнилось. Кроме того, имея за спиной три мировых рекорда, став мастером спорта и прочно войдя в сборную команду Москвы, можно было с полным моральным правом добиваться переучивания на летчика. Никто уже не мог обвинить в молодости и отсутствии авиационного опыта. Поэтому, заявившись в горком ДОСААФ к начальнику отдела авиационной подготовки и спорта товарищу Ошуркову, которого спортсмены звали между собой "дядя Леня", я буквально с порога выпалила:

– Хочу летать на самолетах!

"Дядя Леня" меня знал – за два года уже примелькалась в московских досаафовских кругах. Но он отчужденно развел руками:

– У нас сейчас нет самолетных групп первоначального обучения.

Меня такой поворот дела не устраивал. Усевшись поудобнее перед ним на стул, я решила не уходить, пока не добьюсь своего.

– Нет первоначалки, ты слышишь? – от "дяди" тут же ничего не осталось. Ошурков начал было терять терпение.

– Знаю, что нет. Иначе бы к Вам и не пришла. Новичков не набираете, но ведь самолеты-то есть. Разрешите мне самостоятельно теорию выучить, а потом все экзамены сдам перед полетами.

– Ишь ты. "Иначе бы к Вам не пришла". – Ошурков снова превратился в "дядю Леню", озадаченно посмотрел на меня, неожиданно улыбнулся и "благословил": – Ладно, отправляйся в аэроклуб. Если там резрешат самостоятельно заниматься, то, давай, учись. Ну а весной видно будет, что с тобой делать.

На следующий день в Первом московском аэроклубе мне разрешили самостоятельно готовиться к экзаменам.

Прыжки, конечно, бросать было нельзя, да и не хотелось, хотя было ясно, что выйти в большой парашютный спорт мне теперь не придется. Ведь намерение перейти на самолеты я хоть и не афишировала, но и тайны из этого не делала. Было ясно, что ни один тренер не станет рассчитывать на спортсменку, которая собирается сменить специальность. Поэтому меня удивило, для чего руководитель сборной Павел Андреевич Сторчиенко просит, как мне передали, приехать к нему в Центральный аэроклуб. Скорее всего, это могло означать приглашение на сборы, тем более что с Ирой Мухиной по этому поводу уже разговаривал помощник Павла Андреевича. Отправляясь в ЦАК, я не знала, как поступить: то ли сразу отказаться, ссылаясь на планы стать летчицей, то ли попробовать сочетать прыжки с полетами и, если получу приглашение, все же попытать счастья в сборной. С этими нерешенными для себя вопросами я и пришла к Сторчиенко.

– Мы собирались взять тебя и Мухину на молодежные сборы команды, но мне сказали, что ты собираешься учиться летать. Это верно? – Сторчиенко задавал вопросы прямо в лоб.

– Верно, – отвечать приходилось также прямо. – Правда, не знаю, что из этого получится. Официально меня не зачислили, занимаюсь самостоятельно. Ближе к лету станет ясно, буду летать или нет.

– Раз верно, то на сборы к нам тебя смысла брать нет: за двумя зайцами погонишься – сама знаешь, что будет… А вот насчет полетов я тебе, пожалуй, смогу помочь. Пойдем, – с этими словами Павел Андреевич поднялся и почему-то повел меня в столовую аэроклуба.

– Сейчас я тебя одному начальнику представлю, – все же пояснил он в конце пути.

Оказалось, речь шла об Алексее Константиновиче Пахомове, который возглавлял тогда Управление авиационной подготовки и спорта в ЦК ДОСААФ. Позднее я узнала, что он – отец знаменитой фигуристки Людмилы Пахомовой. Это был прекрасный летчик. Герой Советского Союза и большой энтузиаст самолетного спорта. За это в досаафовских кругах его называли ветераном-спортсменом, одновременно отдавая должное его неуемной энергии, задору и увлеченности авиацией. Пахомов мог неожиданно нагрянуть на Тушинский аэродром, где шли тренировки сборной команды страны, запросто поговорить с летчиками, понаблюдать за их полетами, а то и сесть в кабину самолета, чтобы самому "размяться" в воздухе.

