Текст книги "Вчера и всегда"

Автор книги: Светлана Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц)

Парашютное «яблочко»

Мы, начинающие спортсмены, иногда попадали в один самолет, или, как принято было говорить, в один излет, со «сборниками». Собственно, попадали мы туда не случайно, а по воле Киселева, присматривавшего себе молодое пополнение. Окрестив нас, пятерых девчонок, ласковым словом «молодежка», он внимательно присматривался к нашим первым шагам в спорте. Сначала короткими советами, потом более детальными разборами помогал быстрее совершенствоваться в парашютизме.

Первое знакомство с Киселевым у меня состоялось за полгода до этого. Тогда, только что получив третий спортивный разряд, я сидела в одном из коридоров аэроклуба и ожидала решения мандатной комиссии, которая должна была определить, кто из новичков останется для дальнейших занятий. И вдруг чей-то незнакомый голос спросил:

– Что, ждешь оставят или нет?

Повернувшись, увидела, что спрашивает присевший рядом на скамейку подтянутый темноволосый мужчина с худощавым лицом и любопытными, изучающими серыми глазами.

– Жду, – последовал короткий ответ.

– А сколько у тебя прыжков? Сколько тебе лет? Где учишься? Почему решила парашютисткой стать? – вопросы посыпались как из рога изобилия.

Не склонная рассказывать о себе первому встречному, я тем не менее коротко отвечала. Что-то в собеседнике говорило о том, что человек он в аэроклубе не случайный. Последний его вопрос и вовсе озадачил:

– А как у тебя со зрением? Близорукости нет?

– Нет. А почему у меня должна быть близорукость?

– Да прищуриваешься ты, вот я и спросил.

– Наверное, привычка такая… – неуверенно ответила я, удивленная скоропалительным выводом. Потом, решив, что пора этот разговор кончать, а то он еще какой-нибудь изъян в здоровье у меня "выявит", я под благовидным предлогом присоединилась к группке знакомых парашютистов.

И вот через полгода выяснилось, что мой любознательный собеседник – Киселев, тренер сборной Москвы. Примерно с месяц он приглядывался к нам, а потом включил в состав кандидатов в сборную Москвы. В команду входили представители различных профессий: инженер, рабочий, водитель такси, научный сотрудник. Всех объединяла страстная любовь к парашютизму. Основной состав готовился к первенству страны, но, несмотря на занятость, опытные спортсмены находили время, чтобы помочь Киселеву в подготовке молодежи, позаниматься с нами на тренажерах, что-то подсказать на тренировках. Но больше всего работал с нами сам Киселев. Я бы не сказала, что он слишком уж опекал нас, читал какие-то специальные лекции. Одним словом, самостоятельности своей никто из нас не потерял, но за каждым прыжком "молодежки" Киселев успевал проследить и вовремя обратить внимание на что-то важное:

– У Мухиной хорошо развито умение анализировать свои прыжки.

– Ниночка Кузнецова молодец! На точность очень аккуратно, спокойно работает, вот и результаты хорошие.

Подобные заявления от него можно было услышать нередко, и у меня обычно при этом возникало двоякое чувство. Прежде всего удивление: когда же он успевает за всеми уследить? Вроде бы весь день мы поднимались в воздух на разных самолетах, и видеть наши прыжки он практически не мог. Но ведь увидел же! А потом возникала досада на себя: сколько времени вместе, а я не удосужилась отметить в подругах эти важные качества. Начиналось самокопание: а умею ли я сама делать то, что мои подруги? Скорее всего, нет! И я старалась наверстать отставание, заходить на цель спокойно и уверенно, анализировала каждый свой прыжок. Так, шаг за шагом, день за днем приобретался спортивный опыт. Именно в то лето в нас были заложены Киселевым основные принципы подхода к тренировкам, к спорту, и для меня они сохранились неизменными на всю дальнейшую спортивную жизнь.

– Отрабатывайте все на земле до автоматизма. Учитесь здесь, внизу, ведь в воздухе учиться некогда. Затяжной прыжок длится тридцать секунд, – говорил тренер, – ив это время надо лишь проверять, закреплять то, что освоил на земле.

