Текст книги "Вчера и всегда"

Автор книги: Светлана Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

О том, что высотомеры, несмотря на все предосторожности, часто "выдувает" при высотных прыжках, нам было известно давно. Как рассказывали поднаторевшие в этом деле любители "сувениров", обычно после рекордных высотных прыжков находилось немало паломников к начальству. Многие из них обычно хотели оставить себе на память о рекордах высотомер, а для этого его надо было каким-то образом "списать". Вот и возникала масса прошений о списании всегда по одной причине: высотомер "выдуло" при совершении рекордного прыжка. А так как достоверно установить, у кого его действительно "выдуло", а у кого нет, было невозможно, то начальство привыкло подписывать такие бумаги, не разбираясь. Как легенда ходил рассказ об одном не слишком щепетильном парашютисте, который во время такой кампании по списанию "выдутых" вещей подсунул на подпись заявление следующего содержания: "…прошу списать шерстяное нательное белье, которое "выдуло" у меня при совершении высотного прыжка". Говорят, не сообразив сразу, что сверх белья надевается массивный меховой костюм, из-под которого ничего выдуть нельзя, начальство, было, подмахнуло это прошение, но все же спохватилось. История эта получила огласку и много лет ходила байкой в парашютной среде.

Пока мы готовили свое снаряжение, на аэродром прибыл самолет, с которого мы должны были прыгать. Это был реактивный Ту-104, переоборудованный для выброски людей и грузов. Для тренировки мы сделали по одному прыжку с него и сразу почувствовали отличие в начальной стадии прыжка. На "Антоне" стояли турбовинтовые двигатели, поток воздуха, создаваемый лопастями, был неровный, как бы рваный, и после отделения парашютиста трепало какое-то время под хвостом самолета. На реактивном же Ту-104 двигатели выбрасывали ровную, сильную струю, которая мощно подхватывала и с силой выталкивала из-под хвоста самолета.

Но вот наконец-то закончены все приготовления и тренировки. Можно приступать к рекордным прыжкам. Планировалось четыре женских и четыре мужских групповых высотных прыжка: по два днем и ночью, один – с немедленным раскрытием парашюта, второй – с максимально возможной задержкой. Такой же была программа одиночных рекордов. Мне предстояло прыгать в группе из девяти человек. В нее входили и такие, как мы с Ирой, перворазрядницы, имеющие на своем счету чуть более сотни прыжков, и опытные мастера, как, например, Алла Скопинова, много лет выступавшая за сборную команду страны. Она и была у нас старшей в группе.

В первый "рекордный" день погода выдалась не по-осеннему ясной, солнечной. Стояло настоящее бабье лето: кое-где еще виднелись запоздалые цветы, в воздухе медленно плыли невесомые паутинки. Мы с Ирой и другими девчонками сидели на траве рядом с рацией и, щурясь, смотрели в небо, где набирал высоту самолет с мужской группой, которой предстояло открыть счет рекордам. Через какое-то время с борта сообщили:

– Выходим на рабочий курс. До сброса две минуты.

Кто в бинокль, кто в специальный оптический прибор, а кто и невооруженным глазом – все всматривались в подбирающуюся к зениту серебристую машину. Наконец мы увидели, как от нее отделились девять точек, а через несколько секунд над ними вспыхнули белоснежные купола. Примерно через полчаса ребята приземлились, и вертолет отправился их собирать.

Следующей шла очередь Ольги Комиссаровой. Ей предстояло выполнить затяжной прыжок. Эта симпатичная высокая темноволосая, темноглазая девушка была достаточно опытной парашютисткой. Сделала она все мастерски. Мы радовались ее успеху и не сразу заметили, что у Ольги обморожено лицо. Лишь на следующий день, когда руководитель прыжков Саша Петриченко сказал нам:

– Не вздумайте повторить "подвиг" Комиссаровой!

Мы всполошились:

– Какой еще "подвиг"?

