Текст книги "Вчера и всегда"

Автор книги: Светлана Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

– Ладно! Сейчас другая машина садится, на ней больше ничего не запланировано. Бери.

Обрадовавшись, я побежала к только что зарулившему самолету. Садясь в кабину, отметила, что на неисправной мартемьяновской ноль-четверке уже работает авиатехник, меняет отказавший тахометр. Дальше все пошло как обычно: взлет, получасовая работа "на точке", посадка. Впереди был выходной день, и мы собирались всей командой отправиться в горы.

В воскресенье солнце светило по-весеннему весело с самого утра. Недалеко от аэродрома виднелись две знаменитые горы: Машук и Бештау. На первую из них мы уже совершили "набег". Теперь настала очередь Бештау. Как обычно, пошли налегке. Настроение у всех было превосходным. На привале кто-то смеялся, кто-то устроился позагорать, кто-то играл в волейбол, кто-то фотографировал.

Володя Мартемьянов в своем неизменном берете и с этюдником под мышкой все искал где бы пристроиться: куда ни глянь – вид, один другого лучше. И вообще все было хорошо: погода нас баловала, летали мы много, готовность к чемпионату повышалась с каждым днем. Так что ничто не омрачало воскресного отдыха, ничто не предвещало трагедии следующего дня. Вечером, отдохнувшие и веселые, мы сидели за ужином в ресторане нашей гостиницы. Оркестр играл популярную мелодию "Русское поле", которую так любил Мартемьянов…

В понедельник 13 апреля 1970 года мы приехали утром на аэродром. Поход на Бештау влил в каждого заряд бодрости, добавил шуток и смеха. Полные сил, все начали готовиться к полетам.

Мой вылет был вторым. Вместе с Любой Мороховой, Зиной Лизуновой, Аллой Кузьменко и другими летчицами мы прохаживались у стола с тренерской радиостанцией. Мимо нас выруливали на взлет машины. На нашем Яке должен был работать Пономарев.

Поднялась в воздух и ноль-четверка, на которой мне не удалось слетать в конце предыдущего летного дня. Теперь на ней, как всегда первым в своей группе, полетел Володя Мартемьянов. Он собирался сделать неподалеку от аэродрома произвольный комплекс и попросил Женю Каинова зафиксировать возможные неточности.

Началась обычная работа: кто-то готовился к вылету, кто-то, как и Каинов, наблюдал за своими товарищами, кто-то просто перебрасывался шутливыми репликами. И вдруг во все это привычное окружение ворвался отчаянный крик:

– Володя! Володя! Борис Петрович, Володя! – это обычно спокойный до флегматичности Каинов, показывая рукой в сторону пилотажной зоны, где работал Мартемьянов, звал на помощь руководителя полетов.

Еще не понимая, в чем дело, но уже чувствуя неладное, мы все глянули в ту сторону, куда указывал Женя. Недалеко от аэродрома в безоблачно голубом небе падал к земле небольшой красный самолет. Рядом с ним, постепенно отставая, падало такое же красное крыло Володиного Яка.

– Восемнадцатый, прыгай! Прыгай, восемнадцатый! – зачастил в микрофон Борис Петрович Порфиров.

Однокрылый самолет, вращаясь, продолжал терять высоту. Как завороженные, мы смотрели на него, надеясь увидеть рядом фигурку человека.

– Прыгай, восемнадцатый, прыгай! – все громче и все безнадежнее уносились в эфир слова Порфирова.

С каждой секундой машина Володи приближалась к земле, а он все не прыгал. Тщетно мы искали на фоне голубого неба раскрывшийся купол парашюта. С каждым мгновением надежда увидеть его становилась все более призрачной. Теперь, закручиваясь во все более глубокую спираль, самолет падал уже на фоне гор, и мы понимали, что шансов спастись у Мартина все меньше и меньше. Но все-таки ждали, зная, что даже со стометровой высоты еще можно благополучно покинуть самолет. Потом, когда до земли остались мгновения и стало ясно, что это конец, у кого-то вырвался стон, у кого-то крик. У многих перехватило дыхание. Меня что-то заставило отвернуться и не смотреть на неизбежный финал.

Так уже было в моей жизни. Однажды на сборах в Андижане у одной из спортсменок отказал основной парашют. Как и положено, она отцепила его и падала, собираясь открыть запасной, но почему-то все медлила. Все ниже к горизонту неслась ее распластанная фигурка, и, когда до земли оставалось совсем чуть-чуть, кто-то сказал: "Все!" И мы отвернулись. А через секунду, когда снова взглянули туда, у самой земли увидели белый купол. Оказалось, что за считанные мгновения до встречи с землей растерявшаяся поначалу девушка все-таки дернула вытяжное кольцо.