Следуя советам Киселева, мы, не жалея времени, часами крутились на самодельном тренажере, имитирующем положение парашютиста в свободном падении. Особенно часто оставались у этой нехитрой конструкции, сооруженной из подвесной системы парашюта и привязанной между стволами двух берез, мы с Ирой Мухиной. Старательно отрабатывая бесконечные спирали и сальто, мы надеялись, что это поможет нам поскорее освоить программу мастеров спорта. И действительно, каждодневные многочасовые тренировки на земле в то время, когда другие спортсмены отдыхали после прыжков, дали свои результаты.

Конечно же, все мы, "молодежка", интересовались не только своими личными результатами. Спортивная конкуренция заставляла всегда держать в поле зрения и результаты подруг – никому не хотелось быть последней. Однако эта конкуренция была для нас как бы на втором плане. У нас, например, было не принято обсуждать чьи-либо шансы попасть в основную команду. Тем большим было мое удивление, когда одна из нас стала с радостью говорить не о том, что у Бэты Васиной будет ребенок, а о том, что она по этой причине не сможет прыгать по крайней мере года полтора.

– Здорово! В женской команде будут два вакантных места. Ведь еще одна спортсменка из основного состава переходит работать в другой город и за Москву уже не будет выступать. Представляешь, сразу два места, и мы можем их занять!

– Да куда нам, мы же еще мало что умеем, – растерянно ответила я.

– Какая разница! Брать-то ведь больше некого.

Недоверчиво покачав головой, я промолчала, но долго еще не могла забыть этот разговор. Поразила меня не заманчивая перспектива войти в основную команду, а холодная, трезвая расчетливость подруги, умение тут же увидеть свою выгоду и так откровенно, даже не стыдясь, о ней говорить. Может, по наивности, а скорее всего в силу каких-то уже сложившихся к тому времени представлений я считала, что в команду можно попасть лишь тогда, когда будешь показывать высокие результаты, которые-то и позволят составить конкуренцию "старикам". Здесь же выходило, что все решает простое стечение обстоятельств. Больше всего огорчила мысль о том, что, случись у любой из нас какая-то травма, – моя подруга тут же прикинет: вот еще одно место в команде освободилось, еще одна конкурентка "сошла с круга". Разумом я понимала, что подобные выводы для себя могли бы сделать многие, но, казалось, что, поймав себя на подобных расчетливых мыслях, каждый должен со стыдом их отогнать. Ведь планировать свою, даже в лучшем смысле этого слова, карьеру представлялось возможным лишь на основании собственного труда, но не на внешнем, порой удачном стечении обстоятельств.

С тех пор как наша группа стала тренироваться вместе с командой Москвы, времени свободного стало совсем мало. Иногда казалось, что за пределами аэродрома жизни не существует. Кино, театры, развлечения – все это было где-то далеко, откладывалось до тех пор, когда не будет прыжков. И происходило так не потому, что нам не хватало сил или совсем нельзя было что-то выкроить на досуг. Нет. Просто мы сами хотели следовать поговорке: "делу – время, потехе – час".

Один за другим летели дни, наполненные тренировками, и за каждой из них пристально следило всевидящее око Киселева. Стоило кому-то из нас пропустить на земле занятия на тренажерах или хотя бы отнестись к ним с прохладцей, как тут же Сергей Александрович замечал это и не упускал случая: привести, отлынивающего "в чувство".

– Не подготовишься на земле – в воздухе ничего не сделаешь. Не обольщайся тем, что вчера что-то хорошо выполнил – всегда можно сделать еще лучше, – эти простые, но важные истины он не уставал вкладывать нам в голову.

Вообще с Сергеем Александровичем Киселевым связана почти вся моя парашютная биография. Он, собственно, стал для меня первым настоящим тренером, и своими достижениями как в парашютном, так и в самолетном спорте я во многом обязана ему. Ведь именно Киселев научил нас относиться к участию в любых соревнованиях как к работе.