– Да вы посмотрите на нее. Она же все щеки обморозила. Решила полюбоваться видом земли из стратосферы и стала падать лицом вниз. А температура на высоте была минус пятьдесят шесть, плюс большая скорость набегающего воздуха – вот ей щеки и прихватило. А ведь вам на инструктаже сколько раз говорили, что с таких высот до трех тысяч метров надо падать вниз только спиной и лишь потом переворачиваться. Конечно, победителей не судят, – смягчившись, добавил Петриченко, но чтоб больше такого не повторялось.

А новоявленная рекордсменка, наслаждавшаяся красотами земли с высоты далеко не птичьего полета, молча улыбалась. С обмороженными, взявшимися корочкой щеками, Ольга очень походила на разрисованную, румяную матрешку. Мы, конечно, учли ее печальный опыт.

Наконец настал черед женской группы. Наша девятка должна была установить рекорд в прыжке с немедленным раскрытием парашюта. Не слишком ловкие в своих меховых костюмах и унтах, забрались мы в самолет через маленький люк у передней стойки шасси. В большом негерметичном фюзеляже нас уже ожидало заранее приготовленное снаряжение: основной и запасной парашюты, кислородные приборы, барографы. Вместе с нами на борт самолета поднялся и Киселев. Сергей Александрович приехал к нам перед самыми рекордными прыжками. Оказалось, что в качестве спортивного комиссара федерации он должен зарегистрировать наши рекорды. Не скажу, чтобы я обрадовалась его появлению. Ведь мое приглашение на высотные прыжки состоялось без его ведома, и, зная его острый язык и прямоту, я ожидала, что он тут же выскажет свое недовольство. Выговора, однако, не последовало, но всем своим видом и холодностью обращения он все же показывал, что не одобряет моего присутствия в рекордной группе.

Надев парашюты и тщательно проверив снаряжение, мы уселись на откидные скамейки по обе стороны от большого, до поры закрытого люка. Еще до взлета мы надели маски и начали дышать чистым, кислородом – шла десатурация, процесс вымывания азота из крови, с тем чтобы на большой высоте он не причинил нам неприятностей. Ведь даже небольшое его количество способно при понижении давления вызвать сильные боли или потерю сознания. А так как мы пользовались приборами без избыточного давления кислорода, то опасность эта повышалась.

На высоте около пяти километров Киселев последний раз проверил, включены ли наши барографы, регистрирующие рекорд, после чего он ушел в герметичную кабину экипажа и продолжал наблюдать за нами через окно в двери кабины. Мы остались одни – девять человек, связанных одной целью: выдержать длительный подъем на большую, рекордную высоту, всем, обязательно всем, покинуть самолет и благополучно приземлиться. Если кто-то из нас не смог бы прыгнуть, то рекорд был бы сорван. Так, кстати, получилось в одном прыжке у мужчин. В воздух поднялась группа из девяти человек, но выпрыгнуть смогли лишь шесть. Седьмой не выдержал нагрузки и, будучи на грани потери сознания, не смог подняться и сделать несколько шагов к раскрытому люку. Тем самым он не позволил прыгнуть и следующим двоим – такой был установлен порядок. Когда начали разбираться в причине случившегося, выяснилось, что за два-три дня до подъема парень позволил себе нарушить предпрыжковый режим, что и сказалось на его физическом состоянии. Забегая вперед, скажу, что с женщинами ничего подобного не случалось, да и вообще многие нагрузки они переносили легче.

В тот, первый, подъем нашей женской "девятки" все было ново. Самолет набирал высоту не так быстро, как обычно: она стала рекордной и для него, и потребовалось все мастерство летчика-испытателя Владимира Крыжановского, чтобы "затащить" машину выше официального "потолка". Буквально по метрам выцарапывал он рекордную высоту, а нам оставалось лишь ждать команды на прыжок. Ждать, правда, оказалось не просто. Очевидно, все-таки сказывалось то, что мы не имели специальных высотных костюмов и дышали кислородом без избыточного давления. Чем выше карабкался самолет, тем чаще раздавался в наушниках голос старшей группы Аллы Скопиновой:

– Ира, Света, не закрывайте глаза. Зина, ты что – заснула? – Алла опасалась, как бы кто-нибудь не задремал из-за кислородной недостаточности, а то и вовсе не "отключился". Стоило кому-то хоть на несколько секунд прикрыть глаза, как сразу же раздавалась ее команда: "Не спать! Не спать!"

