Текст книги "Вчера и всегда"

Автор книги: Светлана Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)

В общем училась я играть, как говорится, из-под палки. Причем к самой музыке никакого отвращения не питала, скорее, наоборот – она мне нравилась. Все дело было в явном лицемерии и неискренности моей учительницы-мучительницы. За два года эти занятия мне ужасно надоели, и, когда стало известно, что мы уезжаем на новую квартиру, во мне проснулась надежда. Зоя Владимировна тоже жила у Патриарших прудов и не раз говорила, что старается давать уроки рядом со своим домом. Я наивно решила, что уж в такую "даль", как Смоленская набережная, она, конечно, не захочет добираться. Последние занятия на старой квартире прошли при добром согласии сторон. Во мне все пело от предвкушения предстоящей свободы, я старалась изо всех сил, рассчитывая, что скоро увижусь с музыкантшей последний раз.

Вскоре мы устроились на новом месте. Пианино водрузили в большой комнате, но у меня не возникло ни малейшего желания открыть его крышку. Жизнь была прекрасна, осенью мне предстояло идти в первый класс, и мы с бабушкой частенько обсуждали это событие. И вдруг, как гром среди ясного неба, прозвучало, что завтра возобновятся занятия музыкой.

На следующий день появилась Зоя Владимировна и торжественно объявила, что не может бросить дело на полдороге, то есть "не доделав из ребенка Бетховена", и все пошло как и прежде: дважды в неделю мы занимались вместе, фальшиво взятые ноты почти не вызывали протеста, и после каждого урока бабушку уверяли в замечательных успехах ученицы. Обреченно барабаня по клавишам сколько положено, я старалась не показывать отвращения, вызываемого такими уроками. Года два-три все так и тянулось. Родители, похоже, давно уже не питали иллюзий по поводу моих музыкальных способностей, но прекратить занятия почему-то не торопились. К тому времени Зоя Владимировна окончательно поняла: никого не волнует, что играет ее ученица, – главное, чтобы из комнаты неслись звуки погромче. И тогда бравурный "Турецкий марш" Моцарта стал основой моего репертуара на всю долгую зиму, лишь изредка его разбавляли короткие гаммы. Мажорные звуки, постоянно доносившиеся из комнаты, создавали у домашних впечатление полного благополучия. А вот на учительницу марш действовал своеобразно – у нее просыпался аппетит. При первых же его аккордах она доставала из необъятной сумки застывший (ведь на улице было минус двадцать градусов) вафельный стаканчик с мороженым и начинала его поглощать. Это я еще терпела, благо мороженое не было моим любимым лакомством. Но когда однажды она вытащила из сумки крепенький соленый огурец и бутерброд с салом, пристроила их на край клавиатуры и, постукивая пальцем в такт музыке по деревянной крышке пианино, стала закусывать, мое терпение лопнуло. Я решила, что дальше так продолжаться не может. Несколько дней пыталась придумать, как же избавиться от ненавистной музыкантши, но выхода не видела, так как мои прежние просьбы на этот счет пропускались родителями мимо ушей. В общем, все окончилось тем, что на следующем занятии я устроила учительнице одну из тех каверз, которыми, как было написано в одной книге, школьники выводят из себя кого угодно. Конечно, я понимала, что буду наказана, но другого выхода не видела и остановиться уже не могла.

Эффект превзошел все ожидания. Музыкантша назвала меня хулиганкой и все рассказала матери. Ее реакция была грозной, но одновременно долгожданной. Сначала мать объявила о каком-то суровом наказании, а затем заявила, что раз я не понимаю, какое это счастье заниматься музыкой, то пусть мне же будет хуже – уроки прекращаются.

Это была победа! К счастью, мать оказалась тверда в своем решении и, несмотря на дальнейшие заверения Зои Владимировны о том, что "девочка просто пошутила" и она готова заниматься со мной дальше, мы с ней больше не встречались.

Но вот года через два я совершенно случайно зашла к одной из школьных подруг, Ире Тетеревенковой, домой, когда у нее еще шел урок музыки.

– Посиди немного, мы скоро закончим, – попросила Ира и вернулась к инструменту.