– Вы приехали на соревнования не чемпионами становиться, не места занимать, а работать, – внушал он нам. – И не бегайте вы каждые пять минут изучать таблицу результатов. Мне не надо, чтобы вы прыгнули лучше, чем на тренировке. Не стремитесь к этому, можно сорваться. Ваше дело – отработать не хуже. А судьи уж оценят, и призовые места, если заслужите, от вас не уйдут.

Этот подход к состязаниям, привитый Киселевым, сослужил мне впоследствии хорошую службу в спорте, да и в работе. Не мало было у меня в дальнейшем наставников, тренеров, они щедро делились своими знаниями, но все-таки фундамент, основные принципы работы заложил Киселев. Думаю, что то же самое могли бы сказать все, кто начинал у него свою спортивную жизнь.

Отличный методист, наблюдательный психолог и педагог, Киселев был душой коллектива, его притягательным центром. Мы заряжались его увлеченностью, завидным трудолюбием, преданностью своему делу. Будучи заядлым фотолюбителем, он частенько брал в воздух свой фотоаппарат и делал снимки не только из самолета, но и в свободном падении. Глядя на него, и мы с Ирой Мухиной заразились фотографированием. Правда, успехи наши оказались более чем скромными.

Было у Киселева и еще одно увлечение, в котором он достиг высокого профессионального мастерства. В то время у нас в стране начали делать киносъемки парашютистов в свободном падении, и Сергей Александрович стал одним из пионеров в этом деле. Вся сложность заключалась в том, что оператор с кинокамерой должен был падать, не раскрывая парашюта, рядом со своими "артистами", роль которых обычно исполняли наиболее опытные спортсмены. Чтобы сделать в воздухе хорошие кадры, оператор должен был уметь виртуозно владеть своим телом в свободном падении, и Киселеву это удавалось великолепно. Тяжелая многокилограммовая кинокамера обычно закреплялась на защитной каске, а рамка видоискателя – перед глазами. Требовалось занять в воздухе выгодное положение, подобрать интересный кадр и включить камеру. И все это при скорости падения около пятидесяти метров в секунду. Но не это самое тяжелое. Больше всего доставалось оператору тогда, когда он раскрывал парашют. При резком торможении тяжелая кинокамера по инерции тащила голову вперед, как бы стремясь ее оторвать. Для смягчения динамического удара приходилось придерживать каску обеими руками. Но тем не менее на шею и позвоночник оператора действовала изрядная нагрузка. Несмотря на все сложности, свой фильм в то лето Киселев снял. Под названием "Люди над облаками" его видели миллионы зрителей. Много было потом подобных кинолент, но более поэтичного, красивого фильма о парашютизме я не помню.

Заражаясь у Киселева энтузиазмом и настойчивостью, все – и наша "молодежка", и опытные мастера – находились в круговерти прыжков и наземных тренировок. Отсутствие бытовых удобств, развлечений и всего того, что таила в себе лежавшая в часе пути столица, совершенно не омрачало нашу жизнь. Лишь изредка, по выходным дням, мы выбирались домой в Москву и там с нетерпением ждали возвращения на аэродром. Самой большой неприятностью для нас была плохая погода, когда сплошная, низкая облачность или сильный ветер мешали подняться в воздух. К концу лета таких дней становилось все больше, и приходилось, изнывая от безделья, ждать "милости у природы". Многие использовали случай, чтобы хорошенько выспаться, но мы с Ирой Мухиной внезапно нашли себе занятие.

– Ты видела, какой лес у нас за домом? – как-то спросила Ира.

– Обыкновенный, смешанный, а что?

– Да, говорят, там грибов полно. Пойдем наберем?

– А что будем с ними делать? Кухни-то нет.

– Что-нибудь придумаем! Пошли!

И мы отправились за грибами. Действительно, через пару часов, усталые, промокшие, но довольные, мы притащили целый ворох замечательных боровиков, подосиновиков, сыроежек и всякой другой лесной снеди. Соседки по комнате нас встретили без особого энтузиазма.