Вот к нему-то и подвел меня Сторчиенко. Пахомов стоял возле кассы, собираясь расплатиться за обед.

– Товарищ Пахомов! Мы с Вами говорили о двух наших спортсменах, мастерах спорта, которые хотят переходить на самолеты. Одного из них. Водяника, Вы знаете, а вот вторая, – представил меня Сторчиенко.

Пахомов, внимательно изучавший до этого листочек с обеденным меню, быстро, искоса взглянул в мою сторону.

– Вообще-то Центральный аэроклуб не занимается первоначальным обучением, здесь тренируются уже опытные пилоты. Но в этом году мы хотим набрать небольшую группу, человек пять-шесть новичков. Думаю, что, летая рядом с мастерами, они быстрее, чем обычно, освоят высший пилотаж, – энергично говорил Пахомов, что вполне соответствовало его подтянутому, спортивному виду. – Парашютистов ваших мы, пожалуй, возьмем. Все-таки люди с авиацией знакомы не понаслышке, – обращаясь уже к Сторчиенко, заключил Пахомов. – Пусть приносят документы в ЦАК.

Такого оборота событий я не ожидала и даже растерялась:

– Ноя ведь в Первом аэроклубе теорию самостоятельно уже изучаю…

Пахомов удивленно взглянул на меня:

– В ЦАК два раза не приглашают. Решай сейчас, как говорится, не отходя от кассы, – и выразительно постучал по громадному кассовому аппарату, около которого происходил весь разговор.

Пребывая в замешательстве, я тянула с ответом. В Первом аэроклубе не было никакой гарантии того, что после самостоятельной теоретической подготовки мне разрешат летать. В предлагаемом Пахомовым варианте надежд было несравненно больше. Однако хотелось обдумать спокойно, но собеседник торопил, все чаще похлопывая по кассе рукой.

– Ну если решать надо, не отходя от кассы, – перехожу в ЦАК.

– Вот это другой разговор, – поддержал Пахомов и, обращаясь к Сторчиенко, добавил, – я дам команду в аэроклуб, чтобы ваших парашютистов приняли.

Вот так неожиданно, за пять минут, решился вопрос о поступлении в ЦАК. Однако и здесь все оказалось далеко не просто. Придя на мандатную комиссию, которая перед началом каждого учебного года рассматривала личные дела спортсменов и определяла, кого зачислить в аэроклуб, от ее председателя узнали, что в летную группу новичков решили не набирать. И в душе я успела всю себя изругать за то, что поторопилась сообщить о своем уходе в Первом аэроклубе и оказалась ни там ни сям, прежде чем заключительные слова председателя прозвучали финальным, но уже не минорным аккордом:

– У нас нет возможности организовать теоретическую подготовку не летавших ранее спортсменов, у аэроклуба много других задач. Правда, решено зачислить условно двоих из вас, – он назвал Володю Водяника и меня, – это люди уже опытные, парашютисты, мастера спорта. Если смогут самостоятельно освоить теоретический курс и успешно сдать все положенные экзамены, будут летать. Ну а на нет и суда нет!

Тем не менее опять не было никакой определенности. Все теперь зависело от того, смогу ли сама за несколько месяцев изучить массу различных дисциплин. Никто не стал бы нас упрекать, если бы мы с Водяником отказались от своих планов. Наоборот, в аэроклубе вздохнули бы свободно, окажись мы не в состоянии подготовиться к полетам: приняли нас условно, в выполнении годового плана мы погоды не делали. А ведь надо было еще и первый курс института осилить.

