Текст книги "Вчера и всегда"
Автор книги: Светлана Савицкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)
– А вдруг сейчас скажет, что пришла по радио команда мне не прыгать? – подумалось мне. Я с неотрывным вниманием стала следить за стрелкой высотомера, радуясь каждой набранной сотне метров.
Инструктор вернулся к двери самолета:
– Заходим на боевой курс. Приготовиться.
Самолет закончил последний доворот, снова зазвучала сирена. Наша тройка поднялась к распахнутой двери. Внизу мелькала заснеженная земля, дороги, лес, но рассматривать все это не было времени, да и не хотелось. Мысли были нацелены на то, чтобы не оплошать, сделать все как надо.
Наконец прозвучала команда:
– Пошел!
Шагнув за борт самолета, я тут же принялась считать про себя, как и было положено, до трех.
Стоп один, стоп два, стоп три…
После этого должен был последовать рывок раскрывающегося парашюта. Но, очевидно, считала я по неопытности слишком быстро и, ничего не почувствовав, решила посмотреть, что же там происходит. Я запрокинула назад голову и тут же была наказана за любопытство подзатыльником от лямок раскрывающегося парашюта. Сразу же после этого увидела над головой белый купол. Поглядев по сторонам, заметила чуть выше меня еще два таких же купола.
Это спускались мои напарники, тоже сделавшие свой первый прыжок. Только теперь захотелось получше рассмотреть землю.
Стоял яркий февральский день, все поле аэродрома, куда нам предстояло приземлиться, было покрыто сияющей белизны снегом. Где-то справа виднелась стоянка самолетов. Ветер был очень слабый, и стало ясно, что он не помешает приземлиться почти в центре аэродрома.
Помня наставления инструкторов, начала заранее готовиться к встрече с землей. Определила, куда сносит ветер, и развернулась на парашютных лямках навстречу набегающему снежному покрову. В то время первые прыжки выполнялись спортсменами на старых, надежных парашютах ПД-47. Для управления ими не было предусмотрено никаких специальных приспособлений, и, чтобы развернуться, приходилось прилагать значительные физические усилия. Перестраховавшись, я развернулась намного раньше, чем надо, и последние метров сто висела на руках, совершенно напрасно тратя силы. Встреча с землей оказалась довольно мягкой: снега на поле было по колено.
Первый прыжок выполнен! Но теперь предстояло добраться до старта. Вот здесь-то и началось самое сложное. Утопая в снегу и таща за собой сумку с парашютом, кое-как удалось пройти метров двести, но до цели было еще далеко. Казалось, что сил больше не хватит даже на один шаг. Справа точно так же еле-еле плелся кто-то из ребят, прыгавших вместе со мной. Решив передохнуть, я уселась на парашют, совершенно не представляя, как же одолеть оставшуюся часть пути. Вдруг сзади послышалось:
– Давай, давай, нечего сидеть, замерзнешь тут. Я тебе помогу, – с этими словами незнакомый парень стряхнул меня с парашюта, взвалил его к себе на плечи и пошел в сторону старта.
– Отдай, сама донесу! – кинулась я вслед за ним.
– Да ладно уж, сама-то дойди, – последовало в ответ.
Оказалось, что это был один из уже опытных парашютистов, которых послали на поле помочь перворазникам. Такая помощь в аэроклубе была обычным делом. Оглянувшись назад, я увидела, что другим тоже помогают; Вскоре мы добрались до старта, и, поблагодарив неожиданного спасителя, я подошла к Сапоровскому:
– Прыгнула. Когда следующий прыжок можно будет сделать?
– Вижу, что прыгнула. Поздравляю. Насчет дальнейшего – сложнее. Еще-два прыжка сделаешь, получишь третий спортивный разряд, а там видно будет. Если тебя посчитают перспективной, то возьмут в аэроклуб как спортсменку. Но берут туда далеко не всех.
Вот-те и на! Я-то считала, что теперь передо мной все ворота открыты, а оказывается, можно твердо рассчитывать еще лишь на два прыжка.
– А что же надо, чтобы зачислили спортсменкой?
– Посмотрим, как будешь прыгать. Если оплошностей не будет, может, и возьмем. Вот только лет тебе все же не хватает, могут опять придраться, – предупредил Михаил Борисович.
Так была окончательно развеяна моя наивная убежденность, что, первый раз шагнув за борт самолета, я обеспечу себе уверенное существование в авиации, навсегда в ней ''пропишусь". Оказывается, право, на каждый следующий шаг в ней надо было заслужить предыдущим.
