Текст книги "Вчера и всегда"
Автор книги: Светлана Савицкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)
Крутые ступени
В начале 1968 года мой первый инструктор Андрей Иванович Талалакин ушел из аэроклуба. Его приняли в Школу летчиков-испытателей, чего он давно и энергично добивался. И трудно сейчас сказать, чего было во мне больше – радости за его успех или огорчения из-за его ухода: с кем-то придется теперь летать? Впрочем, постепенно все утряслось, и моим новым инструктором стал Володя Перниц. В начале лета мы с ним начали летать на самолете «Тренер-326». Эта чехословацкая двухместная машина была предназначена для обучения обратному пилотажу.
Прежде всего пришлось научиться перевернутому полету по прямой. Во время такого полета летчик находится в кабине вниз головой, а удерживают его специальные привязные ремни. Потом началось выполнение простейших фигур. Надо сказать, что при этом спортсмену приходится действовать рулями совсем не так, как он привык это делать в обычном полете. Чтобы, допустим, развернуть машину вправо, надо отклонять ручку управления в противоположную сторону. Это для неподготовленного человека совсем не просто. Представьте себе, что шофера, привыкшего, поворачивая машину, крутить руль и смотреть в одном и том же направлении, вдруг поставили в такие условия, когда для поворота в одну сторону надо крутить руль в противоположную. Не сразу удается даже опытному водителю освоить просто левостороннее движение, например в Англии, если там ему доводится работать, хотя с рулем он управляется, как обычно. Летчику же, приступающему к обратному пилотажу, приходится заставлять себя действовать рулями наоборот. И здесь опять мне очень пригодилась привычка сначала нее продумывать и отрабатывать на земле. С маленьким макетиком самолета в руках приходилось представлять себя в его кабине и мысленно проигрывать все свои действия.
Со стороны это была довольно странная картина: сидит себе девушка на земле и изгибается во всех и плоскостях, да еще что-то там рукой вокруг себя крутит. И конечно, непосвященный человек вряд ли бы сразу сообразил, что она просто-напросто представляет себя то вниз головой, то в обычном полете, ежесекундно думая о том, как надо работать рулями и куда смотреть для выполнения той или иной фигуры пилотажа. Так, не поднимаясь в воздух, совершались десятки полетов, и такой способ вначале давал свои результаты. Первые наиболее простые фигуры в перевернутом полете, при выполнении которых был виден горизонт, получались довольно сносно.
Вскоре дело дошло до вертикальных фигур, на которых горизонт пропадал из поля зрения, и на них я споткнулась довольно крепко: никак не удавалось вымести машину точно на вертикаль. Вместо этого в пространстве выписывались неимоверные кривые, выход из которых получался совсем не в ту сторону, куда требовалось. Вместо ровного полукруга выходил рисунок, похожий на вытянутую гусиную шею с повернутую в бок головой. Долго лепила я этих "гусей", и кое-кто уже стал предсказывать, что одолеть этот барьер мне не удастся.
Прошло пол-лета, начались сборы по подготовке к чемпионату страны, а основной элемент обратного пилотажа у меня так и не получался. Пришлось, не обращая внимания на скептические усмешки и снисходительные утешения, тренироваться, анализировать, искать причину неудач. К тому же плоховато выходила у меня еще одна важная фигура: вращение самолета на вертикали вверх – "бочка".
Вроде бы все в теории было понятно, могла в деталях объяснить, что надо делать, но вот садилась в самолет, поднималась в воздух и начинала изображать на потеху публике своих "гусей". Сначала никак не могла понять, в чем тут дело, но однажды до меня дошло, что просто-напросто боюсь вертикалей. Боюсь, что летящий вверх самолет быстро потеряет скорость, станет неуправляемым и я с ним не справлюсь. Из-за этого начиналась спешка, желание поскорее закончить неприятную фигуру и оказаться в прямом полете, а в результате весь пилотаж комкался так, что самой было противно. Докопавшись до причины, я сначала ужаснулась – ведь боязнь вертикального полета означала, что в воздушной акробатике мне делать нечего. Потом, вспомнив, как в детстве боялась прыгнуть в воду с вышки, но, собравшись, заставила себя, подумала:
– Нечего бояться, что самолет упадет с вертикали. А если и упадет – ничего с ним не случится. Выведу!