Тот день она потом отмечала как второе свое рождение.

И вот в ожидании подобного же чуда я стояла, отвернувшись от пилотажной зоны, не желая верить в трагический исход. Но глухой, далекий взрыв за спиной отнял последнюю надежду. Чуда не было. Был поднимающийся столб дыма…

Вечером мы пришли на ужин и молча сели за столы. Внезапно оркестр заиграл любимую Володину мелодию "Поле, русское поле". Песня плыла над залом и обжигала каждого реальностью и горечью потери. Кто-то из девочек заплакал.

Музыканты, видя наше состояние, оборвали игру. Не в силах разойтись, вся команда собралась в одном номере. Говорили мало. Каждому казалось, что именно его Володя заслонил от беды своим последним полетом: Зину Лизунову, потому что она собиралась лететь первой в тот день, но Мартин попросил пропустить его вперед, чтобы успеть подготовиться к предстоящим экзаменам; Женю Каинова, потому что предыдущий вылет два дня назад делал на ноль-четверке именно он; меня, потому что именно на этой машине я собиралась работать после Каинова и лишь неисправный тахометр заставил отложить полет…

Вечером того же дня прибыла аварийная комиссия. Ей предстояло выяснить причину случившегося. Впрочем, обстоятельства гибели Володи были всем понятны. Набрав высоту около двух тысяч метров, он разогнал машину в крутом пикировании, а потом вывел ее на траекторию, направленную вверх под углом 45 градусов. Первой фигурой комплекса у него была та самая эффектная фиксированная бочка, что так нравилась нам всем. Он было начал вращение самолета вокруг его продольной оси, но одно крыло мгновенно сложилось, с огромной силой ударило по фонарю кабины и отвалилось. Все остальное произошло у нас на глазах и длилось не более минуты. Володя не мог выполнить команды руководителя полетов, потому что, оглушенной ударом, потерял сознание. Неясно было другое; почему многократно проверенный, еще не выработавший свой ресурс самолет так повел себя? Почему сделанная с большим запасом прочности конструкция не выдержала обычной для пилотажа нагрузки? На все эти вопросы и искала ответ комиссия…

В конце концов дефект, вызвавший ослабление конструкции крыла, был найден. На стенке лонжерона обнаружили три вертикально просверленных отверстия, что, конечно, снизило прочность консоли. По чертежам эти отверстия должны были располагаться горизонтально вдоль крыла. Однако нашлись "умельцы", которые то ли при сборке, то ли при капитальном ремонте нарушили технологию, и ни один мастер, ни один контролер это не обнаружил. Не сразу, постепенно накопилась "усталость" металла, и ослабленное сечение лонжерона не выдержало. Волна негодования поднялась в душе, когда нам сообщили о возможной причине катастрофы. Хотелось найти халтурщика, который просверлил эти три проклятые убившие человека дырки…

Через несколько дней мы проводили Володю в последний полет – домой, в Кемерово. С ним отправились Игорь Егоров, Валентин Пономарев, Алексей Пименов и старший тренер команды Касум Гусейнович Нажмутдинов. Вернувшись, они рассказали нам, что с Мартемьяновым прощался весь город. Его знали и любили земляки. Недаром он был депутатом Кемеровского городского Совета, членом Кемеровского обкома ВЛКСМ.

"По вечерам он всегда чем-нибудь занимался: доканчивал живописные сюжеты, работал над составлением очередного комплекса, сидел за учебниками… Я редко видел его в безделье… Я не мог понять, как уживается в нем пылкая художественная натура, которая, по идее, должна бы тяготеть к богемному образу жизни, с фактической размеренностью, упорядоченностью на грани пунктуальности в повседневных делах. Думаю, это результат жесткого, даже жестокого самовоспитания, он считал для себя постыдным отдавать жизнь свою на откуп эмоциям и стремился подчинить ее только разуму, добиваясь в этом некоего автоматизма, привычки", – напишет потом в книге "Право на штурвал" Игорь Егоров, который, думаю, правильно считал, что мировоззрение Мартемьянова замесилось на трех верах: вере в труд, вере в творчество и вере в общественное предназначение человека.