Пришлось совмещать сразу три дела: самообразование, образование и опять-таки парашютные прыжки – всю зиму шли тренировки сборной Москвы. А весной были парашютные сборы в Андижане. Там после тренировок тоже приходилось штудировать учебники по теории полета, аэродинамике, штурманскому делу, конструкции самолета и двигателя, все чаще читать инструкцию по управлению самолетом, мысленно представляя все необходимые действия. Конечно, то, что занятия не направлялись преподавателем, вносило в них некоторую бессистемность. Приходилось учить все подряд, не обращая внимания на какие-то основные моменты. Но тем не менее к экзаменам и зачетам подготовиться в основном удалось.

Принимал их главный инженер аэроклуба Трунов. Он оказался таким дотошным, въедливым человеком, что я почти отчаялась выйти от него с зачетом. Он требовал знать самолет до последнего винтика. – Однажды я не выдержала:

– Ну зачем мне сейчас такие подробности? Вот начну летать – узнаю технику получше, изучу все до тонкостей.

Трунов строго посмотрел на меня и со вздохом сказал:

– Когда начнешь летать, то как раз все и забудешь. Будешь знать только ручку управления да сектор газа. Поверь моему опыту. Сейчас у тебя единственная возможность как следует узнать самолет. Так что иди и еще раз почитай о топливной системе, а потом мы с тобой поговорим.

Долгие часы мы провели над схемами и графиками, разбирая работу одной системы за другой. Наконец почти через месяц мои мучения кончились, и Трунов подписал все зачетные ведомости. Надо сказать, что благодаря настойчивости этого человека мне действительно удалось так изучить конструкцию самолета, что и потом еще много лет ежегодные зачеты по этой дисциплине сдавались без надобности в учебниках. И каждый раз я вспоминала про себя Трунова добрым словом. А привитую им дотошность в изучении техники старалась не растерять во всей своей дальнейшей работе.

Для обучения меня определили к инструктору Андрею Ивановичу Талалакину. Он тогда только что пришел работать в Центральный аэроклуб, а до этого летал на реактивных самолетах, окончил авиационный институт. Высокого роста, широкоплечий, он оказался на редкость мягким и спокойным человеком. Забрав у меня листок с занесенными туда зачетами, он внимательно прочитал каждую строчку, сделал необходимые записи и дал первый, можно сказать, авиационно-житейский урок:

– Главное, чтобы документы у нас с тобой все были в порядке, а там, хоть камни с неба будут падать, можем летать. Учти, в авиации это немаловажно!

Сколько раз потом приходилось убеждаться в полезности такого прагматизма, хотя и высказанного в шутливой форме. При любом мало-мальски серьезном летном происшествии аварийная комиссия всегда начинала изучать документы – различные приказы, правильность записей в летной книжке. Нелегко приходилось тому, у кого обнаруживались какие-либо изъяны в документации. Поэтому прежде чем подняться в воздух для выполнения любого, даже самого простого задания, летчик вынужден тщательно оформлять обязательные в таком случае атрибуты. Времени это отнимает немало, но дисциплинирует, приучает к пунктуальности. Впрочем, в полной мере ко мне это пришло позже, с опытом, а тогда, весной шестьдесят седьмого года, еще предстояло многому научиться и не только полетам. Вскоре меня вызвал к себе в кабинет начальник ЦАКа Шулаков и, как говорится, благословил.

Первый летный день запланировали на 9 мая (тогда

День Победы еще был рабочим днем). Приехав в назначенное время в Тушино, я направилась со шлемофоном в руках к ангару. Там на зеленой лужайке собрались спортсмены перед началом полетов. Что-то странное, непривычное показалось мне в самой атмосфере аэродрома. Но что? Кругом зеленела молодая листва, светило солнце, щебетали птицы. – Да, странно как раз то, что слышен птичий гомон. Обычно на аэродроме его заглушает гул моторов, а тут его не было. Мимо проехала санитарная машина. В душу стало закрадываться нехорошее предчувствие – молчащий аэродром всегда настораживает. Впрочем, зная, что причин этому молчанию может быть множество, в том числе и самых безобидных, я отогнала мрачные подозрения.