Так и полетела в пилотажную зону, вышла на вертикаль, заставила себя не спешить, делать все четко и чисто, не обращая внимание на малую скорость самолета, и… получилось. Повторила – опять все нормально. "Гусей" и в помине не осталось. Во время следующего вылета то же самое сделала "на точке", то есть над аэродромом, на виду у тренеров.
На этих сборах нашу группу опекала Галина Корчуганова, абсолютная чемпионка мира, пробовавшая себя в роли тренера. Не один день старалась она своими советами помочь мне избавиться от злополучных "гусей", но результата не было. И вот теперь после посадки она набросилась на меня с расспросами:
– Скажи, кто тебя научил?
– Чему научил? – сначала не поняла я.
– Да у тебя же вертикали совсем не получались, а тут вдруг, как по маслу. Тебе кто-то подсказал, как делать надо!
– Никто не подсказал, само получилось, – не сознавалась я, считая, что она не поверит, если расскажу, как все было на самом деле. Да и не хотелось выставлять на всеобщее обозрение свое "открытие" страха и "оригинального" метода борьбы с ним. Корчуганова, по-моему, так и осталась уверенной, что какой-то неизвестный ей советчик наставил меня на путь истинный. Мне же еще раз пришлось убедиться в том, что если сам не будешь работать над собой, то ни один, даже лучший, наставник не сможет тебя ничему научить.
Между тем заканчивалась подготовка к первому для меня чемпионату СССР, который должен был состояться в Ставрополе. Тот год был не простым для самолетного спорта. Летом советская сборная неудачно выступила на первенстве мира в Магдебурге (ГДР). Незадолго перед этим команда лишилась нескольких ведущих спортсменов. В Минске при выполнении показательных полетов на авиационном празднике на глазах у тысяч зрителей погиб Вадим Овсянкин.
Известию об этом трагическом событии нельзя было поверить сразу. Не хотелось верить, что нет больше этого высокого красивого человека с мужественным лицом и обаятельной улыбкой. Овсянкин был одним из лидеров советской команды, неоднократным чемпионом страны, призером мировых первенств.
Нам, спортсменам Центрального аэроклуба, доводилось видеть в воздухе многих асов, но мне почему-то особенно запомнился пилотаж Вадима. Наверное, это правда, что летный почерк во многом отражает характер пилота. То, что делал Овсянкин в полете, производило впечатление силы, мужественности и красоты одновременно. Его самолет рисовал в небе свои линии уверенно, на хорошей скорости и в то же время очень компактно, элегантно. От самолета, которым управлял Вадим, трудно было оторвать взгляд – так велико оказывалось эмоциональное воздействие работы этого большого мастера.
Овсянкин часто выступал на авиационных праздниках. В последние годы он вместе с Таисией Пересекиной, тоже одной из ведущих летчиц сборной, освоил показательный полет "голова к голове". При этом Пересекина летела выше – кабиной вниз, а Овсянкин под ней, взяв на себя наиболее сложную роль – точное выдерживание расстояния между машинами.
Тем летом Овсянкин с Пересекиной уехали со сборов домой, в Минск, специально, чтобы выступить с этим номером на традиционном празднике в честь дня Военно-Воздушного Флота. Как всегда, их появление над аэродромом было воспринято с особым интересом. Летя "голова к голове", они выполняли фигуры пилотажа. Выступление подходило к концу, когда то ли из-за неточности пилотов, то ли из-за того, что одного из них ослепило солнце, но на развороте самолеты столкнулись друг с другом. Пересекиной удалось посадить поврежденный самолет на картофельное поле. А Овсянкин, машина которого получила удар прямо по кабине, погиб.