За оставшиеся пятнадцать минут их занятий я была очарована ее учительницей Софьей Львовной. Это была невысокая, изящная, интеллигентная женщина. В ее общении с ученицей не было и намека на музыкальную муштру, невозможно было представить, чтобы она повысила голос или лицемерно похвалила свою подопечную. Они обсуждали с Ирой разучиваемую простенькую пьеску так, как будто это была серьезная концертная вещь. Никто каждые десять минут не обещал моей подруге сделать из нее большого музыканта, а вот доброжелательность и простота их общения были для меня открытием. Короче, в следующий раз, договорившись, с Ирой, я специально пришла к ней еще до начала урока. Получив разрешение Софьи Львовны, просидела в соседней комнате весь час их занятий. Контраст с моими прежними уроками был разительный. Когда мы с Ирой остались вдвоем, спросила:

– Как ты думаешь, Софья Львовна не согласится со мной заниматься?

Ира обещала поговорить с учительницей. Неделю я ждала ответа, а когда опять встретила Софью Львовну у подруги, учительница попросила меня что-нибудь сыграть.

Сев за инструмент, мне ничего не оставалось делать, как начать единственную не забытую мной за два года вещь – все тот же "Турецкий марш". Несмотря на истошные аккорды, Софья Львовна, вопреки моим опасениям, даже не поморщилась. Она сказала, что мы можем вместе поработать, только нужно, чтобы родители не возражали.

Мать изумилась моей просьбе, но согласилась:

– Хорошо, попробуй еще раз. Но смотри, если на тебя будет хоть одна жалоба, – пеняй на себя!

Предостережение это было излишним, Софья Львовна учила меня больше двух лет, и ни разу даже тень недовольства не промелькнула между нами. Конечно, какими-то заметными успехами я похвастать не могла, да это и не было нашей целью. Однако если много лет спустя у меня иногда появляется желание открыть крышку пианино и сыграть что-нибудь, то это заслуга Софьи Львовны.

Первые шаги.

Бабушка, Клавдия Лукинична Лазаренкова.

Отец Евгений Яковлевич Савицкий.

Мать Лидия Павловна Савицкая.

Они были нашими любимыми учителями

«Дом у реки» на Смоленской набережной.

Пионерские (бывшие Патриаршие) пруды, около которых наша семья жила до 1955 года.

Не только учеба

Какому ученику не доводилось принимать участие в различных школьных торжествах? Мы тоже не были исключением, но вспомнить о них хочется не для того, чтобы лишний раз традиционно вздохнуть о счастливых годах временной принадлежности к «единственному привилегированному классу». Причина другая: общие мероприятия, если они проводятся не под копирку, – будь то вечера или обычные уроки – часто остаются приятным «закутком» в памяти не только сами по себе, но и через людей, благодаря которым они запомнились.

Вот и у нас в школе из многих вечеров особенно запомнился благодаря моим подругам один новогодний. Как водится, был объявлен конкурс маскарадных костюмов, победителей ожидал приз. Вместе с Таней Сеницкой, Ирой Поповой, Наташей Будановой мы решили, что обязательно должны принять участие в состязании. Нам представлялось, что все будет примерно так, как в фильме "Маскарад", где приглашенные веселятся в сказочных одеяниях и обязательно в масках.

В то время многие из нас почему-то увлекались Мексикой – ее танцами, обычаями, нарядами, историей. Поэтому неудивительно, что почти сразу последовало предложение:

– Давайте нарядимся мексиканцами!

Костюмы придумали быстро – черные брюки с жилетом, белая рубашка, платок на шее. Все это мы без особого труда нашли в своем и родительском гардеробах, кроме одного, но самого главного – сомбреро. Предложение использовать обычную пляжную соломенную шляпу тут же отмели – головной убор должен быть как настоящий и даже еще лучше, иначе, мол, зрители могут и не понять, кто мы такие.

После некоторых колебаний решили сделать его сами. Из огромных плотных листов ватмана были вырезаны гигантские круги с отверстием для головки шляпы в центре. По полям приклеили вертикальный бортик – и чем не сомбреро? Правда, осталось покрасить.