А глаза закрыть хотелось, и не только потому что давала себя знать нехватка кислорода. Через иллюминаторы било яркое солнце. Его лучи заставляли нас невольно жмуриться, что и вызывало тревогу у сидевшей напротив нас Скопиновой. В конце концов я поступила так, чтобы, как говорится, "и волки были сыты и овцы целы": один глаз крепко зажмурила от солнца, а второй, широко раскрытый, но попадавший в тень, демонстрировала Алле. Наконец экипаж сообщил, что мы добрались до нужной высоты, медленно раскрылись створки огромного люка в хвосте самолета. Прозвучала команда, зажглась сигнальная лампа – мы поднялись. По следующей команде следовало подойти к люку и отделиться от самолета. Эти несколько шагов к обрезу люка дались не так уж легко. Видимо, сказался недостаток кислорода: чувствовалась некоторая вялость в ногах, прижимающая к полу тяжесть парашютов и различных приборов. Однако помогала мысль: надо сделать твердо лишь несколько шагов, а там – свободное падение. Хотелось поскорее выпрыгнуть за борт и начать работать в воздухе, что все мы благополучно и сделали.

Спуск проходил нормально. Сначала чуть выше меня виднелись несколько куполов нашей "девятки", но потом всех нас разнесло и по высоте, и по направлению. Приземляясь, уже никого не видела: разброс был велик. Не было видно и никакого жилья. Выключив барограф, я принялась ждать поискового вертолета. Примерно через час послышался гул мощной машины, и зеленая "стрекоза" опустилась рядом со мной. Первым из нее выскочил Киселев и озабоченно стал сыпать вопросами:

– Ну как? Цела? Сильно тебя приложило? Ничего не болит?

– Нормально. А почему у меня должно что-либо болеть?

– Так у тебя же основной купол напрямую сработал, я сам видел из кабины. Удар сильный был?

– Да нет. Примерно как всегда. Может, чуть сильнее, так ведь и высота больше, и скорость. Может, это не у меня было, Вы не перепутали?

– Нет. Я точно знаю: твой стабилизирующий не сработал.

Оказалось, что стабилизирующий парашютик, который раскрывается первым, гася в течение десяти секунд скорость и уменьшая силу динамического удара, не сработал. Поэтому основной купол раскрылся на большей, чем надо, скорости, но, к счастью, выдержал нагрузку. Никаких разрывов на нем не было. Я же, ожидая его раскрытия, очевидно, напряглась так, что даже не заметила значительно более сильный, чем обычно, динамический удар.

Киселев, сев со мной в вертолет, сказал:

– Хорошо отработала. А я ведь не хотел давать тебя на рекорды. Посчитал, что молода еще, силенок не хватит. Вижу, что хватает…

После этого признания холодок в его обращении со мной исчез. Мне же, в который раз, пришлось в душе проклинать свой возраст.

Следующий рекорд с максимально возможным свободным падением прошел без каких-либо осложнений. Так же, как и в предыдущем, основную сложность представлял подъем на четырнадцатикилометровую высоту. Как и положено, падала спиной вниз около трех минут, а потом на высоте трех километров перевернулась. Подо мной были тонкие облака, в разрывах между ними просматривалась земля.

Обычно при затяжных прыжках мы раскрывали парашюты на высоте семьсот-восемьсот метров. Здесь же следовало "тянуть" до пятисот. На эту высоту и настраивались два автоматических прибора раскрытия купола. Они страховали от чрезмерной затяжки свободного падения. А соблазн такой был. Дело в том, что в зачет рекорда шла не вся высота, с которой прыгали, а лишь то расстояние, что мы падали с задержкой. Поэтому каждая из нас стремилась раскрыть купол как можно позднее. Но для этого пришлось побороть ложные ощущения, возникающие после прохождения привычной высоты раскрытия. После нее особенно остро ощущалось, как стремительно надвигается земля. Она как бы растет и разбегается в стороны, распахивая свои объятия и затягивая к себе. Предметы на краю горизонта быстро исчезают из вида. Кажется, что и приборы не сработали, и сама пропустила момент, и уже слишком низко. Наверное, каждому, у кого нет привычки к такому падению, приходится заставлять себя смотреть лишь на высотомер, чтобы не дернуть кольцо раньше времени, не "украсть" от рекорда драгоценные метры высоты. Думаю, что все мы испытали чувство удовлетворения оттого, что щелчок сработавших за спиной приборов почти совпадал с гем моментом, когда рука бралась за кольцо. В итоге, прыгая с высоты 14 252 метров, наша группа пролетела в свободном падении 13 716 метров, и эта цифра была зарегистрирована как рекорд.