Перед первым прыжком.
М.Б. Сапоровский (справа) проверяет готовность парашюта.
Прежде чем подняться в воздух, элементы свободного падения отрабатываются на батуте.
Самый ответственный этап – укладка парашюта.
И на аэродроме без бумаготворчества не обойтись.
Все готово к прыжку.
В свободном падении.
Снова на земле.
От прыжка к прыжку
В тот год к концу зимнего спортивного сезона мне удалось десять раз спуститься под куполом парашюта. Несколько раз в неделю мы отправлялись на привычный уже аэродром около Подольска. В эти дни мне, естественно, приходилось пропускать занятия в школе. Единственным оправдательным документом, как-то объяснявшим мое отсутствие на уроках, были справки, отпечатанные на крохотных листочках бумаги. В них говорилось, что податель сего действительно был такого-то числа на парашютных прыжках. И хотя справки были скреплены печатью и подписью, они производили очень уж несолидное впечатление. Однако вопреки ожиданиям мои школьные учителя вполне ими удовлетворялись и помех занятиям в аэроклубе не чинили. Главное было не запускать занятий.
Больше всего мои поездки на аэродром беспокоили родителей. Надо сказать, что, хотя я и не сообщала им о своем первом прыжке, они, как выяснилось потом, были в курсе дела. Оказывается, мать случайно наткнулась на забытую мной на столе тетрадку с конспектом лекций о парашютах. Она поняла, из какой "библиотеки" возвращалась я последнее время почти в полночь, но виду не подала. А вот когда теория закончилась и началась практика, мои частые поездки в Подольск ее обеспокоили – ведь я пропускала уроки. Недели через две такого режима состоялся разговор:
– Ты пропускаешь школу, а ведь уже десятый класс. В следующем году экзамены. Ты же можешь их не сдать. Я думаю, тебе надо прекратить прыжки или, в крайнем случае, ограничиться воскресеньем.
– Нельзя, ведь аэроклуб работает всю неделю. Да и другие школьники тоже пропускают уроки и – ничего. Ты не беспокойся, я все нагоню и экзамены сдам.
Так же, как когда-то в детстве, мы с ней договорились, что, если троек у меня не будет, я могу прыгать сколько угодно. Условие было нетрудным, ведь привычка к самостоятельным занятиям у меня уже была. Ну а родители, внимательно следившие за моими школьными делами, довольно быстро успокоились, увидев, что особых причин волноваться за предстоящие экзамены нет. Вскоре был закончен десятый класс, начались каникулы, и для меня настало время долгожданной поездки в летний лагерь аэроклуба. Еще зимой я получила третий спортивный разряд, и теперь предстояло осваивать премудрости парашютизма более интенсивно.
Летний аэродром нашего клуба располагался недалеко от подмосковного городка Чехова. Зеленое летное поле с трех сторон охватывал густой грибной лес, а от дороги оно отделялось небольшой деревушкой Волосово. В глубине аэродрома, у самого леса, стояли два деревянных барака. В одном из них и жили парашютисты.
На сборы в летние лагеря стремились буквально все занимающиеся в аэроклубе. Ведь если за всю зиму удавалось сделать десять, от силы пятнадцать прыжков, то здесь можно было лишь за один день сделать три, а то и пять. Эти возможности с лихвой компенсировали далеко не комфортабельные условия.
В комнате, куда меня поселили, оказалось семь человек. Большинство девушек были примерно моего возраста или чуть постарше. В отличие от меня, они уже не первый год занимались в аэроклубе, хотя прыжков у них было не намного больше. Нина Кузнецова и Галя Тропичева уже работали несколько лет и были людьми самостоятельными. Галя Боронина и Ира Мухина только что закончили школу и, сбросив груз экзаменов, с радостью отдались любимому спорту. Я оказалась самой младшей, но это не помешало нам сдружиться. Спортивный уровень наш скоро сравнялся, и потом несколько лет мы были вместе в одной команде. Особенно близкими друзьями мы тогда стали с Ирой Мухиной, и получилось это на почве схожих, как модно сейчас говорить, биоритмов.