В этой операции нам активно помогал Наташин папа – у него нашлись и краска, и кисти, вместе с ним обсуждалась расцветка шляп. Но весь замысел чуть не рухнул. Ведь мексиканцы, по нашим понятиям, должны были обязательно плясать и петь под гитару. Но никто из нас не умел на ней играть. Кроме того, в нашем скудном музыкальном репертуаре оказался лишь мой "Андалузский танец", да и то на пианино. К тому же Андалузия находится в Испании, а не в Мексике. Надо было как-то выходить из положения.

Прослушав мое бренчание, все пришли к выводу, что неискушенный зритель не поймет национальной принадлежности мелодии, тем более что в обеих странах говорят по-испански. "Аргумент" показался нам весомым, и решено было на эту музыку придумать танец, а для придания сцене мексиканского колорита Тане Сеницкой достали где-то гитару, на которой она должна была в такт моей игре браво ударять по струнам.

Собравшись у Иры дома, мы несколько дней ставили свой танец, придумывая каждое его движение в бурных спорах, веселье, отчаянии и все-таки с находками. Сделав в завершение черные маски и рассчитывая, что теперь нас никто не узнает, мы отправились на маскарад.

Кого только не было в зале: загадочные звездочеты в высоких синих колпаках и мантиях, прекрасные принцессы в марлевых платьях с блестками, разбойники с повязкой на глазу, Красные Шапочки и, конечно, лисы, волки, зайцы, собаки… Все разглядывали друг друга и ждали конкурса. Минут через двадцать после его начала объявили наш номер.

Мы выбежали на сцену в огромных, бархатисто-синих, украшенных ярким орнаментом сомбреро, с черными масками на лицах. Я присела боком к залу у пианино на край стула, Таня поставила за мной на стул ногу и, небрежно облокотясь на колено, замерла в выжидающей позе с гитарой в руках. Ира с Наташей, как истинные кабальеро, подбоченились, выставив вперед левую ногу и плечо и заодно вздернув подбородок. Грянула музыка. В такт ей Таня ударяла по струнам гитары и делала это с таким видом, как будто это не она три дня назад впервые взяла инструмент в руки. Девчонки начали свой зажигательный танец, прищелкивая пальцами вместо кастаньет. Мы все так вошли в свою роль, что зал, очевидно, поверил в мексиканцев, хотя их можно было, наверное, выдать за представителей любой другой испаноговорящей страны. Ира с Наташей азартно отбили каблуками последние па, раскланялись, и мы бегом покинули сцену.

Теперь следовало ждать приговора жюри, ведь конкурентов фантазией, что называется, бог не обидел, а в наших костюмах выделялось лишь сомбреро. Все беззатейное остальное, конечно, проигрывало в сравнении, скажем, с пышными одеяниями персонажей из различных сказок. Поэтому, напуская на себя равнодушный вид, мы сидели вчетвером у окошка в свободных, как нам казалось, "мексиканских" позах и чуть не задыхались в своих закрывающих почти пол-лица угрюмо-угольных масках. Наконец одна из учительниц вышла на сцену, на которую пришлось еще раз подняться и нам, потому что первое место и билеты в театр Вахтангова на дневной спектакль достались четверым "мексиканцам"…

Конечно, нам и раньше приходилось бывать в театрах, в том числе и в Вахтанговском. Ведь наши учителя старались по мере сил приобщать нас к искусству, и мы бывали в музеях, картинных галереях и театрах. На этот раз все сложилось иначе. Билеты были заработаны, получены в награду пусть за небольшой, но собственный труд. Сознавая это, мы казались себе взрослее.

В театр многие пришли с бабушками и мамами. Мы же чувствовали себя людьми самостоятельными, обязанными посещением спектакля самим себе. Выйдя из театра, мы решили продолжить свой праздник, выгребли из карманов мелочь, отпущенную роди-гелями на посещение театрального буфета, и отправились в кафе-мороженое в большом сером доме напротив театра Вахтангова.