После приземления нас опять искали на вертолете, и лишь через несколько часов вся наша "девятка" собралась в гостинице. Мужчины тем временем готовились к ночному прыжку с немедленным раскрытием парашюта. В их группу входили А.Петриченко, В.Раевский, Э.Севостьянов, Б.Немцов, В.Прокопов, В.Томарович, В.Галлайда, А.Сафран, В.Жуков. Все они со своей задачей справились как нельзя лучше. Кроме того, через несколько дней одиночные ночные рекорды установили Александр Петриченко и Валерий Раевский. Валерий делал затяжной прыжок, преодолев в свободном падении 14 540 метров. Еще больше и в прямом и в переносном смысле пришлось преодолеть Петриченко.

Летчики постарались и, как говорил потом Владимир Крыжановский, наскребли пятнадцать километров. Правда, скребли долго, ведь это было намного выше официального потолка нашего самолета. В результате Саше пришлось пробыть на столь большой высоте в самом примитивном кислородном снаряжении гораздо дольше, чем разрешали медики. Пришлось ему нелегко. Когда после приземления его привезли в гостиницу, вид у него был даже не зеленый, а черный. Но он улыбался, сказал, что все в норме, хотя потом и отлеживался у себя в комнате несколько дней. Думаю, что лишь богатырское здоровье и волевой характер помогли Саше Петриченко выполнить тот рекордный прыжок, близкий к пределам возможностей человека.

Третий рекордный прыжок женской группы был ночным. Нам предстояло сразу раскрыть парашют и спускаться в темноте почти с четырнадцати километров. Разумеется, прыгать ночью гораздо сложнее. Чтобы случайно не столкнуться друг с другом в воздухе, приходится очень внимательно следить за остальными спортсменами. Сигнальные дымы и осветительные ракеты, которые мы брали с собой, помогали ориентироваться в темноте, особенно при приземлении.

Хорошо запомнилось, как выглядит ночное небо из стратосферы. Звезды мерцают на его темном бархате и незаметно переходят в огни сел и городов на горизонте-. Трудно отличить, где же кончается небо и начинается земля. Самого горизонта не видно: кажется, что звезды не только вверху, над головой, но и внизу, под ногами, одним словом – всюду. Когда светящаяся стрелка высотомера показывает меньше трех тысяч метров, начинаешь различать местность. Помнится, вдали, слева, угадывалась широкая в тех краях, прикрытая легким туманом Волга. В той стороне, куда меня сносило слабым движением ночного воздуха, просматривались темные квадраты пашен. Кое-где светились огоньки небольших деревень.

Решив, что лучше держаться подальше от населенных пунктов, а то еще на крышу угодишь да и собак с хозяевами переполошишь, я загодя развернула парашют в сторону пашни. За несколько минут до приземления выпустила ракету, и она, повиснув на малюсеньком парашютике над степью, коротко осветила лежащий подо мной край перепаханного поля. Приземлилась. Вокруг ни души, ни огонька.

Ночь была прохладной. Устроив себе ложе из парашютов и укрывшись меховой курткой, я задремала, прислушиваясь в полусне, не раздастся ли рокот поискового вертолета. Через несколько часов, на рассвете, послышалось наконец знакомое стрекотанье. Тут уж надо было не зевать – разжечь специальный сигнальный огонь, пустить ракеты. Одновременно с моей вдали на горизонте взвилась еще одна ракета – кто-то из наших девушек тоже сигналил о себе. Дальше все происходило как обычно: радость встречи с поисковой группой, формальности со спортивным комиссаром, забирающим барографы, возвращение на аэродром.