Жизнь на аэродроме у нас начиналась задолго до рассвета. Часа в три, в начале четвертого мы поднимались и делали довольно интенсивную зарядку, бегали метров по восемьсот. Выполняли очень много упражнений для укрепления вестибулярного аппарата, развития реакции и координации движений. Потом бежали к стоящему во дворе умывальнику с холодной водой и весело плескались там несколько минут. Приходилось спешить, так как у склада нас уже ожидала грузовая автомашина – надо было уложить в нее парашюты. Забросив увесистые мешки в кузов, мы отправлялись вслед за грузовиком к центру аэродрома, где находился десятиметровый круг с песком. Именно в него следовало приземляться парашютистам, и каждый из нас стремился к этому изо всех сил. Увы, не всегда еще хватало у нас мастерства, и частенько приходилось встречаться с землей не в мягком песчаном круге, а на довольно твердом краю аэродрома.
Обычно с восходом солнца, часов в пять-шесть, самолеты с первыми группами парашютистов уже поднимались в воздух. До девяти часов утра мы успевали сделать два-три прыжка. А тут уже приходило время завтрака – все забирались в кузов грузовика и отправлялись в расположенный неподалеку Чехов. Спешно проглотив в столовой общепитовский завтрак, мы возвращались на аэродром, где можно было сделать еще несколько прыжков. В середине дня аэродром замирал – прыжки заканчивались. После обеда в лагере объявлялся "мертвый час" – ведь в сутки каждый из нас должен был получить свои обязательные восемь часов сна. Не умея засыпать днем, я покорно вылеживала положенные часы в кровати. Вскоре выяснилось, что я не одна "страдаю" дневной бессонницей – точно так же маялась и Ира Мухина. С этой невысокой, шустрой, кареглазой девушкой мы быстро подружились. Шепотом болтали все два часа, и, как правило, разговоры вертелись вокруг прыжков. Тут были и радостные сообщения об удачном, точном приземлении, и сетование на то, что не получается как надо отделение от самолета, и обсуждение ближайших спортивных планов. Ира рассказала, что раньше она занималась фехтованием, но, глядя на нее, мне никак не удавалось представить ее с рапирой в руках.
Довольно скоро мы приступили к затяжным прыжкам, и тут у моей подруги началась полоса невезения. Во время затяжного прыжка спортсмен падает, не раскрывая парашюта, несколько десятков секунд. Чтобы не начать беспорядочно кувыркаться, ему необходимо правильно управлять своим телом, работая руками и ногами, как своеобразными рулями. И не каждому удается сразу четко контролировать свои действия: само ощущение падения очень необычно, и быстро привыкнуть к нему психологически удается далеко не всем. Стоит несимметрично установить в набегающем потоке руки, как начинается вращение, или, как говорят в авиации, "штопор". Выйти из него непросто.
Осваивать премудрости затяжных прыжков наша женская "пятерка" начала одновременно. У одних из нас сразу получалось свободное падение, другие никак не могли справиться с коварным вращением. Не раз выпускавший нас из двери самолета инструктор Кузьма Поданев, проводив взглядом шагнувшую за борт фигуру, поворачивался к нам и, махнув рукой, возмущенно объявлял:
– Опять штопорит!
На земле каждый подробно анализировал причины постигших его неудач, выслушивал советы друзей. И все чаще Поданев, закрывая дверь самолета, молча показывал нам большой палец. Это означало, что произошла еще одна победа над штопором, что еще одна из нас смогла пропадать тридцать секунд и не закрутиться в беспорядочном вихре. И лишь у Иры Мухиной дела все не шли на лад. Это было странно, ведь она была очень спортивной девушкой, обладала хорошей реакцией и координацией движений, постоянно анализировала каждый свой прыжок. Но вот какой-то малости не хватало. Ира старалась вовсю, но результата не было. Однажды, возвращаясь с прыжков в кузове грузовика, я заметила, что она уселась в углу на груду парашютов и как-то подозрительно затихла. Подсев, увидела, что глаза у нее на мокром месте:
– Ты что, Ира? Что случилось?
Она повернула ко мне заплаканное лицо:
– Да ведь не выходит ничего! Вон уж и Галка перестала штопорить, а у меня все не получается. Что же я, самая неспособная, что ли?
Пораженная тем, что можно проливать слезы по такому, как мне казалось, не стоящему поводу, я принялась ее успокаивать:
– Не переживай ты так. Ну не сегодня, так завтра все получится, вот увидишь!
– Ладно, посмотрим, что будет завтра… – Ира встряхнула головой, и слез как не бывало.
И действительно на следующий день у нее все получилось. Поднявшись в воздух, мы приготовились к прыжкам. Ира была очень сосредоточена, чувствовалось, что мысленно она проигрывает задание. Покинула самолет она первой, и, как всегда, Поданев высунулся в дверь, посмотрел вслед. Потом он повернулся к нам и радостно выставил большой палец:
– Нормально!