Этот случай имел далеко идущие последствия. К тому времени сменилось руководство авиацией ДОСААФ. Началась полоса всевозможных ограничений. Полеты "голова к голове" запретили. А ведь у нас в стране к тому времени сложились давние традиции подобных выступлений. Киевские летчики Воловень и Мосейчук, например, первыми в мире сделали в таком строю петлю Нестерова.
Горько и обидно бывало потом видеть на многочисленных авиационных праздниках выступления зарубежных спортсменов, демонстрировавших акробатические номера в групповом перевернутом полете, в том числе и "голова к голове". Мы же не могли уже этого сделать – не стало у нас летчиков, подготовленных по такой программе. Так, имея приоритет в одном из видов воздушной акробатики, мы потеряли его.
Необдуманно, на мой взгляд, поступили в тот год и со сборной. После неудачи в Магдебурге был провозглашен курс на поголовное омоложение, и особенно это коснулось женской части команды. Когда мы отправились на чемпионат страны, то уже знали, что в сборную будут набирать молодых пилотов. Поэтому вдвойне хотелось не ударить в грязь лицом.
Прилетели мы в Ставрополь в сентябре. Настроение у всех было боевое.
Прежде всего требовалось ознакомиться с аэродромом. На это отводилось два вылета. Первый получился удачным. На удивление чисто выходили все фигуры пилотажа, да и самолет, к которому я успела привыкнуть, помогал работать уверенно.
Выполнив задание, села, начала заруливать на стоянку.
Рулежные дорожки не были обозначены, заросли высокой уже пожелтевшей травой. Опасаясь, как бы не наскочить на какое-нибудь скрытое в траве препятствие, решила пристроить самолет в самом начале стоянки.
Дело в том, что хорошо помнилось недавнее ЧП у Гали Корчугановой, которая в похожих условиях задела винтом за маркировочный флажок. Винт сломался. В таких случаях, стоит отколоться маленькому кусочку деревянного винта, как из-за нарушения балансировки лопастей начинается сильная тряска двигателя. И зачастую из-за этого приходится менять и весь двигатель. И хотя заметить злополучный флажок было практически невозможно, в аэроклубе Галину тогда просклоняли по всем падежам: дескать, заслуженный мастер спорта, а такая небрежность. И вот, памятуя о чужих неудачах и убедившись, что никаких флажков нет, я аккуратненько стала моститься на своем Яке в самом начале стоянки. Но… – глухой удар, и самолет затрясло. Во мне все похолодело:
– Не может быть! Ведь все глаза проглядела – ничего не заметила. Неужели?..
Так оно и было.
Прямо под носом моей машины в рыжей пожухлой траве торчал "гвоздь программы" – ржавый аэродромный штопор, к которому обычно крепят самолет на стоянке. Даже вблизи его естественная маскировка не оставляла желать лучшего. Словом, "кто чего боится – то с тем и случится".
Приподнятое настроение после удачного полета, конечно, улетучилось. Правда, организаторы соревнований великодушно взяли вину на себя, заявив, что плохо подготовили стоянки, но мне от этого было нелегче, и я казнила себя за ротозейство.
Нашей группе дали другой самолет, но за один оставшийся тренировочный вылет приспособиться к нему мне так и не удалось. А для пилотажника совсем не безразлично, на какой машине выступать. Вроде бы все они близнецы, но каждая имеет свой характер. Для выполнения одной и той же фигуры – на первой, скажем, надо отклонить ручку на половину ее хода, а на другой – на три четверти, да еще и с другим темпом. Таких особенностей бывает немало, и, чтобы их почувствовать, понять, нужно время. Конечно, опытный летчик быстро оценивает все эти тонкости, но опыта мне тогда не хватало.