Нам очень нравилось это доступное для всех кафе, и, скопив на школьных обедах и посещениях кино небольшую сумму, мы с подружками раз в несколько месяцев отправлялись туда. В его уютном зале соседствовал "и стар и млад" – дедушки и бабушки, внуки и внучки, неподнадзорная молодежь и степенный средний возраст. Всех привлекала возможность непринужденно полакомиться вкусными шариками клубничного, шоколадного, сливочного, смородинового мороженого. Тот же, кто решил "шикануть", мог заказать себе вазочку мороженого с недавно вошедшими тогда в моду названиями "Космос", "Спутник", "Мечта". А для любителей "чего-нибудь покрепче" подавали кофе-гляссе. Но мы предпочитали всегда стакан холодной колючей газировки с вкуснейшим малиновым сиропом. Так и в этот раз мы завершили нашу "мексиканскую" историю, сидя за столиком у огромного, заиндевелого окна на Старом Арбате и стараясь подольше растянуть свою маленькую "пирушку". Жаль, что, заглянув в кафе через некоторое время, мы увидели там перемены.

Зал как бы разделился невидимой границей на две части. В первой, меньшей, за несколькими столиками еще ютились "последние могикане", которым уже не столь гостеприимно и охотно подавалась малиновая вода с мороженым. А дальнюю часть зала заполнили франтоватые молодые люди и их стильные подруги. Туда официанты несли бокалы с шампанским, а мороженое стало совсем не обязательным приложением к трапезе посетителей. Девушки в той части зала томно потягивали вино и пускали клубы сигаретного дыма. Казалось, что мы смотрим сцену из какого-то пошленького фильма, но, к сожалению, эта кинолента не кончалась. Так мы перестали делать набеги в это арбатское кафе, оно стало для нас чужим. Однако, когда через несколько лет его закрыли и переоборудовали под большой ювелирный магазин "Самоцветы", нас это огорчило.

Подрастая, мы все чаще открывали для себя вроде бы хорошо знакомые арбатские переулки с совершенно неожиданной стороны. Однажды это произошло с помощью неугомонной Иры Поповой, которая после восьмого класса перешла в школу с усиленным изучением английского языка. Она часто делилась с нами новыми впечатлениями. Однажды она рассказала о посещении со своим новым классом музея-квартиры замечательного русского композитора Скрябина и о его светомузыке. Мы тут же потребовали, чтобы Ира отвела нас в этот музей. Она пообещала, и через некоторое время мы туда отправились. Подошли к арбатскому дому, мимо которого не раз проходили, не подозревая, что находится в его стенах.

Александр Николаевич Скрябин широко пропагандировал идею о том, что каждому музыкальному произведению, каждой музыкальной фразе и тональности может и должна соответствовать определенная световая гамма и что именно такое единение музыки и света способно оказать на человека наибольшее воздействие. Желая убедить в этом современников, Скрябин устроил в одной из комнат своей квартиры своеобразный концертный зал, где звучавшая музыка сопровождалась световыми эффектами в соответствии с разработанной им светопартитурой. Вот эта комната и стала основой музея Скрябина.

Обо всем этом нам поведала пожилая женщина – сотрудница музея. А затем здесь же мы увидели и услышали светомузыку. Мы сидели в длинной комнате на составленных рядами стульях. По полу вдоль стен тянулась неширокая, закрытая металлической решеткой щель, в которой размещались десятки разноцветных ламп. Окна закрыли плотными шторами, погас свет. Послышалась музыка, и одновременно по стенам комнаты побежали разноцветные лучи. Чем громче и напряженней становилась музыка, тем сильнее было буйство красок вокруг нас, все больше красного цвета присутствовало в их палитре. Потом мелодия стала мягче, спокойнее. Соответственно более нежными стали и лучи света. Казалось, что мы сидим на каком-то острове, а вокруг нас плещется море света, управляемое чьей-то невидимой рукой. Впрочем, оглянувшись назад, мы увидели женщину, сидящую за специальным пультом, которая, глядя в лежащую перед ней скрябинскую партитуру, действительно управляла этим "морем". Конечно, использовавшееся оборудование не шло ни в какое сравнение с современными техническими средствами, позволяющими организовывать подобные световые эффекты в залах, рассчитанных на тысячи зрителей. Но даже то, что мы увидели, убеждало в справедливости идеи Скрябина о сочетании и единстве музыки и цвета.