Так вся наша "пятерка" освоила свободное падение. Теперь нас ожидали новые, более сложные затяжные прыжки, выполнение в воздухе таких акробатических фигур, как сальто и спирали. Одновременно все отрабатывали точность приземления. Вот здесь-то Ира Мухина шла впереди. Каким-то шестым чувством она угадывала все изменения ветра, ловко управляла куполом своего парашюта и чаще других приземлялась в центре вскопанного песчаного круга, что удавалось далеко не всем. А ведь так хотелось! Это было куда приятнее, чем стукаться о земную твердь где-нибудь на краю аэродрома. Да и от травм песочек не раз выручал. Трудно сказать почему, но приземления у меня получались очень жесткими, и ребята не раз смеялись:
– Ты, Светка, когда приземляешься, аж земля гудит…
Мне, правда, было не до смеха: постоянное растяжение связок на ногах доставляло много неудобств, и почти, после каждого прыжка приходилось брать из аптечки огромную ампулу с хлорэтилом, чтобы замораживать им> обезболивая, голеностопные суставы. Средство действовало безотказно и от прыжка до прыжка его хватало. Хуже бывало по утрам, когда я еще не успевала "расходиться". Казалось что у тебя не ноги, а колодки. Впрочем, подобные "мелочи" за травмы у нас не считались – ведь с ними можно было прыгать. Следовало лишь бодрым шагом пройти мимо наблюдавшего за нами доктора. Но случались иногда неприятности и покрупнее. Однажды наша Ниночка – Нина Кузнецова – приземлилась в "песочек", упала на бок и долго не поднималась. Врач рванулся к ней, помог встать, осмотрел и изрек:
– Вывих локтя, а может, и перелом!
Ниночка, чуть не плача, стала его уверять, что ей совсем не больно, что завтра она сможет прыгать, но доктор был неумолим.
– Отправляйтесь в город, в больницу, пусть сделают рентген. Если все нормально – будете прыгать, нет – отправлю домой, – с этими словами он усадил Ниночку в санитарную машину, приставил меня в качестве сопровождающей, и мы тронулись в путь.
По дороге рука у Нины распухла, болела все больше, но она говорила лишь об одном: как бы обойти медицину и остаться на прыжках. В больнице хирурги вправили вывихнутую руку, сказали, что есть подозрение на трещину, и с тем отправили обратно. Пришлось Нине, как она ни отказывалась, уезжать домой – спортивный сезон для нее прервался, а наша "пятерка" превратилась в "четверку".
Этот случай за все время моих занятий парашютизмом был единственным с более или менее серьезной травмой, полученной у меня на глазах. Конечно, как и в любом виде спорта, на прыжках случаются неприятности, но, думаю, гораздо реже, чем, допустим, в горнолыжном спорте или хоккее. То же самое относится и к различным драматическим или просто сложным ситуациям, в которые может попасть человек, покидающий самолет с парашютом за плечами. С одной стороны, возможностей у него попасть в подобную ситуацию немало. Но, с другой стороны, все зависит в основном от него самого. От того, как он уложил парашют, как раскрывал его в воздухе и так далее.
Очень часто сложные ситуации, о которых так любят писать журналисты, являются, если докопаться до первопричины, следствием ошибки или небрежности самого спортсмена. Правда, об этом, почему-то, никто не пишет. А ведь многие случаи в парашютизме, да и вообще в авиации, относятся к разряду тех, о которых можно сказать: "Сами создаем себе трудности и сами их героически преодолеваем". При этом о "преодолении" их зачастую рассказывают охотно и много, а о "создании" предпочитают умалчивать, хотя, думаю, почти каждый отдает себе отчет в своих промахах и извлекает из них уроки. Однако, повторяю, в целом в парашютизме тяжелые ситуации не так уж часты, и, по статистике, безопаснее спускаться на землю под куполом парашюта, чем ездить на автомобиле.
За все время прыжков у меня был, пожалуй, лишь один случай, который можно было отнести к разряду нештатных ситуаций. А получилось это так. Один из самых распространенных отказов парашюта – так называемый перехлест. Происходит он тогда, когда одна из строп оказывается поверх купола, который может начать вращение, скрутить стропы. При этом сильно увеличивается скорость спуска, что небезопасно. При любом, даже очень небольшом перехлесте инструкции требуют от спортсмена ввести в действие запасной парашют. Правила открытия "запаски" каждый должен знать назубок. У меня же они, как говорится, еще и в печенке сидели. Дело в том, что каждый день при подготовке к следующей тренировке командир звена Кравцов неизменно начинал словами: "Савицкая, расскажите правила открытия запасного парашюта".