– Жарить не на чем, придется грибы выбрасывать! Зря старались.

Мы с Ирой упрямо засели чистить свои трофеи. Потом отправились добывать плитку и сковородку, которые в конце концов выпросили у коменданта. Время близилось к отбою, когда грибы весело зашипели на сковороде. Одно огорчало: почти вся команда нежилась под одеялами, равнодушно взирая на наши старания.

– Да вы что, грибов не хотите, что ли? – прорвало Иру. – Один запах чего стоит! – и она стала демонстративно обнюхивать сковородку.

Наконец Ниночка Кузнецова, высунув нос из-под одеяла, объяснила:

– Так ведь не с чем есть ваши грибы. У нас даже хлеба нет, – с этими словами она опять спряталась под одеяло.

Вот о чем мы не подумали, так это о хлебе. Но теперь было уже поздно. За окном стояла непроглядная ночь, и речи о поездке в магазин быть не могло. Однако отступать нам не хотелось, и мы начали ломать голову над "закуской" к грибам.

– Слушай, Ира! А что если картошки отварить?

– Но ведь нет же ее. В деревню идти просить, так все уже спят. Только на собак нарвемся.

– А ты помнишь на краю аэродрома поле с картошкой?

– Это то, что на взлете у нас слева остается? Знаю. Только его три дня назад уже убрали. Я сама видела, как туда городских на автобусе привозили.

– Ну и что же, что убрали. Наверняка в земле еще что-нибудь осталось. Пойдем, поищем!

– Да мы и поле-то не найдем. Смотри, какая темень. Ни луны, ни звезд не видно.

– А я сейчас у ребят фонарик попрошу, у них есть.

– И лопаты у нас нет, как же мы землю-то рыть будем, – подруге явно не хотелось вылезать из дома в сырую темную ночь.

Но я уже представляла себе, как будут наши сонные девчонки удивлены и обрадованы нежданному пиру, и не хотелось отступать.

– Лопаты нет, но есть нож и вилка, вот ими и будем рыть!

Скептически хмыкнув, Ира все же стала одеваться.

Захватив с собой ведро, мы отправились в путь. Темень была такая, про которую говорят, что в ней черт ногу сломит. Даже в деревне на краю аэродрома уже не светилось ни одного огонька. Двигались мы медленно, изредка освещая путь слабеньким фонариком. Мы натыкались на какие-то кусты с колючками, спотыкались о засохшие тракторные борозды, несколько раз запутались в какой-то проволоке, но до поля все же добрались. Вытащив припасенные вилку и нож, принялись ковырять ими землю, пытаясь отыскать среди комьев земли картофельные клубни. Потом, видя непригодность своих орудий труда, начали разгребать землю руками.

Возились мы больше часа, пальцы рук уже перестали что-либо ощущать, но полведра картошки все-таки набрали. Обратный путь показался нам гораздо короче, хотя мы и тащили тяжелое ведро с землей и картошкой пополам.

Наши все уже крепко спали, и пока мы с Ирой жарили с трудом добытую картошку, никто не поднял головы с подушки. А когда принялись будить подруг, послышалось даже ворчание:

– Отстаньте от нас! Пока погоды нет, хоть отоспимся.

– Вставайте, ленивицы! – теребили мы девчонок. – Сейчас съедим картошечку с грибами – глядишь, завтра и прыжки будут, – выдвигали мы совсем уж фантастический прогноз.

В конце концов наши уговоры и аромат грибов заставили их собраться у сковородки. Шел второй час ночи. Набросив на плечи одеяла, женская команда с аппетитом уплетала нашу стряпню, забыв про сон. А мы с Ирой сидели уставшие, но довольные тем, что нам удалось-таки всех расшевелить. А утром сбылся наш "прогноз". Ветер разогнал низкую облачность, выглянуло солнце, и мы сделали свои пять прыжков. После этого при плохой погоде нам с Ирой предлагали сходить за грибами – авось распогодится.