После этой необычной экскурсии нам захотелось организовать у себя в школе нечто вроде клуба любителей музыки. Не совсем еще понимая, в какой форме это будет сделано, мы все-таки принялись за дело, благо наши инициативы никто из учителей и на этот раз не сковывал. И в школьном комитете комсомола, где мне выпало заниматься культурно-массовой работой, были довольны.

Надо сказать, что заводилой различных дел обычно и выступал комсомольский комитет. Но иногда идея организовать какой-либо вечер, встречу, поход рождалась как бы сама собой и начинала витать в воздухе, а уж актив, комитет ее подхватывал и все вместе реализовывали. В принципе каждый мог предложить хорошую идею, но знал, что и заниматься ею придется самому, увлекая за собой товарищей.

После недолгих раздумий мы решили организовать вечера, на которых будут звучать произведения великих композиторов. Местом для этого выбрали кабинет физики, так как там плотно зашторивались окна: мы посчитали, что раз нет светомузыки, то надо хотя бы создать полумрак, чтобы лучше воспринимать услышанное. Оставалось срочно достать проигрыватель и определить, с чего начать. Первую часть задачи решила Галя Еременко, а вторую – вся инициативная группа.

Мы понимали, что большинство нашей аудитории составят те, кто никогда не интересовался классической музыкой, а потому для первого раза следовало предложить такое произведение, которое бы никого не оставило равнодушным. Это могла сделать, по нашему мнению, только "нечеловеческая музыка". К счастью, мы о такой знали по соответствующему высказыванию Владимира Ильича Ленина о Бетховенской "Аппассионате". На ней и остановились. Перед прослушиванием решили немного рассказать о самом композиторе, его жизни, истории написания знаменитой сонаты. Для этого пришлось устроить и самим себе основательный ликбез, "проглотить" сотни печатных страниц. Наконец-то все было готово.

Вопреки нашим сомнениям, пришли почти все одноклассники. Но как-то воспримут они услышанное?

Когда погас свет и зазвучали первые аккорды, даже самые отчаянные острословы и непоседы стихли, покоренные таинственной силой "Аппассионаты". Какой-то бурный, могучий поток нес нас за собой, то поднимая на волне, то бросая вниз, в пропасть, то опять вынося наверх. Когда музыка стихла, воцарилась тишина. Казалось, что каждого коснулось очищение, каждый заглянул в свое будущее, притронулся к чему-то возвышенному. Расходились притихшие, торжественные. Еще несколько раз собирались мы на музыкальные вечера, но после того как были прослушаны Первый концерт Чайковского, Лунная и Патетическая сонаты Бетховена, произведения Рахманинова, наступили летние каникулы. А собравшись осенью в школе, мы почему-то не возобновили наших музыкальных вечеров. Но, думаю, даже те, что мы успели провести, дали нам полезный эмоциональный заряд, подстегнули интерес к серьезной музыке. И все же главным в эти годы оставалась сама школа.

Она ничем не выделялась среди сотен подобных ей в Москве: не была ни экспериментальной, построенной по какому-то особому проекту, ни образцово-показательной, куда обычно водят делегации различных почетных гостей, что создает у ее учеников снобистские иллюзии. Наши наставники любили свое дело и честно его исполняли. В общем школа у нас была самая обыкновенная, без культа какой-либо одной профессии, к которой готовят всех под одну гребенку, без усиленного преподавания какого-то одного предмета, который потом "накормит, напоит и спать уложит". Это давало своеобразный простор нашим устремлениям. Каждый мог стать кем угодно, слова "все дороги нам открыты" воспринимались не как строка из популярной песни, а как реальность. И действительно, наши выпускники работали в самых различных отраслях.

Когда мы учились классе в седьмом, в школе проходил один из традиционных вечеров встречи выпускников разных лет. Как организаторы и распорядители на нем царили старшеклассники, нам же надо было встречать гостей, точнее, бывших хозяев школы.