Но интуиция, к сожалению, не обманула. Оказалось, что в то утро не вернулись из полета начальник аэроклуба Вячеслав Максимович Шулаков и старший инспектор ЦК ДОСААФ Евгений Александрович Борисов. Что-то случилось с их вертолетом, он потерял управление и начал падать. Пилоты боролись с бедой, но безуспешно. Шулаков попытался выбраться из неуправляемой машины, и ему даже удалось покинуть ее с парашютом. Однако, выпрыгнув из почти перевернувшегося вертолета, он попал под лопасть вращающегося винта. Эти подробности стали известны, разумеется, позже, а в тот момент, когда я подошла к стоянке самолетов, трагическое известие только что пришло на аэродром. Не сразу поняла я всю непоправимость случившегося. Наверное, поэтому, подойдя к своему инструктору, нетерпеливо спросила:

– Андрей Иванович, так когда мы будем выруливать?

Талалакин удивленно взглянул на меня:

– Ты же слышала, упал вертолет…

– Ну да, знаю. А мы-то будем летать?

Жестокость и нелепость моего вопроса тут же дошла до меня, но было поздно. И какое же удивление и какая укоризна полоснули по мне из глаз инструктора!

Хотелось провалиться под землю…

Полеты в аэроклубе были прекращены. Начались всевозможные комиссии, расследования, поиски виноватых. Лишь через месяц мы смогли приступить к полетам. В те же дни, но в другое время в Тушино проходили тренировки московских парашютистов, и, отлетав с утра на самолетах, мне удавалось после обеда сделать еще несколько прыжков со своей командой. Строго говоря, летать и прыгать в один день запрещалось. Однако благодаря тому, что парашютная команда относилась к другому аэроклубу, мне удавалось и то и другое. Но была еще и экзаменационная сессия в институте. Поэтому приходилось иногда жертвовать прыжком или полетом, чтобы провести далеко не всегда желательную, но, увы, обязательную встречу с экзаменатором. К счастью, и эти встречи закончились с положительным итогом.

Главным все же были полеты с Талалакиным. Он учил меня летать на самолете конструкции А.С. Яковлева – Як-18А. Этот поршневой учебно-тренировочный самолет верой и правдой служил многим советским летчикам. Тех, кто совершил свой первый полет на этом простом и надежном самолете, можно встретить и в кабине сверхзвукового истребителя, и огромного пассажирского лайнера, и космического корабля.

Полеты начались как нечто само собой разумеющееся. Иногда говорят и пишут, что при первом полете человека охватывает бурный восторг, перехватывает дыхание, и он даже поет песни. Ничего подобного со мной не произошло. Было лишь удовлетворение не-обманутым ожиданием. И еще – ощущение огромной работы впереди. Впрочем, получилось так не потому, что мне были чужды эмоции, а благодаря парашютному спорту, который уже приучил меня и к самолетам, и к высоте, и к самой атмосфере аэродромной жизни. К тому же всю зиму я самостоятельно готовилась к этому событию, десятки раз проигрывала в уме предстоящие полеты, и, когда они начались, не возникло ощущения чего-то совершенно нового, необычного. Казалось, что когда-то давным-давно все это уже происходило, а теперь надо вспомнить забытое.

Конечно, далеко не все получалось сразу, и Андрею Ивановичу Талалакину приходилось порой прибегать к своеобразным приемам, чтобы научить меня. Довольно долго не получался у меня самый простой, казалось бы, элемент – разворот. Вместо того чтобы развернуть машину в воздухе вправо или влево, строго выдерживая высоту, я отклонялась от нее то вверх, то вниз, мало заботясь о точности, или, как говорят в авиации, чистоте полета. Талалакин безуспешно боролся с моими "художествами", пока не подобрал к ним ключ:

– Завтра полетим под колпаком. Не отработаешь развороты по приборам, дальше по программе не пойдем. А то привыкнешь разболтанно летать, потом не переучишься.