Впрочем, описанный эпизод был одним из немногих, когда мы отвлекались от тренировок. В конце лета наша "молодежка" уже выполнила на соревнованиях нормативы первого разряда и начала осваивать программу мастеров спорта. Нам даже разрешили выступать на проходившем здесь же, в Волосово, первенстве Москвы. И хотя претендовать на высокие результаты мы не могли, польза от этих соревнований была несомненная. Мы впервые участвовали в таких относительно крупных состязаниях, и все нам было интересно. Познакомились мы здесь с парашютистами из других московских аэроклубов.

В Волосово приехали ребята из Центрального аэроклуба, Московского авиационного института, авиаспортклуба "Полет". Нас, молодых, Киселев объединил в одну команду, и выступали мы как третья команда нашего аэроклуба. Опыта у нас было мало, и результаты говорили сами за себя. Прыгая на точность приземления, я сначала вообще не могла попасть в зачетный круг, и против моей фамилии в таблице результатов появилась "баранка", то есть ноль очков. Радости было, конечно, мало, тем более что остальные наши девчонки все-таки попали в круг. Однако, подумав, я поняла, что делала все прямо противоположное тому, чему учил Киселев. Отправляясь на прыжок, все время думала о том, что нужно занять хорошее место в таблице результатов, но вовсе не анализировала обстановку в воздухе – короче, не работала, а выступала на соревнованиях.

– Так тебе и надо! Еще не то будет, если не соберешься. Ну-ка, выбрось все лишнее из головы и думай лишь о работе. Надо сделать все не хуже, чем на тренировке, – внушала я себе перед следующим прыжком. Стараясь забыть, что внизу сидят строгие судьи, а на доске висит таблица результатов, я отделилась от самолета, повторяя про себя: "Работай, думай". На этот раз хоть и в краешек зачетного круга, но попасть удалось. На третий прыжок шла уже увереннее и попала в "яблочко". И хотя общий результат был плохой, я радовалась этой маленькой победе над собой.

Рекорды из стратосферы

Соревнования на первенство Москвы продолжались, и все дни мы проводили на аэродроме. Сидя на разостланном на земле огромном брезентовом полотнище, именуемом в просторечии «квадратом», спортсмены, ожидая своей стартовой очереди, балагурили, обсуждали последние новости. В один из дней прошел слух, что команда авиаспортклуба «Полет» под руководством Александра Петриченко собирается предпринять попытку установить новые мировые высотные парашютные рекорды. Мы знали, что на протяжении последних полутора-двух лет эти рекорды несколько раз улучшались, причем соперничество шло в основном между двумя командами – «Полета» и воздушно-десантных войск. И вот теперь «полетовцы» намеревались сказать в этом споре последнее, решающее слово. Предыдущие рекорды были установлены с высоты двенадцать километров, Петриченко же планировал «забраться» километра на два выше. А так как в то время практически не было самолета, способного поднять большую группу людей выше четырнадцати километров, то в случае удачи рекорды «Полета» могли остаться не побитыми многие годы.

Команда "Полета" размещалась здесь же. Ее руководитель – высокий, богатырского телосложения и громкоголосый Петриченко расхаживал между лежащими на земле парашютами, но никакой информации по поводу рекордов не сообщал. Ни о месте, ни о дате предстоящей работы никто не знал, но и того, что стало известно, оказалось достаточно для повышенного интереса к ней. Сидящие рядом со мной оживленно рассуждали:

– Говорят, будут устанавливать мужские и женские, групповые и одиночные высотные рекорды. С задержкой раскрытия парашюта придется падать несколько минут. Здорово!

– Так ведь будут и с немедленным раскрытием, а это вообще почти полчаса под куполом. Вот повезет ребятам! Хоть бы взглянуть на землю с такой высоты!