На новой машине фигуры у меня получались какими-то корявыми. После истории с винтом так и не удалось собраться, психологически настроиться на предстоящую работу. И хотя крупных срывов не было, мне досталось последнее, двадцать первое место. Но урок оказался полезным. За одного битого, как говорится, двух небитых дают.
Соревнования закончились, но мы долго не могли отправиться домой: на город опустился густой туман, и аэропорт был закрыт. Вместе с Валей Голдобиной, с которой подружились на сборах и соревнованиях, мы вернулись в свой гостиничный номер. В открытое окно вплывали густые сырые клубы, как будто облака спустились на землю. Но мы заметили все это как-то не сразу, а лишь выложив друг другу все, что нас тогда волновало по одному и тому же вопросу: возьмут ли нас на тренировки сборной команды.
– Может, возьмут, – с надеждой говорила подруга.
– Тебя – да, а меня – вряд ли. Все-таки последнее место заняла – какие уж тут сборы.
– Зато ты самая молодая из участниц. Это тоже имеет значение, – возражала Валя. – Да и со мной-то нет ясности: далеко ведь не в призерах оказалась…
Так мы с ней еще не раз гадали "на кофейной гуще", пока не разъехались по домам, пожелав друг другу встретиться на сборах весной следующего года.
В ту зиму прежний состав сборной команды было решено в основном распустить, сформировать новую. Утвердить ее состав должна была федерация самолетного спорта. В числе других и моя фамилия стала появляться в списках кандидатов. Говорю "стала появляться" потому, что сегодня можно было значиться в этих списках, завтра – тебя кто-нибудь вычеркивал и заносил туда своего кандидата, послезавтра тебя опять могли записать и так далее. Каждый член федерации приходил, смотрел готовившиеся к заседанию материалы и вносил свои коррективы. Так продолжалось с месяц. Наконец были утрясены списки основного состава и кандидатов, федерация их утвердила. В числе кандидатов в сборную оказались и мы с Валей Голдобиной. Теперь можно было надеяться на встречу с ней на весенних сборах.
Весной 1969 года команда выехала на тренировки в Ессентуки. Там, на базе местного аэроклуба, обычно собирались сильнейшие пилотажники страны, чтобы, используя обычную для этих мест хорошую погоду, начать или закончить спортивный сезон. На этот раз сборы должны были выявить наиболее перспективных молодых летчиков, которым предстояло потом готовиться по программе мирового первенства.
Мне же в любом случае предстояла очередная сессия в институте. Поэтому пришлось, кроме обычных вещей и летного обмундирования, брать с собой целый ворох учебников, конспектов. Тащила даже большой самодельный тубус с чертежами, наивно полагая, что и этим смогу заняться на сборах. В поезд пришлось залезать с таким количеством чемоданов, сумок, сумочек и пакетов, что попутчики решили, что я переселяюсь в другой город, и всю дорогу допытывались, куда именно. Когда Валя Голдобина увидела, с какой поклажей я втиснулась в наш номер, то долго не могла удержаться от шуток в мой адрес. Впрочем, многие из учебников все же пригодились, и, выкраивая свободное от тренировок время, мне удалось подготовиться к сессии.
В Ессентуках нас, молодых летчиков, сразу принялись опекать ветераны команды: Володя Мартемьянов, Алексей Пименов, Валентин Пономарев, Игорь Егоров, которые составили тренерский совет. Старшим тренером тогда только что назначили Касума Гусейновича Нажмутдинова. До этого он возглавлял Махачкалинский аэроклуб, откуда, по рекомендации ведущих пилотов, и был приглашен руководить сборной. Опыта в подготовке спортсменов к международным соревнованиям у него еще не было, и поэтому вся тяжесть обучения молодежи пала на тренерский совет. Каждый из вошедших в него летчиков взял себе группу из четырех-пяти новичков и передавал им свой опыт. Мы с Валей Голдобиной попали к Валентину Пономареву. Начали с обратного пилотажа. Улетали с ним в зону, отрабатывали различные фигуры, потом начинали делать проходы над аэродромом, чтобы привыкнуть к полету вниз головой на малой высоте. Валентин переворачивал самолет, устанавливал заданную высоту и говорил:
– Запоминай, так выглядят сто метров.