На следующий день вопреки всем официальным методикам обучения мы с Андреем Ивановичем уселись в самолет, и меня закрыли светонепроницаемой шторкой, именуемой в просторечьи "колпаком". Инструктор, взлетев, заставил меня выполнять задания лишь по приборам, не глядя на землю. Это был так называемый слепой полет, осваивать который спортсмены обычно начинали гораздо позже. Однако Талалакин решил сначала научить меня пилотировать по приборам. Может быть, тогда это и казалось лишним, ведь такие полеты не предусматривались ни одной программой первоначального обучения. Но потом стало ясно, что, приучив меня почти сразу ориентироваться по приборам, Андрей Иванович создал добротную основу для моей будущей работы на реактивных самолетах. Благодаря привитому им навыку постоянно работать с пилотажными приборами мне было нетрудно впоследствии переучиваться на более сложную авиационную технику. И еще. Как только начинал "хромать" какой-либо элемент полета, Талалакин тут же давал задание:

– Дома возьмешь листок бумаги и нарисуешь весь профиль полета. Представь себе, что сидишь в кабине, и пиши рядом со схемой о всех действиях на каждом участке: куда посмотрела, что сделала, какие должны быть показания приборов. И так несколько раз. Завтра перед полетами покажешь.

Приходилось чертить одну схему за другой и в итоге получалось, что на земле я мысленно много раз летала, избавляясь от ошибок. Поэтому в воздухе все стало получаться быстрее и лучше. И этот прием, конечно усложняемый в зависимости от ситуации, много лет служит мне в работе верой и правдой.

Наконец так называемая вывозная программа закончена. Самостоятельный вылет. Об этом событии часто пишут в восторженных тонах, рассказывая, как человека охватывает буйная радость. У меня почему-то подобных эмоций не было, первый полет без инструктора воспринимался спокойно, как очередной этап в работе. И выполнить его следовало не хуже, чем в присутствии Талалакина.

Все получилось нормально. Правда, принимая обычные в этом случае поздравления, почувствовала во взглядах, улыбках окружающих какую-то недосказанность. Сначала не могла понять, в чем дело, но через полчаса Андрей Иванович все же сказал:

– Отец твой приезжал посмотреть. Просил не говорить тебе об этом. Чтобы ты не видела его, он, пока ты летала, за дамбой прятался… – и, оценив мою реакцию на это сообщение, добавил:

– Да не переживай, приехал и уехал. Ему же интересно…

Тут я вспомнила, что, заходя на посадку, заметила черную "Волгу", стоявшую прямо перед посадочной полосой на самом краю аэродрома. Машина приткнулась к земляной дамбе, отделявшей летное, поле от Москвы-реки. Очевидно, таким образом нежелательный для меня наблюдатель собирался сохранить свое инкогнито.

Так бывало не раз. Отец тайно проявлял интерес к моим занятиям, предупреждая всех, что я ничего об этом не должна знать, но мне, естественно, тут же все рассказывали. И дома на него, конечно, сыпались упреки, иногда были и "разносы".

На первый взгляд может показаться непонятным, почему всякое вмешательство отца в мои дела я встречала в штыки. Однако ничего странного в этом не было. Ведь в авиационной среде было хорошо известно, что он – летчик, и не рядовой. Потому ходили иногда обывательские толки о том, что вот, мол, проталкивает дочку, чуть ли не летает за меня. На самом деле его известность даже мешала мне, потому что портила нервы. Чтобы не давать почву слухам, приходилось восставать даже против обычного, по-человечески понятного родительского интереса. Впрочем, в связи с этим я сделала для себя одно любопытное наблюдение: подобные слухи распространяли в основном те, кто сам был не прочь воспользоваться знакомством, блатом, положением родителей для устраивания своих дел. Человеку честному, привыкшему всего добиваться собственным трудом и потом, да к тому же знакомому со спецификой летной работы, подобные подозрения навряд ли могли закрасться в душу.