Признаюсь, что столь восторженное отношение к высотным прыжкам было мне не совсем понятным. Прыгать только ради того, чтобы посмотреть на землю? Высотные рекорды представлялись заманчивыми прежде всего из-за своей необычности, возможности узнать новые стороны парашютного спорта. Мои подруги отнеслись к новости тоже не столь восторженно, как ребята. Мыс Мухиной рассуждали так: ничего особо сложного в длительных затяжных прыжках нет. Если умеешь падать тридцать секунд, то сможешь и несколько минут. А если открыть парашют сразу, то вообще все просто. Спускайся, да только смотри, чтобы с кем-нибудь из группы в воздухе не столкнуться. Для таких рекордов вполне достаточно иметь около сотни прыжков и не надо быть мастером спорта.

Наше отношение к подобным прыжкам было навеяно тем, что, имея к тому времени первый разряд и примерно сотню раз покинув борт самолета, мы как бы примеряли предстоящие рекорды, вызвавшие столько разговоров, к себе. И после такой "примерки" поняли, что вполне бы потянули. С другой стороны, было ясно, что шансов участвовать в этой работе у нас нет, так как в рекордную группу входили в основном опытные парашютисты "Полета". Поэтому у меня не возникало и мысли, что кто-то из нашей "молодежки" может попасть на эту работу. И все же было досадно, что мои прыжки не начались года на два раньше – уж тогда-то, казалось, все было бы возможно.

Первенство Москвы подходило к концу, наша "молодежка" выступила довольно ровно, и Киселев говорил, что в целом доволен нашим боевым крещением. В последний день соревнований все мы ожидали приземления одной из поднявшихся в воздух команд. Днем предстояло награждение победителей, после чего все могли разъехаться по домам. Настроение было чемоданное, никто даже не спешил укладывать свои парашюты – прыжков больше не предвиделось. Как говорится, тишь да гладь. И вдруг Ира Мухина, не скрывая радости, принесла мне даже не новость, а, скорее, гром среди ясного неба:

– Слушай! Нас с Галкой Борониной берут в рекордную группу на высотные прыжки. Там не хватает несколько человек, и Киселев нас порекомендовал.

Удивлению моему не было предела. Уж больно "зелеными" выглядели мы по сравнению с девчатами из "Полета". Да и в киселевской команде имелось достаточно опытных мастеров, которые почли бы за честь участвовать в высотных прыжках. Все это я и выложила подруге.

– Все верно, – согласилась Ира, – но ты же знаешь, что основная команда уезжает на чемпионат страны, вот и получается, что кроме молодых – некому. Я спросила Сергея Александровича про тебя, думала он забыл, но тот сказал, что рекомендует только нас двоих. Ну, да ты не переживай, может, еще какие рекорды будут и тебя возьмут… – с этими словами она заспешила к своему парашюту.

Оставшись одна, я попыталась разобраться в своих чувствах. Сказать, что я была счастлива от того, что двоих моих подруг пригласили на интересные высотные прыжки, а меня нет, – нельзя. Но и малейшего чувства, хоть слегка похожего на зависть, тоже не возникло. Появилось, пожалуй лишь удивление от неожиданного поворота событий. Ведь количество прыжков и уровень подготовки у всей нашей женской "молодежки" был примерно одинаковым, о чем убедительно говорили результаты соревнований. Физической выносливостью я тоже не уступала своим подругам. Но ведь что-то помешало Киселеву рекомендовать меня в рекордную группу? Поломав голову над этой загадкой, я решила, что, наблюдая наши тренировки, он подметил своим острым взглядом во мне что-то такое, что его и остановило.

– Ну что ж, нет так нет! В конце концов твоя цель не рекорды устанавливать, а научиться хорошо прыгать, чтобы уверенно чувствовать себя в воздухе и потом перейти летать на самолеты. Давай-ка тренируйся и на следующих соревнованиях отработай так, чтобы твои результаты сами за себя говорили и давали право в любую группу попасть, – с такими мыслями я отправилась укладывать парашют.

За этим занятием меня и застал громкий, раскатистый голос:

– Укладываешь?!

Подняв голову, я увидела возвышающуюся передо мной богатырскую фигуру Александра Петриченко:

– У меня есть к тебе предложение. Хочешь в высотных прыжках участвовать?

– Но ведь у Вас уже набрана группа. Я знаю, что Киселев Вам двоих наших девушек рекомендовал.