Я присматривалась, запоминала зрительные ощущения.
– А вот так смотрятся пятьдесят метров, – говорил тренер, когда мне уже казалось, что можно разглядеть каждую травинку на поле под нашими головами. До сих пор четко помню то ощущение высоты, помню, как она смотрится.
Как и в любом сложном деле, наши ведущие мастера имели свой почерк. Так, всегда можно было узнать в воздухе капитана команды Владимира Мартемьянова или Пономарева, его воспитанника. Оба они представляли Кемеровский аэроклуб, но по манере пилотажа Валентин совсем не походил на своего учителя. Да и внешне, и по характеру он сильно отличался от Володи. Смуглый, очень подвижный и энергичный сибиряк. Сидело в нем что-то, как у нас говорили, "цыганистое". И пилотаж его отличался энергичностью, четкостью, ярко выраженной законченностью фигур. Он любил большие скорости, и в каждой эволюции самолета угадывалась его огненная, полная сил натура. За наше обучение он взялся с азартом, стараясь, чтобы его подопечные выглядели как можно лучше на фоне остальных новичков команды, и мы с Валей Голдобиной целиком разделяли его стремление, старались подражать его летному почерку. К тому же веселый характер Валентина делал общение с ним простым и приятным. Первые тренировки в составе сборной заложили хорошую основу на будущее, и домой мы разъехались полные надежд.
В институте у нас хорошо относились к увлечениям студентов спортом, поощрялось участие в художественной самодеятельности. Ходило даже шутливое утверждение, что "МАИ – это физкультурный институт с легким авиационным уклоном". Действительно, команды института по различным видам спорта постоянно входили в число призеров чемпионатов страны. Но не только этим отличались "маёвцы". Мне кажется, что тех, кто учился в МАИ, всегда легко узнать: институт привил им какой-то особый ритм, стиль жизни. Разносторонность, самостоятельность, умение быстро мыслить и принимать решения позволяли питомцам института работать порой в самых необычных и сложных сферах.
Учеба отнимала много сил и времени, но все же полеты удавалось не пропускать. Часто выручало то, что путь от института до аэроклуба занимал не более пятнадцати минут. Не много найдется в мире столиц, которые располагали бы в черте города таким прекрасным летным полем, как наше Тушино. Построенный в тридцатые годы при активном участии комсомола, аэродром поистине уникален. На когда-то заболоченной местности устроена сложная дренажная система, по периметру с трех сторон поле окружает насыпная дамба, отделяющая его от Москвы-реки.
Мы все любили свой Тушинский аэродром и, закончив полеты, вовсе не спешили уезжать домой. Летом частенько отправлялись на край летного поля, на берег Москвы-реки, где можно было искупаться и позагорать. Нравилось нам и здание нашего Центрального аэроклуба, раскинувшего свои два крыла на другой стороне Волоколамского шоссе. Мы приходили туда как во второй дом, переживали там свои радости и неудачи. Здесь той зимой произошел один из тех случаев, в связи с которыми в средние века человека могли объявить ведьмой или колдуном.
Одна из наших летчиц, назовем ее Леной, попала в "немилость" к врачам. Что-то случилось у нее с глазами, она стала хуже видеть. Долго Лена скрывала свою беду от медиков, но в конце концов они заподозрили неладное и начали к ней присматриваться с пристрастием. Измученная постоянными конфликтами с врачами, она дралась с ними буквально до конца, но проиграла. В тот день Лена, уходя домой, оглянулась на белоснежное здание и в сердцах выпалила:
– Тьфу-ты, извели совсем! Чтоб они тут все сгорели!