Трудно сказать, чем было вызвано такое пристрастие. Стоило Кравцову открыть рот, как за спиной у меня раздавался чей-нибудь ехидный шепот:
– А ну-ка расскажи нам правила открытия запасного парашюта…
И действительно, Кравцов поднимал меня и заставлял излагать каждый день все сначала. Я уже знала эти правила, как "Отче наш", и один вид длинной, нескладной фигуры командира звена приводил меня в тихую ярость.
– И чего ему от меня надо? Ведь наизусть все знаю, – возмущенно спрашивала я у подруг. Те подшучивали над моими мытарствами, на том дело и кончалось.
И вдруг случился у меня этот злосчастный перехлест. Раскрыв в очередной раз парашют, я привычно подняла голову – проверить, все ли в порядке. И вместо ровного белого круга над головой увидела, что самый край купола перетянут захлестнувшей его стропой. Впрочем, перехлест был небольшой и опасных последствий не таил. Парашют остался управляемым, и вполне можно было на нем спускаться. Правда, инструкция требовала в таких случаях обязательно ввести в действие "запаску". Однако, представив себе, сколько трудов придется положить, чтобы потом снова утрамбовать шелковистую материю в очень небольшой объем ранца, – мне очень захотелось не трогать ее. Ведь все шло хорошо, мой парашют плавно опускал свой груз и вовсе не думал вращаться. Соблазн оставить все, как есть, был очень велик. Но я представила себе худое, длинное лицо Кравцова, обычно пристально следящего за моими действиями при прыжках и как бы поджидавшего малейшей оплошности, чтобы отругать, а то и отстранить от тренировок. Зная его горячую "привязанность", мне до сих пор удавалось не давать ему ни малейшего повода для придирок.
– Не открою – сгноит, это уж точно, – пронеслось в голове. – Еще и со сборов выгонит.
И хотя обстановка того не требовала, я ввела "запаску" в действие. Так что основным чувством при этой нештатной ситуации было нежелание снова укладывать свой парашют – как говорится, "все от лени". Но когда, приземлившись, я увидела Кравцова, пристально наблюдавшего за мной, вся лень улетучилась.
– Ну что, опять не смог меня подловить, – удовлетворенно хмыкнула я про себя и пошла укладывать свои парашюты. Потом мысленно проиграла все происшедшее, стараясь добраться до причины перехлеста. Вспомнилось, что при укладке я не слишком верно уложила одно из полотнищ парашюта. И хотя речь шла о каких-нибудь одном-полутора сантиметрах, но они-то и могли сыграть решающую роль.
Никто не допытывался у меня до причины случившегося. Такие перехлесты были привычным делом, и считалось, что возникают они чуть ли не стихийно. Однако для себя я сделала вывод на всю свою дальнейшую авиационную жизнь: любая, даже самая незначительная небрежность, неточность в обращении с техникой может в любой момент обернуться неприятностью. Наверное, с тех самых пор и стала я заставлять себя педантично выполнять все точно по инструкции. Частенько это казалось окружающим "занудством", ненужной мелочностью, но именно такое "занудство", думаю, помогало мне избавиться в авиации от сомнительных приключений и нештатных ситуаций. Впрочем, здесь я забегаю вперед. Тогда же, в мое первое парашютное лето, история со злосчастным перехлестом, преподав свой урок, скоро отошла на задний план. В это же время начался как бы новый этап в спортивной жизни, а связан он был со сборной командой Москвы и ее тренером Сергеем Александровичем Киселевым.
Московские парашютисты на соревнованиях в Мариновке в 1966 году;
Слева направо: B. Пайма, Г. Тропичева, И. Соловьева, главньй судья соревнований: Г.А. Сеймов,
И. Мухина, C. Савицкая, Сидят – A. Васин, Г. Вишнякова.
Команда г. Москвы – призер Всесоюзных соревнований 1966 года.
Слева направо: И. Соловьева, А. Скопинова, С. Савицкая, И. Мухина.
Ирина Соловьева входила в первую группу женщин-космонавтов, была дублером В. Терешковой.
Галя Боронина – одна из киселевской «молодежки».
Тот самый «борщ с песком» – обед на аэродроме в Красноводске.
Справа – Ирина Мухина.
Вместе не только на аэродроме…
Слева направо: И. Соловьева, Б. Васина, С. Савицкая, И. Мухина, Н. Кузнецова.
В редкие минуты отдыха в центре Москвы с Ириной Мухиной.