– Да, девять человек у нас уже есть, но кроме групповых, будут и одиночные рекорды, так что нам нужны еще две-три спортсменки.

– Так что, я одиночный рекорд буду делать? – это предположение мне очень понравилось.

– Не знаю пока. Скорее всего, будешь прыгать в группе, в девятке, а на одиночные мы пустим более опытных девчат.

– А как же быть с Киселевым? Ведь он же меня не рекомендовал? Получается, что я самовольно буду прыгать, – идти в обход тренера мне было неловко.

– Я у него просил троих, но он дал только двоих.

– Вот видите!

– Да тебе что, мало того, что я тебя приглашаю? Решай сама, только сейчас, сразу. Да или нет?

– Конечно, да! – мысль, что удача может пройти мимо из-за моей нерешительности заставила тут же дать ответ.

– Лады! А с твоим начальством я сейчас договорюсь, – с этими словами Петриченко направился к начлету аэроклуба Павлову.

Я увидела, как Павлов, этот добрейшей души человек, бывалый летчик-фронтовик и наш всеобщий любимец, согласно закивал Петриченко.

Через неделю мы с Ирой Мухиной и Галей Борониной отправились в Киржач, где должны были совершить несколько специальных тренировочных прыжков. Добравшись "на перекладных" до аэродрома, мы без труда нашли длинное деревянное здание – точно такое же, как и на нашем аэродроме в Волосово. В одной из комнат размещались все члены женской группы. С некоторыми из них мы уже были знакомы по соревнованиям, с другими встретились впервые. В рекордной работе нам предстояло участвовать вместе с Зиной Романовой, Аллой Скопиновой, Леной Данилович, Наташей Вершининой, Раей Воронковой, Олей Комиссаровой, Людой Соколовой и Люсей Солдатовой. В соседних комнатах размещалась мужская группа, в которую входили, кроме Петриченко, еще Эрик Севостьянов, Валерий Раевский, Вячеслав Томарович, Владимир Галайда и другие. Почти все они были испытателями новых парашютов или разработчиками новых куполов. Мы быстро перезнакомились и на следующий же день приступили к тренировкам.

– Рекордные прыжки будем делать с транспортного реактивного самолета. Там большой люк находится в хвосте. Вот сейчас и попробуете прыгнуть в такой же люк с Ан-12. А наш самолет прилетит позднее… – Петриченко подробно объяснил нам задачу.

Прыгать предстояло на больших скоростях, и надо было научиться правильно отделяться от самолета, чтобы сильный скоростной напор воздуха не бросил нас в беспорядочное падение. Все члены группы уже прыгали с мощного Ан-12, и лишь нам с Ирой и Галей надо было срочно осваивать это новое для нас дело.

Мне понравилось прыгать с этой большой транспортной машины. Мощный поток воздуха подхватывал тебя и как бы выталкивал из-под хвоста самолета. Чувствовалось, что скорость полета существенно превышает те, на которых мы привыкли прыгать, однако, несмотря на это, никаких трудностей у нас не возникло. Через три дня тренировки закончились, можно было уезжать домой. Теперь, прежде чем приступать к прыжкам, следовало пройти специальную высотную подготовку в барокамере. Тут-то и выяснилось, что Галя Боронина решила отказаться от предстоящих прыжков из-за каких-то задолженностей по учебе, которые ей предстояло ликвидировать в сентябре, а он был уже на носу. Так из нашего аэроклуба в группе остались лишь мы с Ирой.

Вернувшись из Киржача, приступили к высотной подготовке в барокамере. Прыгать нам предстояло с высоты около четырнадцати тысяч метров с простыми кислородными масками без избыточного давления. Вообще-то на таких высотах полагалось находиться в высотном костюме и гермошлеме или уж хотя бы дышать кислородом под избыточным давлением. Но из-за того, что самолет не оборудовали необходимой аппаратурой, приходилось идти на компромисс с требованиями безопасности.