Каково же было ее изумление, когда, придя на следующее утро, увидела, что все правое крыло ЦАКа действительно сгорело и стоит закопченное, с выбитыми пожарниками стеклами. Один из них погиб под рухнувшим перекрытием. Не знаю, поверила ли она в нечистую силу, но еще долго не могла прийти в себя, заявляя, что "накаркала" беду на аэроклуб. Впрочем, вскоре выяснилось, что "нечистой силой" оказался один из сотрудников, заядлый курильщик, который оставил тлеющий окурок в своем кабинете.
Как бы то ни было, наверное, именно такие случаи с совпадениями и дают начало самым несуразным историям, легендам, байкам. У нас на глазах зарождались некоторые из них, а в их основе лежали реальные люди и события. И здесь мне хочется, несколько забегая вперед, рассказать об одной из наших летчиц, которая хотя и не стала чемпионкой, но оставила о себе яркие впечатления. Ее аэроклубовская история, обрастая несуществующими подробностями, превратилась со временем в легенду.
Маша Захаровых
Появилась она в нашем аэроклубе в самом конце 1968 года. Вернее, сначала появилась не она, а слух, что будет у нас новая летчица из Кирова. Мы познакомились с ней на собрании самолетного отряда, которое проводилось в аэроклубе перед Новым годом. Мы увидели перед собой симпатичную кареглазую девушку с доверчивой, чуть застенчивой улыбкой. Маша как-то сразу вошла в наш коллектив, как будто мы ее давно и хорошо знали. Она не скрывала причин своего появления в Москве: окончила школу в родном Кирове, поступила в аэроклуб, а работать пошла в пожарную охрану, чтобы после суточных дежурств иметь несколько свободных дней для полетов; через два года стала уже достаточно подготовленной летчицей, отправилась в Москву, решив, что в Центральном аэроклубе сможет быстрее достичь спортивных высот.
Надо сказать, что не одна Маша пришла к нам с такими надеждами. В тот год лишь в Тушино мы еще продолжали тренироваться по полной программе мировых чемпионатов, так как сборные команды страны готовились на базе нашего аэроклуба и самолетами мы обеспечивались неплохо. Вот это, естественно, и стало как магнит притягивать в Москву тех, кто страстно стремился совершенствоваться в авиаспорте. Конечно, не так-то просто попасть в ЦАК из периферийного авиаспортклуба, но самым упорным и настойчивым это удавалось, причем в основном ими были девушки. Маша и оказалась первой среди них.
Приехав в Москву, она не изменила своей профессии и продолжала работать инспектором пожарной охраны. Ее объектами стали знаменитые театры, музеи, библиотеки, выставочные залы. А так как Маша любила искусство, была страстной театралкой, всегда самозабвенно слушала музыку, то работа позволяла ей получать, пожалуй, не меньшее удовольствие, чем сами полеты. И когда кто-то из нас, неосторожно шутя, вспомнил известную присказку о пожарнике, который спит, пока служба идет, то тут же получил от нее очень серьезное и аргументированное разъяснение по поводу важности и сложности охраны произведений искусства.
Благодаря Маше мы всегда знали о готовящихся в Москве интересных выставках и как только они начинали работать направлялись туда. При этом Маша, уже успевшая всесторонне изучить свой объект, с удовольствием выполняла роль экскурсовода. С появлением Маши в аэроклубе все мы как-то лучше узнали друг друга, начали встречаться не только на полетах и занятиях, но и в редко выпадавшее свободное время. Ведь жили мы в вечной погоне, по крайней мере, за двумя зайцами. Основная часть нашего самолетного отряда состояла из студентов-маёвцев. Учились мы на разных курсах и факультетах, но все были озабочены одним: как бы побольше полетать в Тушино и в то же время не запустить дела в институте до того опасного предела, после которого начинается академическая неуспеваемость, снятие со стипендии и все прочие неприятности. Приходилось более или менее успешно разрываться между аэроклубом и институтом. И даже те из нас, кто приехал из маленьких тихих городков, вскоре ничем не отличались от вечно спешащих и занятых москвичей. А вот нашей Маше удалось сохранить свое удивительное спокойствие, степенность, которые лишь в минуты веселья взрывались заливистым, заразительным смехом.