Мне с подружкой вручили огромную толстую тетрадь, куда предстояло занести имена пришедших, год окончания ими школы, образование, полученное в дальнейшем, и их нынешнюю профессию. По наивности своей мы полагали, что, усевшись за стол перед входом в актовый зал и повесив соответствующее объявление, дальше делать нам будет почти нечего – взрослые люди сами выстроятся в очередь и чинно запишутся в нашу амбарную книгу. Но не тут-то было.

Встретившись после многих лет разлуки, пришедшие смеялись, обнимались, целовались друг с другом. Завидев своих учителей, они окружали их надолго плотным кольцом, втиснуться в которое было невозможно. Всем им было не до назойливых девчонок, уговаривающих сообщить свои анкетные данные. Лишь совсем недавние выпускники, которых даже мы помнили в лицо, с охотой подходили к столу и чуть покровительственно и небрежно сообщали названия своих институтов. Но всего этого, что называется, кот наплакал, и тетрадь оставалась почти пустой. Тогда мы сменили тактику. Дав гостям насладиться первыми минутами встречи, стали отлавливать их по одному. Дело пошло на лад. Тетрадка заполнялась сокращенными названиями институтов, которые окончили наши собеседники, и мы, в конце концов, отчаялись разобраться в этих непонятных для нас аббревиатурах: МХТИ, МАИ, МОЛМИ, МЭИ, МГПИ, МИХМ, МВТУ, ГИТИС, МФТИ, МИФИ… Проще было с профессиями – врач, инженер, шофер, учитель, слесарь, военнослужащий, механик, медсестра, артист, сборщик, моряк, ученый…

Пожалуй, только теперь нам стало ясно, что перед нами лежит множество дорог и все они одолимы. Ведь мы учимся в той же школе, зачастую у тех же учителей, что и эти взрослые, достигшие многого люди. Значит, двери всех этих институтов, учреждений или предприятий могут открыться и перед нами. Надо только правильно и вовремя выбрать, а потом добиваться своей цели. Как бы в подтверждение об этом говорили и выступавшие на вечере выпускники.

Благодаря им как бы новым взглядом удалось взглянуть на наших учителей, таких уже привычных и, казалось бы, изученных. Их прошло перед нашими глазами немало, все они сеяли в нас что-то свое, и в огромной степени благодаря именно им мы, их ученики, стали такими, какие мы есть.

После четвертого класса мы расстались с первой учительницей Анастасией Семеновной, преподававшей нам и русский язык, и арифметику, и историю, и географию. В пятом классе ожидала встреча с множеством новых наставников, и мы с обостренным любопытством пришли осенью в школу.

Нас встретила подтянутая, строгая женщина с гладко зачесанными и собранными на затылке в пучок волосами. Это была наша классная руководительница Нина Николаевна Сухова. На уроках русского языка и литературы, которые она вела, всегда устанавливалась тишина. После постоянной опеки в начальных классах манера Нины Николаевны обращаться с нами по-деловому, как со взрослыми, сразу понравилась. Да и вне уроков, во время различных сборов, походов и экскурсий, наша классная не давила своим авторитетом и властью, хотя и строго спрашивала с провинившихся. Несколько раз Нина Николаевна отправлялась с нами после уроков в Фили. Добирались мы туда на метро, потом еще на каком-то транспорте и наконец попадали в старый и не очень-то ухоженный тогда Филевский парк. Раскинувшись на высоком берегу Москвы-реки, он радушно принимал нашу шумную ребячью компанию. Нина Николаевна, обычно чуть суховатая и педантичная, попав в осенний, усыпанный желтыми листьями старый парк, преображалась: шутила и играла с нами.

Так прошли полтора года, мы привыкли к Нине Николаевне, как вдруг нам объявили, что она заболела и у нас будет новая классная руководительница.

Огорченные этой вестью, мы все ждали, что не сегодня-завтра она вернется. Но вскоре кто-то из всезнающих девчонок принес весть: "У Нины Николаевны родился сын!" Стало ясно, что увидеться с ней нам придется не скоро. Правда, через несколько недель одна учительница передала нам от Нины Николаевны привет и приглашение в гости.