По дороге мы взяли на борт еще несколько человек. Среди них была и Ира Мухина. Она, казалось, только и ждала, чтобы задать свои вопросы, побыстрее рассказать о своих приключениях.

– Ну, тебя куда унесло? Где приземлилась?

– Да в степи, на поле перепаханное села. А ты?

– А я во дворе коровника очутилась! Представляешь, рядом с буренками. Хорошо, на рога не угодила!

– Ну и как тебя коровы встретили? – не удержалась я, представив себе подругу с парашютом среди растревоженных буренок.

– Встретили прекрасно! Но не столько буренки, сколько доярки. Они пришли утром, начали ахать-охать, молочком парным напоили. Так что нет худа без добра. Даже улетать от них не хотелось…

Так, за разговорами, мы добрались до своего аэродрома. В гостинице нас с Ирой уже поджидала Наташа Шуленина. Незадолго перед рекордными прыжками она получила травму и не смогла принять в них участие. Прямо, что называется, с порога на нас обрушилась весть:

– Четвертый рекорд группой делать не будете.

– Как это не будем? Ведь завтра должны прыгать! – мы с Ирой ничего не понимали.

– Ребята говорят, что прыжки сложные, мужчины еле выдерживают. Руководство боится, что "под занавес" какую-нибудь неприятность наживем. Словом, не хотят рисковать. Сказали, что все хорошо, что хорошо кончается. План, за исключением вашего ночного затяжного прыжка, выполнили и решили, что хватит.

К сожалению, информация была верной. Попытки "выбить" предусматривавшийся прыжок ни к чему не привели.

Так мы и вернулись домой, в Москву, с двояким чувством. С одной стороны, за плечами была интереснейшая работа, три мировых рекорда, установленные нашей группой, и это давало известное удовлетворение. Но, с другой стороны, было и чувство незавершенности из-за не состоявшегося четвертого высотного прыжка.

Через некоторое время в Центральном доме авиации и космонавтики состоялось торжественное собрание, на котором космонавт Владимир Комаров вручил нам медали и дипломы, подтверждавшие установление рекордов. Продержались они потом более десяти лет, не устояв против более мощного Ил-76, высотных костюмов, гермошлемов, избыточного кислородного давления и, наконец, новых парашютов. А с нашими, которые мы испытали в высотных прыжках, забраться выше, как определили специалисты, уже было нельзя.

Женская «девятка» перед затяжным рекордным прыжком в 1965 году.

Слева направо: И. Мухина, С. Савицкая, Л. Солдатова, А. Скопинова, Р. Воронкова, 3. Романова,

Л. Соколова, О. Комиссарова, Н. Вершинина.

Мужская рекордная группа —1965 год.

Слева направо: A. Петриченко, Б. Немцов, B. Томарович, В. Раевский, В. Прокопов, Э. Севостьянов,

A. Сафран, B. Пугачев, В. Галайда.

Ту-107, с которого в 1965 году устанавливались высотные парашютные рекорды.

В ожидании сообщения о прыжке мужской «девятки».

Слева направо: С. Савицкая, О. Комиссарова, Е. Данилович.

Ирина Мухина в высотной амуниции перед подъемом в стратосферу.

Ольга Комиссарова – счастливая рекордсменка с обмороженными щеками.

Зинаида Романова только что установила мировой рекорд.

После установления рекорда всех встречал А. Петриченко.

Два сантиметра

После участия в рекордных прыжках наши с Ирой позиции в команде упрочились. Опыт, приобретенный при рекордной работе, уже нельзя было сбрасывать со счетов. Правда, в чисто спортивном отношении мы не стали сильнее. Одно дело падать с четырнадцати километров, а другое – выполнить в свободном падении и как можно быстрее сложный комплекс фигур, приземлиться точно в центр зачетного круга или сойтись в воздухе с другим спортсменом и передать ему эстафетную палочку. Всему этому предстояло еще учиться и учиться. Поэтому мы с Ирой с головой окунулись в тренировки.