Незадолго перед гибелью Володя закончил рукопись своей книги "Я люблю тебя, небо". Когда она увидела свет, стало ясно, что мы потеряли не только выдающегося летчика, но и талантливого журналиста. В предисловии к Володиной книге трижды Герой Советского Союза Иван Никитович Кожедуб написал: "…B Мартемьянове удачно сочетались постоянная требовательность к себе и трогательно-бережливое отношение к товарищам по команде. Всесторонне развитый человек, он был очень интересным собеседником, понимал И любил шутку и юмор. Нравился он мне и своим отношением к делу – всегда подтянутый, энергичный, готовый к действию. Такие люди запоминаются навсегда. Он любил Родину, и Родина гордилась им…"

Владимир Давыдович Мартемьянов – первый советский летчик, ставший в 1966 году абсолютным чемпионом мира по высшему пилотажу.

Таким неофициальным, в традиционном берете запомнился В. Мартемьянов своим товарищам по сборной.

Заслуженный мастер спорта В. Мартемьянов перед вылетом.

Абсолютный чемпион страны, мастер спорта СССР международного класса Валентин Алексеевич Пономарев.

Зрителям нравился его четкий, энергичный лётный почерк.

В. Пономарев – перекур между полетами, или пять минут до вылета.

На прогулке по ВДНХ: слева – В. Пономарев, справа – Е. Каинов.

«Нам нужна одна победа!»

После гибели Владимира Давыдовича Мартемьянова тренировки прекратились, и мы разъехались по домам, чтобы через месяц, немного придя в себя, собраться на заключительный сбор в Тушино. Каждый из нас пропустил через свое сердце гибель капитана команды и теперь стремился работать так, чтобы его цель – победа советских летчиков на чемпионате мира – была достигнута.

Теперь нас осталось всего двенадцать человек: Игорь Егоров, ставший капитаном команды, Алексей Пименов, Валентин Пономарев, Евгений Каинов, Виктор Самойлов, Виктор Хатковский, Зинаида Лизунова, Лидия Леонова, Светлана Подоляк, Любовь Морохова, Людмила Мочалина и автор этих строк. Тренерский совет должен был перед отъездом в Англию назвать членов основной команды. Двое запасных оставались дома. Гибель Мартина сплотила всех летчиков, сами собой исчезли разговоры и пересуды о возможном составе команды. Ехать предстояло сильнейшим, и все это понимали.

В конце мая в Тушино пришла новая партия самолетов Як-18ПМ. Их уже апробировали на двух чемпионатах, и они хорошо себя зарекомендовали. Освоили мы их быстро. На этих машинах стояли доработанные, более мощные двигатели, поэтому проблема сохранения высоты при пилотаже стала менее острой. Но некоторые другие "сучки и задоринки" все же были.

Наша пилотажная зона располагалась в трех километрах от Тушинского аэродрома, прямо над красивой старинной церковью в Серебряном бору. И вот однажды, выполняя там обратную петлю, я уловила, что какая-то фальшивая нота вклинилась в привычно ровный звук работающего мотора. Продолжая отдавать ручку управления самолетом от себя, прислушалась. Нота исчезла, но потом опять зазвучала все громче и настойчивее. Это уже походило на перебои в работе двигателя. Выйдя в прямой полет, решила сразу идти на посадку: благо до аэродрома – рукой подать. Пока переговаривалась с руководителем полетов и выполняла маневр, двигатель стал работать совсем неустойчиво, то набирая, то вновь сбрасывая обороты. Впрочем, высота у меня оказалась достаточной, тягу двигателя первое время кое-как удавалось поддерживать, работая ручным топливным насосом, поэтому до аэродрома удалось дотянуть без особых проблем, а на посадочной прямой, когда мотор заглох, он был уже и не нужен. Приземлился самолет прямо у посадочного знака, пробежал немного по полосе и остановился. Мы закатили машину на стоянку и, так как двигатели были новые, о случившемся сразу сообщили представителям промышленности. Один из них, занимавшийся тогда летными испытаниями этой машины, появился на аэродроме через полчаса. Коротко расспросив о подробностях, он потребовал запустить мотор моего Яка. Техник сел в кабину, скомандовал:

– От винта! – и… двигатель запустился.

– Ну вот, видите! Все нормально! Девочка просто что-то по неопытности перепутала, – категорично заявил он.

– А чего ей путать? Мы же видели, что двигатель не работал на посадке, – пытались возразить руководитель команды Тырсин и старший тренер Нажмутдинов.

– Машина у нас облетана, дефектов в двигателе не выявлено, да и сейчас он работает, – отрезал представитель. С тем и уехал.

Руководство команды решило все же самолеты с новыми двигателями выпускать лишь на "точку", над аэродромом, чтобы в случае чего тут же идти на посадку не куда придется, а на взлетно-посадочную полосу. На следующий день у всех на глазах двигатель "зачихал", а потом совсем смолк у Вити Самойлова, а потом еще у кого-то из ребят.