Нам с Ирой Мухиной предстояло как бы подняться на эту высоту и сделать двадцатиминутную "площадку", то есть, проще говоря, имитировать предпрыжковые условия. И вот здесь-то я чуть не погорела, причем по собственной вине. Это выяснилось уже после испытаний, когда врач, наблюдавший за нами, вдруг преподнес мне:

– Ты знаешь, еще секунд десять, и я бы дал команду на досрочный спуск.

– Почему? Ведь я чувствовала себя на "высоте" хорошо.

– А ты зачем глаза закрывала? И дышать стала реже. Правда, кардиограмма шла хорошая, но, если бы не открыла глаза, я бы тебя "спустил".

– И что было бы потом?

– Как что?! Написал бы, что не годна к рекордным прыжкам.

Тут я поняла, какого маху чуть не дала. А все дело было в том, что после "подъема" на высоту у нас было много свободного времени, и я начала прислушиваться к своему состоянию. Показалось, что у меня частит пульс и, чтобы совладать с ним, решила расслабиться. Прикрыла глаза, стала реже и глубже дышать – короче, занялась, сама того еще не подозревая, тем, что позднее стали называть аутогенной тренировкой. Ну а врач решил, что мне становится плохо, и, опасаясь потери сознания, уже собирался дать команду на "спуск". Хорошо, что я вовремя прекратила свои "эксперименты" и открыла глаза, иначе не видать бы мне высотных прыжков. Много раз проходила я потом испытания в барокамере, но тот "подъем", едва не закончившийся для меня плачевно, запомнился, пожалуй, больше всех. Он научил меня обращать внимание на любые, казалось бы, не относящиеся к делу мелочи.

В итоге высотной подготовки мы получили с Ирой соответствующие справки о годности к рекордным прыжкам. Эта справка сохранилась у меня до сих пор и не раз выручала, когда кто-нибудь начинал сомневаться, смогу ли я выдержать какой-либо высотный полет и связанные с ним испытания в барокамере. Подъем на четырнадцать тысяч метров без избыточного давления оказывался довольно веским аргументом.

В середине сентября того же 1965 года рекордные группы отправились под Саратов, где и предстояло выполнять высотные прыжки. Место это выбрали не случайно – ведь при спуске с большой высоты трудно рассчитать точку приземления, поэтому организаторами подбиралась для работы равнинная местность, чтобы даже ночью можно было благополучно закончить прыжок. Степи под Саратовом как нельзя лучше отвечали этому требованию.

Стояла сухая осенняя погода, и мы с Ирой думали, что отпрыгаемся очень быстро. Однако, прежде чем ставить рекорды, всем пришлось изрядно потрудиться на земле. Шла подгонка обмундирования. Ведь там, на высоте, температура воздуха достигала минус пятидесяти, а то и шестидесяти градусов. И вот мы во дворе гостиницы авиационного городка примеряем свои зимние доспехи. На улице – жара, люди кругом в легких летних одеждах, а мы, напялив черные меховые костюмы с огромными воротниками, теплые шлемофоны и меховые же унты, занимались странным для непосвященного наблюдателя делом. Приседали, разводили руками, вертели во все стороны головой, а больше всего – с остервенением трясли ногами.

Нам надо было привыкнуть к своей новой одежде, убедиться, что она не помешает управлять телом в свободном падении. А так как костюмы женской группе достались мужские, нам пришлось ушивать их где только можно. Но больше всего хлопот причинили унты. Известно, что при раскрытии парашюта на большой высоте и скорости происходит сильный динамический удар. Человека при этом как бы очень резко встряхивает в воздухе, и плохо закрепленная обувь мгновенно слетает с ног. Перспектива спускаться босиком около получаса при температуре минус пятьдесят градусов никого не прельщала, и все усердно занимались закреплением своих унтов. Кто привязывал их веревками, кто придумывал целую систему крепления с помощью парашютных резинок. Не менее тщательно мы закрепляли высотомеры, утрамбовывая их в крепящийся у нас на груди запасной парашют. Ведь только по ним мы могли контролировать свою высоту, чтобы вовремя раскрыть купол, а ночью, кроме того, примерно определить момент приземления.