Той зимой 1966 года наша команда тренировалась в Москве, на аэродроме Центрального аэроклуба СССР им. В.П. Чкалова. Над знаменитым Тушинским аэродромом мне довелось тогда подняться в воздух впервые. Прыгать в Тушино среди парашютистов считалось почетным. Это было как бы признанием определенного мастерства. Ведь в ЦАКе, как обычно называли все между собой главный аэроклуб страны, обычно тренировались уже достаточно опытные спортсмены, готовились сборные команды Союза.

Прыгая на знаменитом аэродроме, мы старались работать в полную силу, хотя в двадцатиградусный мороз тренироваться было нелегко. От холодного воздуха стыли руки, обветривалось лицо. Одетые в теплые костюмы, мы становились довольно неуклюжими. Достичь высоких результатов было трудно. Все с нетерпением ждали весны, когда команда отправлялась для тренировок на один из южных аэродромов. Наконец в апреле мы тронулись в путь в один из городов Узбекистана – Андижан. Летели туда на тихоходном грузовом самолете Ли-2. В негерметичном фюзеляже этого "лайнера" мы разместились вместе со своими парашютами, на которых за неимением кресел и устроились коротать дорогу. Лететь предстояло в общей сложности четырнадцать часов. Наш поршневой тихоход так трясло на всех воздушных ухабах, что выдержать перелет было по плечу лишь человеку с крепким здоровьем. К тому же после дозаправки топливом близ Красноводска мы отведали борщ… с песком. Дело в том, что соавтором повара стал неведомый ранее "посланец пустыни" – ветер. За час промежуточной посадки, пока мы обедали прямо на летном поле, все забилось скрипучей пылью: глаза, волосы, лицо и одежда. Оставшуюся часть пути мы безуспешно вытряхивали песок и, даже прилетев в Андижан, еще долго чувствовали его скрип на своих зубах.

Может быть, из-за этих не совсем обычных деталей перелет в Андижан стал одним из памятных, хотя и несущественных, эпизодов жизни. Тем не менее, как только начались прыжки, все злоключения, казалось, забылись. Тренировки шли очень интенсивно, и, кроме обычных прыжков, много времени мы отдавали различным трюкам в свободном падении. Сергей Александрович Киселев старался, чтобы мы чувствовали себя в воздухе совершенно свободно. На вертолете Ми-4 мы поднимались почти на три километра, учились выполнять схождение в воздухе, падать, взявшись за руки, "звездой", "ромбом" и т. д. Киселев иногда догонял нас в свободном падении с фотоаппаратом в руках и делал, можно сказать, уникальные снимки. Правда, мощный поток воздуха так искажал наши лица, что потом мы с трудом узнавали себя на фотографиях.

Было у нас с Ирой и любимое развлечение. После того как Ми-4 набирал необходимую высоту, мы выходили на вынесенную на несколько метров вбок от фюзеляжа подножку, которая была частью подкоса. На самом ее конце крепилось колесо вертолета. И вот однажды Киселев, усложняя наше задание, сказал:

– Выйдете на подножку, пройдете до колеса и ногой его раскрутите. Только после этого можете отделяться от вертолета.

Наш тренер хотел, чтобы в воздухе мы чувствовали себя уверенно в любом положении, и таким нестандартным заданием надеялся добиться желаемого. Надо сказать, что в первый раз сделать это было психологически непросто, ведь обычно мы покидали машину прямо из открытой двери. Теперь же пришлось заставить себя сделать несколько шагов по узенькой балке, придерживаясь одной рукой за подкос. Происходило это на высоте более двух километров. Встречный поток воздуха сдувал с подножки, и, хотя за спиной висел парашют, очень не хотелось быть сброшенной вниз. Пройдя до края подкоса, я посмотрела в сторону открытой двери вертолета. Там стоял Киселев и придирчиво наблюдал, смогу ли я крутануть колесо или же, не набравшись терпения, спрыгну вниз. Делать было нечего, пришлось потрудиться. И тут мне попало в поле зрения окно пилотской кабины, а в нем – крайне удивленное лицо командира экипажа. Его не посвятили в полученное нами от тренера задание и теперь он с изумлением наблюдал, как я с остервенением кручу колесо его машины. Очевидно, таких "цирковых номеров" в его прежней летной практике не встречалось. Поэтому он не мог понять, что это мне в голову взбрело, да и вообще, все ли с этой головой в порядке? Это было столь явно написано на его лице, что мне тут же захотелось повторить свой "номер". Покрутив еще несколько раз колесо, я в конце концов спрыгнула и, уходя вниз от вертолета, с удовольствием заметила озадаченный взгляд летчика.