Мы знали, что квартира у нее небольшая, а потому отправились к Нине Николаевне не всем классом, а небольшой делегацией.

Мы с Галей Еременко и Таней Сеницкой оказались в числе посетителей и очень обрадовались, что так повезло. К тому же никогда раньше взрослые никого из нас в гости не приглашали.

Гордые и довольные встретившей нас сердечностью и простотой, мы чувствовали себя все понимающими и совсем смышлеными, не осознавая, что в непринужденной беседе за чаем и в разговоре на равных про дела в классе и о сыне Нины Николаевны продолжается… наше воспитание.

Засиделись мы дотемна и отправились домой с надеждой на скорое возвращение нашей учительницы. Увы, так сложилось, что Нине Николаевне достался другой класс. У нас она больше не преподавала, но мы все равно считали ее по-прежнему своей, бегали к ней на переменках, советовались…

Надо сказать, что занимались с нами в основном женщины, но, думаю, на нашем образовании и воспитании этот факт если и отразился, то не в худшую сторону. Быть может, потому, что наши учительницы по складу ума, характеру, знаниям ничем не уступали лучшим преподавателям-мужчинам. Они не страдали пустой болтливостью и пристрастием к "тряпкам", разбросанностью и излишней сентиментальностью, присущими иногда женщинам. Нет! По умению логически мыслить, сжато и точно излагать материал, по умению держать класс в руках, да и по другим качествам многие из них могли бы успешно участвовать в самом жестком профессиональном конкурсе на звание, скажем, "Лучший учитель". И Анна Васильевна Антошечкина, директор школы, учившая нас математике, и Мария Арсентьевна Гусева, преподававшая историю, и Анисья Ивановна Давыдова – географию – все они походили на знаменитую героиню Веры Марецкой из фильма "Первая учительница", но, разумеется, не внешними данными, а педагогичностью, строгостью и в то же время добротой к ученикам. А эстафету Нины Николаевны приняла Евгения Вениаминовна Файвусович, которая и довела нас до окончания школы. Забегая вперед, скажу, что через много лет на традиционные встречи одноклассников мы будем приходить не только для того, чтобы увидеть своих бывших школьных друзей, но и чтобы повидаться, поговорить со своими учителями, без которых подобные встречи потеряли бы свою особую притягательность.

Конечно, были у нас и педагоги-мужчины. Из них особенно запомнился Дмитрий Захарович Романов, который вел обществоведение. Поговаривали, что он преподавал в университете, а уроки в школе давал, чтобы доказать возможность научить школьников самостоятельно мыслить, понимать социальные проблемы. Не знаю, насколько точна была эта информация, а вот то, что уроки его сделались для нас интересными и желанными, – бесспорно. Дмитрий Захарович не пересказывал учебник, а как бы беседовал с нами на какие-то определенные темы. В них он затрагивал вопросы философии, политэкономии, истории партии и государства, причем, рассказав о каком-либо сложном для понимания законе или понятии, он тут же переводил речь на события нашей жизни, показывая, как в них так или иначе проявляются эти законы. Так, например, тогда широко пропагандировался лозунг о том, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Но Дмитрий Захарович часто ставил нас в тупик целыми сериями проблемных вопросов:

– Вот мы говорим о том, что потребности у человека все время растут. Но при коммунизме: "от каждого по способностям, каждому по потребностям". Так что же? Все будут удовлетворены, у каждого все есть, и ему ничего уже будет не надо? Но ведь это застой?

Хитро прищурившись, он смотрел на нас, ожидая ответов и радуясь, если мы все же начинали шевелить мозгами и могли что-то ответить или возразить ему. Так каждый раз он заставлял нас думать, понимать настоящее и прогнозировать будущее. В отведенные расписанием немногие часы занятий по обществоведению Дмитрий Захарович умудрился не только вложить нам в голову объем знаний, предусмотренный программой, но и научить творчески, самостоятельно прикладывать законы диалектики к явлениям жизни. А это уже больше, чем просто учеба. На этих уроках закладывалась наша осмысленная гражданская позиция, а за ней стояли наши учителя, такие, как Дмитрий Захарович.