И все же помощь от отца я получала, используя его обширные познания в области авиации, особенно реактивной. В самом начале полетов у меня были уже, правда, далекие планы перехода на реактивную технику. В ней виделась следующая после поршневых самолетов ступень в достижении когда-то намеченной цели. Понимая, что подняться на нее будет труднее, чем на предыдущие, я не решалась пока никому об этом говорить. И отца расспрашивала не напрямую, а исподволь, будто между прочим, чтобы не показать особого интереса к реактивной авиации. Рассказывал он охотно, видно, ему было по душе, что я летаю. Говорил он об особенностях аэродинамики сверхзвуковых самолетов, о сложностях и тонкостях их пилотирования, о перспективных проектах в этой области. Все это, естественно, расширяло мой кругозор и дополняло знания, полученные в институте.

Тем временем программа первоначального обучения в аэроклубе шла своим чередом. К сожалению, первое время не удавалось поговорить с кем-нибудь своего уровня подготовки, ведь у инструктора все остальные спортсмены оказались гораздо опытнее. Но зато, наблюдая со стороны за матерыми летчиками, в том числе и из сборной команды страны, можно было впитать в себя все полезное из их практики. А осенью мне вообще повезло: Центральный аэроклуб, на базе которого тренировалась сборная страны по авиаспорту, проводил в Ворошиловграде сборы, куда на правах будущих кандидатов в команду пригласили многих молодых спортсменов. Меня взяли на эти сборы случайно, лишь потому, что с командой поехал и мой инструктор Андрей Иванович Талалакин, а нам с ним предстояло еще выполнить до конца сезона ряд маршрутных полетов.

В Ворошиловграде мне впервые удалось тесно общаться с такими известными спортсменами, как Владимир Пискунов, Валентин Пономарев, Маргарита Кирсанова, Людмила Васильева, Галина Корчуганова. Корчуганова тогда была абсолютной чемпионкой мира, Пономарев позже стал моим тренером. Там же, на сборах, впервые довелось познакомиться со многими девушками, с которыми мы потом много лет летали вместе в команде и были друзьями-соперниками. Это Света Подоляк, Лида Леонова, Люда Мочалина, Неля Калинина и другие.

Со Светой Подоляк мы жили тогда в одной комнате и за месяц подружились. Она была немного старше меня и уже закончила Куйбышевский авиационный институт. Страстная театралка, Света и здесь, в незнакомом городе, не упускала возможности побывать на спектакле или на концерте. Однажды мы с ней попали даже на выступление Эдиты Пьехи, послушать которую ломился тогда весь город.

У нас со Светой оказалось еще одно общее увлечение – конфеты "Гулливер", которые выпускала местная кондитерская фабрика. Мы впервые видели такие огромные конфеты и вечером, перед сном, не могли отказать себе в удовольствии их отведать. Нам наверняка грозила опасность растолстеть до неимоверных размеров, и спасли нас от этого, пожалуй, лишь постоянные физические нагрузки. А летали все на сборах действительно много. Света, будучи уже мастером спорта, продолжала совершенствоваться в высшем пилотаже, мне же предстояло еще только учиться ему. Памятными стали и полеты по маршруту.

Под крылом самолета лежал исконный шахтерский край, и черные дымящиеся терриконы были самыми заметными ориентирами на трассе полета. Эти горы, не обозначенные ни на одной карте, настолько не вписывались в картину осенней украинской степи, что сразу возникло недоумение по поводу ряда песен и стихов, восхвалявших их "рукотворность". Впрочем, "любоваться" терриконами пришлось недолго – маршрутные полеты закончились. Зато появилась возможность освоить новый самолет – Як-18П. Это была машина, предназначенная для высшего пилотажа. Конструкторы сделали для нее специальные топливную и масляную системы, которые позволяли летать в перевернутом положении и выполнять обратный пилотаж. Мне удалось до конца сборов выполнить на этой машине несколько самостоятельных полетов, начать делать на ней фигуры пилотажа. Кроме того, месяц наблюдений за работой признанных мастеров воздушной акробатики, наставления Владимира Пискунова, Маргариты Кирсановой, которые они давали своим подопечным, – все это шло в "копилку", создавало запас знаний, который вскоре очень пригодился.