После меня прыгала Ира Мухина, и история повторилась. Когда мы с ней встретились на земле, она весело рассказывала об изумленном пилоте. Приземлившийся вскоре Киселев от души смеялся, вспоминая реакцию летчиков. С тех пор мы с Ирой не отказывали себе в удовольствии повторить этот "аттракцион" на потеху экипажам вертолета.

Погода в Андижане стояла солнечная, и за несколько недель удалось хорошо потренироваться.

Когда сборы подошли к концу, Киселев сказал:

– Сегодня будет прощальный ужин.

Однако вечером, придя в столовую, мы увидели сдвинутые в ряд, но накрытые, как всегда, столы. Не обнаружив никаких атрибутов прощального торжества, мы стали ждать Киселева. Вскоре он появился и объявил:

– У нас на сборах было несколько юбиляров, в основном среди женской части команды. В их честь приготовлен сюрприз.

После этих слов распахнулась дверь, и повар внес торт. Это бело-розовое произведение кулинарного искусства помещалось на огромном подносе.

– Ну-ка, девчонки, принимайте подарок!

Действительно, на этих сборах у нас с Ирой Мухиной, Галей Борониной и Галей Тропичевой состоялись своеобразные юбилеи – двести, а то и триста прыжков. Обычно по такому случаю парашютисты устраивают традиционный праздник – прыгают на схождение, передают виновнику торжества в воздухе цветы или же встречают с букетом сразу после приземления. Все это было и у нас на сборах, но Сергей Александрович решил объединить всех еще и общим праздником.

Вообще на мероприятия такого рода Киселев был неистощим. Команда частенько собиралась у него дома то на блины, то на пельмени, то на шашлыки. Весело расставляя нас на подсобные работы, Сергей Александрович умело орудовал на кухне, заряжая всех своим энтузиазмом. Саша и Бэта Васины, два Володи – Сыч и Горбунов, Алик Бикмурзин, Алла Скопинова и наша "молодежка" – все мы с большим удовольствием приезжали по выходным дням к нашему тренеру, и это дополнительно объединяло команду, делало нас друзьями не только в спорте, но и в жизни. Забегая вперед, скажу, что и после того, как Киселев ушел с тренерской работы, а мы, его бывшие подопечные, обрели самостоятельность и передали свои места в команде следующему поколению, сложившееся чувство коллектива и дружеская привязанность сохранились в нас на долгие годы.

По-разному сложилась в дальнейшем судьба тех, кто входил в середине шестидесятых годов в сборную Москвы. Некоторые ребята ушли из спорта, Володя Горбунов, которого мы ласково называли Малышом, стал тренером сборной столицы, Бэта Васина, работая в журнале ДОСААФ "Крылья Родины", не оставила прыжки и не раз как спецкор "Крылышек" выполняла сложные задания, например такие, как десантирование и доставка грузов на наши дрейфующие полярные станции. Алла Николаевна Скопинова еще не один год успешно выступала на соревнованиях, а Ира Мухина, ставшая по мужу Ткаченко, и Галя Тропичева и двадцать лет спустя продолжали заниматься парашютным спортом, причем Ира долгое время была членом сборной команды СССР.

Но все это было потом, а тогда, весной 1966 года, вернувшись со сборов из Андижана, мы тут же начали готовиться к следующим – в Волосово. Мне же надо было решить вопрос в принципе: ехать на сборы или нет. Шел уже май, на носу были выпускные экзамены в школе, и со стороны родителей нарастало упорное сопротивление прыжкам.