Маша в отличие от нас, студентов, была уже вполне самостоятельным человеком, мы даже порой ласково звали ее Марией Васильевной. Поселилась она в крохотной комнатке коммунальной квартиры, за окнами которой сквозь ветви деревьев был виден Комсомольский проспект. Эта комнатка, где, кроме дивана, шкафа и столика у окна, уже не нашлось места для другой мебели, стала для нас местом редких, но желанных встреч.
– Что-то Маши давно не видно, давай нагрянем к ней на чай, – говорила иногда Лариса Шатохина.
И мы, традиционно прихватив с собой торт, отправлялись в гости. Увидев нас на пороге с коробкой, хозяйка всплескивала руками, сокрушаясь по поводу очередного покушения на ее талию, тут же начинала "утрамбовывать" нас, как сельдей в бочке, в своей комнатушке. И убегала ставить чай, заваривать который она была большая мастерица.
Все наши разговоры здесь возвращались в конце концов к общей "болячке" – полетам. И были "заезжены" так же, как Машины любимые пластинки. Каждый считал, что летает меньше и хуже, чем надо. Вспоминались различные аэродромные эпизоды, выяснялось, у кого что не получается и почему, строились планы на будущее. Равнодушным эта тематика не могла оставить никого.
Летала Маша много. Но хорошего всегда хочется еще больше. Поэтому, наверное, она считала чуть ли не кровной обидой, если инструктор почему-либо не мог предоставить ей максимально разрешенные три вылета в день. Способностей, физической выносливости и упорства ей было не занимать, и она за шесть месяцев смогла шагнуть к программе мастера спорта. Впервые в эту норму, кроме комплекса фигур, входил полет по маршруту, где основная сложность заключалась в том, чтобы не заблудиться, увидеть и записать выложенные на поворотном пункте знаки из белых полотнищ и вернуться на аэродром с точностью до пятнадцати секунд. Но путь в сборную лежал через многозвенную цепочку соревнований, и Маша каждый раз упорно готовилась. Летом того же года мы с ней отправились в старинный подмосковный город Коломну на зональные соревнования.
Нам очень понравился этот неспешный зеленый городок. Но побродить по нему было некогда: дела не ждали. Аэродром находился за городской окраиной. Туда мы и отправились.
Добравшись на автобусе до нужной остановки, увидели, что летное поле лежит по одну сторону дороги, а по другую – небольшая деревушка, осевшая на высоком берегу Оки. К краю аэродрома прилепились несколько домиков. В одном из них разместился штаб соревнований. Представились, получили информацию о процедуре соревнований, отправились размещаться по соседству. Устроившись, пошли на стоянку, нашли закрепленный за нами Як, познакомились с авиатехником, и началась работа. Назавтра предстоял облет аэродрома, и перед этим надо было по картам и схемам изучить район полетов, его особенности, а в заключение всего сдать зачеты. К вечеру, когда со всеми этими заботами было покончено, вспомнили, что голод не тетка. Но оказалось, что на аэродроме нет столовой и придется три раза в день ездить за несколько километров в ближайшее кафе.
Вернувшись из невольной поездки, мы с Машей решили пройтись к реке. О предстоящих полетах, как и обычно на соревнованиях, никто из нас не заговаривал. Под рукой оказалась другая актуальная тема.
– Представляешь, Маша, сколько времени мы будем терять туда да обратно. Как ни крутись, а многие выступления пропустишь.
– Да и пройтись нам будет некогда, а здесь так хорошо! Тишина, река, буренки…
– Эх, молочка бы парного: всю жизнь мечтала попробовать.