Теперь уже нельзя было говорить о какой-то путанице. Экстренно прибывшая бригада конструкторов и производственников вскоре разобралась, в чем дело.

Оказалось, что в карбюраторах новых моторов был небольшой дефект, который проявлялся лишь при выполнении фигур пилотажа с отрицательной перегрузкой. Поэтому-то он и не "выплыл" раньше, при испытаниях. И хорошо, что мы выявили его загодя, а не на соревнованиях.

Дефект быстро устранили, и, наверное, не стоило бы вспоминать об этом эпизоде, если бы не первая реакция того "ответственного" товарища. Мне впервые довелось тогда столкнуться с так называемым защитником чести мундира, который, к слову сказать, сам раньше был хорошим летчиком-испытателем. Не раз приходилось потом в подобных ситуациях видеть людей, готовых, как говорят, повесить всех собак на летчика. Ошибся пилот, и все тут. Не надо искать причину более глубокую, ведь могло выясниться, что именно они, эти люди, повинны в происшествии. Потом, как правило, подобный подход к различным техническим сбоям мог обернуться бедами более серьезными. Понимая это, все мы, прошедшие школу сборной команды страны по высшему пилотажу, старались не идти на компромиссы при разбирательстве ситуаций, похожих на выше описанную, хотя, случалось, тем самым портили отношения со своими оппонентами.

Подготовка к чемпионату завершалась. Тренерский совет пытался использовать любые дополнительные возможности, чтобы прибыть на соревнования во всеоружии. Мы знали, что на британской авиабазе, куда предстояло отправиться команде, есть большая бетонная взлетно-посадочная полоса – БВПП. Для нас, привыкших пилотировать над грунтовыми полями спортивных аэродромов, подобная деталь рельефа могла отвлечь внимание при пилотаже, помешать ориентироваться по выложенным на земле специальным знакам. Поэтому практиковались тренировки и прикидочные соревнования на незнакомых нам подмосковных аэродромах с БВПП.

Улетали мы туда с самого утра, располагались небольшим лагерем. Тренер уходил на край поля и начинал судить наши выступления. Бывало, что в незнакомых условиях с непривычными ориентирами даже опытные мастера терялись, делали ошибки при вращениях, путали порядок выполнения фигур. Постепенно в таких "вылазках" крепла психологическая устойчивость летчиков, мы привыкали работать в любых условиях, не обращая внимания на внешние помехи.

Прикидочные соревнования проводились все чаще и чаще. "Отбор, особенно среди женщин, был жестким. Тренерский состав организовал неоднократные отборочные соревнования по всей программе для выявления наиболее достойных, чтобы исключить случайность" – так писал потом об этом периоде старший тренер команды Нажмутдинов. В летном классе сборной висел большой лист ватмана с результатами соревнований. Каждый мог посмотреть все личные показатели, определить свое порядковое место, лучше понять слабости.

Помня случайно услышанный разговор о моей нестабильности, я старалась не давать больше повода к таким высказываниям. И в последние два месяца прикидочных соревнований все время удерживалась в первой тройке. Немало заняла и первых мест. Далось это не просто. Приходилось перед каждым вылетом настраивать себя так, как будто от результата зависит вся дальнейшая судьба. Да, собственно говоря, так оно и было. Ведь не подготовишься как следует, не попадешь в основной состав команды – и все труды предыдущих лет могут пойти насмарку. Поставишь вопрос о переучивании на более сложную технику, а тебе скажут: "Сначала освой как следует поршневые самолеты, а уж потом просись". Придется еще два года терять до очередного чемпионата…

Вскоре команда получила новые самолеты – Як-18ПС. От своего предшественника Як-18ПМ они отличались несколько меньшим весом, измененной центровкой и хвостовым расположением колеса шасси. Машин было всего три, времени на их освоение оставалось мало, поэтому тренерский совет решил, что выступать в Англии на них будут лишь самые опытные летчики – Пименов, Егоров и Пономарев. Каждый из нас уже выбрал себе самолет для борьбы на чемпионате, досконально изучил его характер и особенности управления.

По результатам отборочных соревнований у меня уже была уверенность, что на чемпионат попаду. Ведь ниже первого или второго места моя фамилия редко опускалась в сводной таблице. И вдруг дней за десять до отлета в Англию я стала свидетелем телефонного разговора руководителя команды Тырсина. Сжимая трубку, Александр Федорович кому-то сердито втолковывал:

– Да поймите же вы. Мы на чемпионат берем не того, кого вы соизволили оформить для поездки, а того, кто нужен в команде!

Выслушав сидевшего на другом конце провода оппонента, Тырсин продолжал настаивать:

– Мало ли, что вы так решили. Основной состав команды определяет тренерский совет, а не вы. Нам надо брать тех, кто может выигрывать. Делайте, что хотите, но поехать должны те, кого мы вам назвали! – с этими словами он бросил телефонную трубку и отправился о чем-то советоваться с Нажмутдиновым.

Ни одной фамилии не было названо, ни разу во время разговора Александр Федорович на меня не взглянул, а затем с полным равнодушием прошел мимо, но почему-то я решила, что речь шла именно обо мне. Через два дня выяснилось, что так оно и было. Собрав команду, руководство назвало окончательный состав для участия в чемпионате: из мужчин – И. Егорова, А. Пименова, В. Пономарева, Е. Каинова, B. Самойлова; из нашей половины – З. Лизунову, C. Подоляк, Л. Леонову, Л. Морохову и меня. Однако, произнеся мою фамилию, Касум Гусейнович Нажмутдинов добавил:

– Поедет, если успеют оформить визу.

Оказалось, что чиновники от авиаспорта, ответственные за оформление документов и получение виз на въезд команды в Великобританию, заранее самолично определили, кто из шести летчиц, готовившихся к чемпионату, должен быть запасной. Их выбор пал на меня. Все необходимые документы были им предоставлены вовремя, они обязаны были оформить всех шестерых, хотя выезжал только основной состав. Словом, мои бумаги положили под сукно. Сделано это было не по небрежности, а сознательно. Как выяснилось, рассуждали они примерно так:

– Опыта почти нет, налет самый маленький в команде – всего триста часов, куда ей на чемпионат? С бумагами ее возиться не будем – все равно не поедет…

Когда же руководители команды начали настаивать на моем участии в соревнованиях, то самовольные вершители судеб бросили им упрек, что берут меня, дескать, по блату, потому что отец занимает крупный пост в военной авиации:

– Отец маршал – вот и выслуживаетесь, – становились они в позу радетелей принципиальности, ориентируясь, очевидно, на собственные действия, окажись они на месте руководителей команды. Забегая вперед скажу, что все это не помешало им меньше чем через месяц, когда мы с победой вернулись домой, кричать на всех углах: "Это мы воспитали чемпионку!" – путая при этом себя с нашими тренерами и всей славной организацией ДОСААФ.

К чести руководителей команды, они отстояли тогда свою позицию, но все зависело от того, успеют ли соответствующие инстанции запросить и получить въездную визу в Великобританию. Оставалось ждать и продолжать тренироваться. Приятного, конечно, в такой ситуации было мало, хотя подспудно я к ней готовилась. Ведь еще только собираясь связать себя с авиацией, понимала: там, где другому достаточно просто прыгать или летать, мне надо делать это непременно хорошо, не оставляя аргументов для обывательских пересудов.

Продумывая разные варианты, я на всякий случай прикидывала, что потребуется сделать для перехода на реактивную технику без участия в чемпионате мира. И было ясно, что при любом раскладе нельзя терять в мастерстве. Наоборот, чем хуже обстоятельства, тем весомее должны быть результаты. Словом, тренировки продолжались чуть ли не до самого, все же состоявшегося для меня отлета на чемпионат мира. Команда уже, что называется, сидела на чемоданах, а я все еще не знала – еду или нет. Однако нельзя было расслабляться, ведь без психологического настроя на соревнованиях делать нечего. Поддерживали ребята, тренеры. Запомнилась ровная доброжелательность Люды Мочалиной, которая оказалась запасной, хотя ее и оформили на выезд. Теперь дело обстояло уже так: не получи я в последний момент визу, Люда все равно осталась бы дома – так решили руководители команды. И тем не менее ни одного косого, укоряющего взгляда с ее стороны я не получила. Силен был тогда в команде дух справедливости и доброжелательности, заложенный Володей Мартемьяновым. Цель у всех стояла одна – победить в Англии. Каждый считал, что во имя памяти Володи не имеет права работать вполсилы. Обращусь еще раз к книге Игоря Егорова: "Работали не покладая рук – "за себя и за того парня". Садились в кабину мрачные, со сцепленными зубами, выражая кому-то, в чем-то и за что-то протест, неосознанный и нелепый. Летали настырно, зло, отчаянно, забыв самих себя, наперекор судьбе…"

С таким настроем на победу мы и отправились на чемпионат.