– Тебе остался всего месяц до окончания школы. Надо все забросить и готовиться к экзаменам, а то получишь двойку. Потом будешь локти кусать, – наседала на меня мать.

– Не только в институт не попадешь, но даже и школу не закончишь, – вторил ей отец.

– А почему вы решили, что я буду в институт поступать? – только и нашлась я в ответ, повергнув родителей в изумление. Не могла же я объяснять им, что сборы будут этапом в подготовке ко всесоюзным соревнованиям, а у меня – неплохие шансы попасть в команду Москвы. Кроме того, я видела, что по результатам тренировок вполне реально выполнить нормативы мастера спорта. Все эти доводы были бы восприняты как несерьезные, поэтому, твердо заверив домашних, что школу закончу, я собрала учебники и в конце мая уехала на сборы. Конечно, мои заверения не сняли волнений, но по крайней мере внешне родители успокоились.

Ни одного дня сборов я не пропустила. В те дни, когда были экзамены (а они, к счастью, проводились во вторую смену), я успевала с утра сделать несколько прыжков, а потом мчалась в Москву. Добиралась по-разному – то на попутных грузовиках, то на мотоцикле с кем-нибудь из наших ребят, имевших эту "палочку-выручалочку". После почти двухчасового пути на перекладных едва успевала заскочить домой, переодеться и добежать до школы. К счастью, мне удалось ни разу не опоздать на экзамены и сдать их без троек. Лишь на экзамене по английскому языку я чуть было не "заплыла". Заканчивая ответ по билету, почувствовала, что комиссия колеблется, какую оценку мне поставить: тройку или четверку. Выручило то, что наша, "англичанка" Тамара Ивановна умудрилась-таки "натаскать" нас в разговорной речи за недолгие часы занятий, отпущенные на этот предмет. После того как я споткнулась на переводе какой-то газетной заметки, одна из преподавательниц, видимо, давая мне шанс, спросила:

– Это у вас последний экзамен. А как в аттестате – троек много будет? – вопрос был задан, конечно, на английском языке.

– Не будет ни одной, если только сейчас не "схвачу" по английскому.

Члены комиссии, слегка оторопев от такого намекающего, но правильного с точки зрения грамматики и произношения ответа, посмеявшись и, очевидно, растаяв, все-таки поставили мне четверку. Кстати, то, чему учила нас Тамара Ивановна, в частности вести диалог на английском языке, как оказалось, крепко отложилось в голове. Когда лет через пять-шесть мне довелось попасть в Англию на соревнования, я с удивлением обнаружила, что могу сносно объясниться и с персоналом гостиницы, и с аэродромным рабочим, и в магазинах.

Вопреки ожиданиям, спорт не помешал учебе, скорее, наоборот. Отнимая много времени, научил меня беречь каждую минуту, использовать ее для дела. Лишь благодаря сочетанию спорта и учебы вырабатывается собранность, находчивость, умение преодолевать трудности. Об этом часто пишут в популярных статьях, пропагандирующих физическую культуру, но далеко не каждый убеждается в этом на собственном опыте.

Теперь, после выпускных экзаменов, непосредственно встал вопрос о том, что делать дальше. Строго говоря, решать его я принялась еще раньше, исходя из поставленных несколько лет назад целей: стать летчицей и заниматься космонавтикой. Первые шаги на этом пути были сделаны, однако, чтобы всерьез прийти в современную авиацию, необходимо соответствующее образование. Конечно, будь я парнем, не задумываясь пошла бы в авиационное летное училище. Там можно получить и высшее техническое образование, и одновременно научиться летать. Женщин, однако, туда не принимали. Оставалось одно – как бы соединить составные части, если не по месту, то по сути: образование получать в институте и параллельно учиться летать в ДОСААФ. Кстати, мне вовсе не хотелось учиться обязательно на дневном отделении, казалось даже более заманчивым пойти работать и поступить на вечерний факультет института. Это сулило большую самостоятельность, к чему я и стремилась. Поэтому решила, что буду поступать на дневной, а не пройду – тогда на вечерний.