– А давай попросим нам продать. Вон бабуся ходит во дворе.
– Слушай, Маша, а если нам вообще недельку на молоке пожить, а в столовую со всеми не ездить. Время сбережем.
– Ой, правда, давай посидим на диете. Да к тому же, нам с тобой и похудеть не вредно. Вернемся домой – нас не узнают!..
Постановив "точить фигуры", мы три раза в день отправлялись через дорогу в деревню, забирали оставленную нам многолитровую банку с молоком и, усевшись над Окой, любовались полями, лежавшими за рекой, обсуждали ход соревнований и, тихо радуясь своей выдумке, раз за разом незаметно поглощали содержимое емкости и припасенные по этому случаю булки.
Таким образом мы замечательно прожили целую неделю, благополучно стали мастерами спорта и довольные собой вернулись в Москву. В Тушино ехали радостные, предвкушая поздравления, но там нас действительно "не узнали". Первый же встретивший нас в аэроклубе – Машин инструктор Валера Морозов спросил:
– Девчонки, что это с вами?
Мы вопросительно уставились на него.
Морозов подвел нас к огромному, во всю стену зеркалу, с давних времен висевшему в фойе аэроклуба, и мы поняли… На нас смотрели две розовые, круглые физиономии, увеличившиеся за неделю в объеме, как нам тогда показалось, ровно наполовину. Там, в Коломне, некогда было поглядывать в зеркало, а деревенский воздух, хлеб и молоко делали свое дело. Немедленное и тщательное взвешивание в санчасти аэроклуба показало, что "диета" вылилась для нас в привес на четыре-пять килограммов и этому не смогли помешать даже соревновательные стрессы. Долго потом вспоминали мы коломенское молочко и удивляли знакомых своим далеко не "балетным" видом.
Но в тренировках щадящих перерывов не было. Маша прогрессировала особенно быстро. Ее упорный характер уже стал проглядываться в рисунке фигур, которые она чертила в воздухе на своем Яке. Тренеры сборной команды страны начали к ней приглядываться, а после ее успешного дебюта осенью того же года на первенстве СССР в Киеве способную девушку пригласили на зимние сборы в Тушино. Так частенько делали у нас в команде, когда хотели проверить, как пойдут у летчика дела в высшем пилотаже, насколько он перспективен для сборной. Маша и здесь пришлась ко двору. Трудилась она много и шаг за шагом продвигалась к тому моменту, когда можно было начинать учиться перевернутому полету. Как и у всех, у нее были свои трудности, но вот преодолевала она их с удивительным упорством, порой упрямством, которое иногда даже пугало нас.
Той зимой Маша отчаянно отрабатывала различные фигуры на вертикальных линиях. Ведь для того чтобы получить у судей максимальную оценку за любую фигуру на вертикали, совершенно недостаточно научиться по-разному вращать здесь самолет вокруг своей оси. Прежде всего необходимо уметь вывести самолет строго вертикально к поверхности земли, не отклоняясь некоторое время от воображаемого отвеса. При этом машина успевает пройти до полукилометра по высоте и, если полет выполняется вниз, по направлению к земле, быстро разгоняется до максимальных скоростей. Конечно же, прежде чем научишься делать все это четко и красиво, приходится прилично попотеть, таская свой самолет на вертикалях.
Именно этим и занималась Маша тем морозным февральским днем над Тушинским аэродромом. Как назло, самая трудная часть – вертикаль вверх – получалась у нее хорошо, а вот относительно простой полет по вертикали вниз никак не удавался. То ли вид быстро надвигающейся земли, то ли неточно определенное время заставляли Машу выводить самолет в горизонтальный полет гораздо раньше, чем требовалось. Фигура пилотажа теряла свой четкий рисунок, и наблюдавший за полетом с земли Игорь Егоров уже не первый раз брался за микрофон:
