Текст книги "Вчера и всегда"

Автор книги: Светлана Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)

Теперь надо было не сдать позиций в финале. Но командное первенство на этом завершилось, и, увы, кубок Нестерова достался американским летчикам. Наши ребята оказались вторыми, и было очень обидно отдавать приз, носящий имя выдающегося русского пилота, в чужие руки. Но спорт есть спорт… Наша женская команда стала первой. И, может быть, замазывая свои огрехи, организаторы соревнований решили, несмотря на неполный кворум команд, вручить нам учрежденный ими приз.

Но всех интересовал вопрос – кому же достанется кубок Арести? Это массивное изделие из серебра и золота было недавно учреждено создателем классификации фигур высшего пилотажа сеньором Арести как переходящая награда абсолютному чемпиону мира. Кубок должен был обрести своего первого владельца, а тот факт, что стоил он более тридцати тысяч долларов, привлекал пристальное внимание английской прессы. К концу соревнований журналисты все чаще стали появляться у доски с результатами участников, пытаясь угадать, у кого же им придется брать победное интервью.

Розыгрыш финального упражнения не внес больших изменений в распределение призовых мест. Кубок Арести и звание абсолютного чемпиона мира получил Игорь Егоров. Победа эта была ценна еще и тем, что впервые ее добился летчик, выступавший, как говорят футболисты, на чужом поле. Раньше всегда побеждали только хозяева соревнований. У летчиц призовая тройка в абсолютном первенстве осталась все той же: мне досталось звание абсолютной чемпионки, Зина стала серебряным призером, а Мери получила бронзу.

Своим успешным выступлением Мери Гаффни разрушила представление многих авиационных специалистов, в том числе и наших, о возрастном цензе для летчиков. В то время бытовало мнение, что если человеку за тридцать, то для авиационного спорта он уже не перспективен. Своим примером Мери, ставшая, кстати, через два года абсолютной чемпионкой мира, опровергла эту точку зрения. Многие наши летчицы потом успешно выступали за сборную команду в возрасте более сорока лет.

Утром в день закрытия соревнований вся советская команда находилась на аэродроме, ожидая вести о времени проведения церемонии награждения. Потом мы отправились на автобусе в свою гостиницу, чтобы привести себя в порядок и переодеться в парадную форму. И вот ведь как бывает: в цейтноте люди часто все успевают, а когда нет никакой спешки – опаздывают, да еще на собственное награждение. Хорошо еще, что Егоров и с ним несколько ребят не захотели ехать за парадными "мундирами", благоразумно решив, что их могут привезти те, кому не лень кататься туда да обратно.

Закончив прихорашиваться, мы отправились обратно на авиабазу, имея в запасе еще около двух часов. Однако, отъехав километров пять, попали в автомобильную пробку. Оказалось, что где-то далеко впереди произошла авария, в которой пострадало около двадцати машин, в том числе и какой-то автобус. Узкая дорога не позволяла ни объехать затор, ни вернуться назад, чтобы искать кружной путь. Нас плотно зажали в колонне автомашин, и оставалось лишь терпеливо ждать. С черепашьей скоростью мы продвигались вперед. Прошел час, другой, а впереди – еще несколько километров. К назначенному сроку мы уже опоздали, и теперь было непонятно, во что же вообще выльется наша задержка.

А на аэродроме тем временем оставшаяся часть нашей делегации пребывала в большом волнении. И не только потому, что некому было получать наши награды. Оказывается, расторопное английское радио уже сообщило об аварии, в которой сильно пострадали пассажиры автобуса. Наши товарищи стали гадать, не мы ли попали в эту переделку. Время шло, а большей части советской команды как бы и след простыл. Удалось убедить организаторов соревнований немного задержать начало официальной церемонии, но и это не помогло – мы все не появлялись.

Ждать больше не могли, ведь на закрытие чемпионата прибыло много почетных гостей, в том числе и члены королевской фамилии. Церемонию начали без нас. Егорову пришлось подниматься на пьедестал почета в рабочей летной форме, не подходящей к такому случаю, но это были уже мелочи. Главный приз – кубок Арести – вручили советскому спортсмену.

В то время как Игорь принимал поздравления, наш автобус наконец-то добрался до аэродрома. Еще издали мы увидели построившихся участников и алый флаг, поднятый в честь нового абсолютного чемпиона мира.

Ту же самую церемонию повторили и при награждении летчиц. И наибольшее удовлетворение при этом принесло не занятое в личном зачете первое место, а то, что именно наш, советский флаг поднимается выше всех и гимн именно нашей страны звучит на чужой земле. Это были именно те минуты, ради которых спортсмены годами выкладываются на тренировках, борются с соперниками и с самими собой. Теперь мы могли и возвращаться на Родину.

Когда "Антоны", доставившие нас домой, зарулили на стоянку в аэропорту Шереметьево, мы с удивлением обнаружили, что там собралось довольно много народу. Сначала показалось, что эта масса людей с цветами приехала встречать кого-то другого, но, присмотревшись, узнали сотрудников аэроклуба, федерации, Центрального комитета ДОСААФ, своих друзей и журналистов.

Следующие несколько дней были наполнены различными торжественными мероприятиями, казавшимися нам порой излишними. Но потом мы поняли, что этой победы очень ждали после предыдущего, не слишком удачного чемпионата. Многие люди и целые коллективы сделали все, чтобы советская команда могла успешно бороться за первенство в английском небе, и теперь мы с радостью отчитывались перед ними за свою работу. Теплый, радушный прием оказали нам в конструкторском бюро А.С. Яковлева, где создавались наши самолеты. В большом актовом зале ОКБ собрались инженеры, техники, руководители замечательного коллектива, журналисты. Началась первая для нас пресс-конференция. Особое внимание привлекал выставленный на всеобщее обозрение кубок Арести.

Постепенно "звон фанфар" и суматоха вокруг команды стихли, и мы разъехались по домам. Неожиданной была реакция домашних на занятое мной первое место. Отдавая мне пачку поздравительных телеграмм, мать вдруг облегченно сказала:

– Ну, слава богу, теперь-то, может, из института тебя не выгонят!..

Я опешила:

– А почему меня должны выгнать? Хвостов у меня нет, двоек тоже.

– Да, но ты часто на сборы ездишь, а теперь спокойнее, – и она указала на один из телеграфных бланков. Это было поздравление от ректора МАИ Ивана Филипповича Образцова, который, разумеется, и не предполагал, что его послание может быть истолковано, как охранная грамота.

Игорь Николаевич Егоров – абсолютный чемпион мира по высшему пилотажу 1970 года.

И. Егоров перед полетом.

Заслуженные мастера спорта СССР А. Пименов и И. Егоров перед выступлением на соревнованиях.

После победы на чемпионате мира в Англии.

И. Егоров в роли тренера следит за полетом своих товарищей. Слева – Н. Калинина.

И снова в самолет…

Штурвал и гитара

В этой книге уже не раз по разному поводу появлялось имя Игоря Егорова. Теперь же, после эпизодов английского чемпионата, самое время подробнее рассказать об этом человеке. И сделать это мне представляется необходимым не только потому, что он был, несомненно, главным героем многих спортивных баталий, а после гибели Владимира Мартемьянова на многие годы заменил его на посту капитана сборной команды СССР. Прежде всего Игорь был, на мой взгляд, одной из самых ярких, незаурядных личностей не только в отечественном, но и в мировом авиационном спорте. Конечно, мой рассказ о нем не может претендовать на полноту. Есть много людей, знавших его, наверное, и лучше, и дольше. Да и сам он в книге «Право на штурвал» дал нам возможность достаточно полно узнать о себе. И все же хочется добавить несколько штрихов к портрету Игоря.

Когда наша группа летчиц пришла в сборную, Егоров считался одним из ведущих и наиболее перспективных членов команды. Он входил в ее состав еще на Московском чемпионате мира, но тогда, правда, лишь запасным пилотом. Зато через два года после этого, в Магдебурге, Игорь оказался одним из немногих наших спортсменов, кто смог претендовать на высокие места, а за свой произвольный комплекс получил даже золотую медаль. К соревнованиям в Англии он готовился тщательно и всесторонне. Были в команде ребята и поопытней его, с более солидным послужным списком, но именно о Егорове частенько говорил Володя Мартемьянов, проводя разбор полетов:

– По сравнению с предыдущим днем есть прогресс. Молодец, не застаивается на месте!

Стремление постоянно совершенствовать свое мастерство, не останавливаться на том, что уже умеешь, желание каждый раз выполнять фигуры пилотажа все чище и элегантней, опираясь на глубокую авиационную эрудицию, – все эти качества и делали Егорова одним из лидеров команды. И там, где другой бы успокоился, он действовал по принципу: "Предела совершенствованию нет!".

В то время он был одним из немногих, кто имел среди нас высшее авиационное образование, и там, где другие летчики доходили до чего-то интуитивно, основываясь на собственном опыте, Игорь старался все обосновать теоретически. А когда у него это получалось, он объяснял всем, почему, например, при выполнении фигуры есть смысл изменить шаг винта у мотора или убрать в нужный момент газ. Тут же рисовал схему разложения сил, действующих на машину, предлагал различные варианты. Поначалу мне даже казалось излишним такое тщательное разжевывание вроде бы простых вещей. Иногда мелькала мысль:

– Ну какая разница, сделаю я этот элемент полета хорошо благодаря интуиции или разобрав сначала теоретически? Лишь бы судьям понравилось!

Но потом стало ясно, что именно привычка к предварительному анализу своих действий, умение понимать физику каждого явления может обеспечить успех в летном деле.

Несмотря на большую, чем у многих, образованность и высокую инженерную эрудицию, держался Игорь всегда очень просто. На его лице никогда не появлялось выражения собственной значимости, что иной раз случалось и с менее сильными пилотами. Да и вообще, несмотря на некоторую склонность к теоретизированию, он был не "технарем", а, скорее, творческой, артистической натурой. И сказывалось это во всем. Как и многие из нас, больше всего он любил полеты на выполнение произвольного комплекса.

Трудно сказать, что было наиболее характерным для его летного почерка. Некоторых из наших спортсменов мы легко узнавали по четким, чеканным фиксациям каждой нарисованной в воздухе линии, когда, выходя, допустим, в горизонтальный полет, самолет как бы натыкался на невидимую стену и даже слегка при этом вздрагивал. Глядя на такой пилотаж, легко представить сидящего в кабине горячего и обладающего недюжинной физической силой человека.

Других отмечала размашистая работа на больших скоростях, что создавало впечатление стремительности и мощи полета.

У Егорова вроде бы и не было таких слишком характерных признаков, по которым уже с первого взгляда можно назвать фамилию пилота. Но, если присмотреться, становилась заметной чистота и элегантность выполнения им фигур. Он, как бы глядя на самолет со стороны, любовался изящными эволюциями машины, подчиненной какому-то ему одному известному внутреннему ритму. Не раз можно было услышать от него:

– Хорошо бы сделать произвольную программу под музыку. Представляешь, вот это начало комплекса показать под музыку Чайковского. Кто знает, глядишь, когда-нибудь и увидим мы полет самолета в сопровождении, например. Первого концерта…

Игорь был неистощим в придумывании новых фигур и их гармоничных связок, и это производило на судей и зрителей большое эмоциональное воздействие. По примеру Егорова и другие пилотажники давали волю фантазии, пытались сочинять для себя нестандартные, запоминающиеся комбинации. Творческая искорка как бы передавалась от него всей команде. В то же время мало кто мог так, как Игорь, контролировать себя, что особенно помогало на соревнованиях.

Однажды на чемпионате мира в Англии мы сидели в комнате отдыха нашей команды и ждали своих вылетов. Погода все время менялась: то шел дождь, и все изнывали от вынужденного безделья, то проглядывало солнце, и полеты возобновлялись. В таких условиях спортсмену легко "перегореть" еще до выступления, расслабиться, потерять боевой настрой. Вдруг я заметила, что Егоров, которому вскоре надо было выступать, уселся на стул, как-то странно опустил голову на грудь и замер. Минут через пять – десять он встрепенулся и стал собираться на вылет.

– Ты что, вздремнул никак? – полюбопытствовала я, удивленная крепостью его нервной системы: через несколько минут выступление, решающее судьбу золотой медали, а он может спать!

– Да нет, это я кучера на дрожках изображал, – улыбнулся Игорь. – Знаешь, помогает…

Оказывается, он решил заняться перед полетом аутогенной тренировкой. Тогда, в конце шестидесятых – начале семидесятых годов, этот способ саморегуляции еще только входил в практику сборных команд. Где-то им увлекались больше, где-то меньше, но, когда нам на сборах новый старший тренер Касум Нажмутдинов начал читать лекции о самовнушении, многие отнеслись к новому делу с недоверием. И хотя все послушно записывали под диктовку "магические" формулы, однако чувствовалось, что большого энтузиазма они не вызывали. Опытные летчики слегка посмеивались над предлагаемым средством от стартовых стрессов, за ними и молодежь относилась к лекциям, скорее, как к обременительной повинности. Тем более что кроме сухой теории тренер не мог нам ничего предложить – дело было новое и настоящего специалиста по аутогенной тренировке найти не удалось. Постепенно все забыли об этом, а Егоров, оказывается, не забыл и в нужный момент вытащил из недр своей памяти "тайное оружие" решающего поединка.

Я тоже решила попробовать: устроилась на раскладушке и, закрыв глаза, постаралась увидеть… журавлика в небе – как предписывало одно из упражнений. Действительно помогло! Правда, вылет мне предстоял лишь на следующий день, и проверить влияние "журавлика" на качество пилотажа не удалось. Но вот Егоров отлетал в тот раз удивительно спокойно и стал, как известно, чемпионом. Конечно, главным было мастерство, но и умение использовать для дела любой, даже призрачный шанс тоже сыграло свою роль.

Запомнился еще один эпизод, связанный с полетами, но уже по другим причинам.

Все мы, члены сборной команды, летали в основном на одноместных машинах, но изредка нам доводилось очутиться вместе в одной "спарке" – учебном двухместном самолете. Так получилось и осенью 1969 года, когда команда собралась на заключительный сбор в Ессентуках.

Позади остался напряженный спортивный сезон, но предстояло не только создать задел на следующий год, но и доработать то, что не успели. Ведь, кроме умения кувыркаться в воздухе, мы должны были просто хорошо летать по приборам, по маршруту. И вот Егоров как-то спросил:

– У меня маршрут запланирован, хочешь пассажиром слетать?

"Добро" было тут же получено, и мы взлетели. Маршрут наш лежал в сторону Георгиевска, а под нами – ровные, уже давно скошенные поля. Слева тянулись горы – первые отроги Северного Кавказа, за которыми вдали сверкал двумя снежными макушками Эльбрус. В лучах ярко светившего солнца горы казались близкими и прекрасными. Прошло минут десять, скоро нам нужно было поворачивать вправо, и горы остались бы у нас за спиной. Вдруг я услышала в наушниках голос Игоря:

– Света, выключи барограф.

Речь шла о приборе, который беспристрастно фиксирует высоту самолета и больше всего мешает любителям бреющего полета снижаться ниже допустимого предела. Такими "забавами" обычно увлекаются молодые пилоты. В желании испытать себя они порой идут на явное воздушное хулиганство, и часто это кончается весьма печально. Но от такого "матерого" пилотажника, как Егоров, трудно было ожидать подобного мальчишества. Поудивлявшись про себя, я тем не менее выключила находившийся в моей кабине прибор, рассудив, что хозяин в самолете – Игорь, и пассажиру не пристало перечить. В конце концов, всегда можно вмешаться, если обстановка того потребует. Пока я предавалась подобным рассуждениям, самолет изменил курс, но повернули мы не туда, куда ожидалось, а в сторону гор.

– Игорь, куда это мы направились? – вырвалось у меня.

– Местечко тут есть красивое, долина одна. Над полями успеем налетаться, а такое где ты еще увидишь?

Помолчав, он добавил:

– Может, и до Эльбруса долетим!

– Да ты что, какой Эльбрус? Мы же должны через час вернуться на аэродром, – заволновалась я.

– Вернемся, ты только за временем следи, подскажешь, когда пора будет назад поворачивать. Ну как, полетим?

Успокоившись, что снижаться и "брить" Егоров не собирается, я лишь еще раз напомнила:

– Смотри, чтоб не опоздать домой…

И мы помчались в сторону гор. Нет, мы не снижались, наоборот, подлетев к подножию горных хребтов и пробираясь над долиной, наш самолет стал медленно набирать высоту.

Впереди, хотя и далеко, действительно возвышался Эльбрус, и вершины тянулись в его сторону двумя восходящими цепочками справа и слева от нас. Постепенно долина начала сужаться и все круче полезла вверх. Стрелка нашего высотомера отсчитывала все новые и новые сотни метров. На склонах гор уже не видно было деревьев, они сменились какой-то низкорослой растительностью, большими глыбами камней. Незаметно долина перешла в глубокое ущелье, и теперь довольно близко от нас нависали покрытые кое-где зеленью бурые скалы.

Чем выше и дальше мы забирались, тем натужнее гудел мотор нашего Яка. Воздух становился все более разреженным, тяга двигателя постепенно падала, и приходилось все время увеличивать режим его работы.

– Игорь! Через пять минут надо поворачивать назад.

– Ничего, успеем. Подойдем еще немного к Эльбрусу. Смотри, как он близко!

Действительно, контур двухглавого гиганта уже не маячил далеко впереди, а надвинулся на нас, и казалось, что до него рукой подать. Но впечатление было обманчивым, и мы понимали, что добираться до него еще долго.

Между тем скалы вокруг нас все сдвигались, и постепенно самолет оказался в узком каменном ущелье, стены которого уходили высоко наверх. Теперь, чтобы повернуть назад, нам следовало или подняться выше скалистых обрывов, обступивших нас с обоих сторон, или дождаться, когда кончится этот нескончаемый узкий коридор. Второе подходило больше: мы уже и так набрали не одну тысячу метров, двигатель работал почти на предельном режиме и к тому же начал перегреваться.

Игорю приходилось быть очень внимательным. В таких глубоких ущельях могут неожиданно встретиться сильные потоки воздуха, которые способны увлечь самолет вниз, на камни, или, наоборот, выбросить вверх.

Время для разворота на обратный курс уже миновало, но я больше не напоминала об этом. Было ясно, что мы просто не можем этого сделать, пока не найдем место, где самолет мог бы заложить вираж. Считая, что Егоров не первый раз путешествует по сим "контрабандным" тропам, я молча недоумевала, зачем он полез в это крайне неуютное ущелье. Злилась на себя за то, что поддалась соблазну полюбоваться горами, и теперь неизвестно, когда и чем все это закончится. Ведь откажи мотор, который давно уже работал на пределе, и ничего не осталось бы, как грохнуться на скалы. Приходилось лишь полагаться на знание Игорем этой каменной западни. Прошло еще несколько минут, а мы все летели к Эльбрусу, хода назад пока не было.

– Света, ты посматривай за двигателем. Как нагреется выше предела, скажи, сбросим обороты, – попросил Егоров.

Стало ясно, что лавирование между скал отнимает столько внимания, что на приборы у него уже не остается времени.

– Да мы уже и так за ограничения выскочили. Не вздумай только высоту набирать – движок запорем, – "обрадовала" я Игоря.

– Ладно, – неожиданно кротко согласился он.

Вскоре впереди показался просвет, и стало ясно,

что ущелье там заканчивается.

– Наконец-то! – мелькнуло в голове, но радоваться было рано.

Мы действительно выскочили из каменного коридора, но оказались в почти идеально круглой котловине, образованной вертикальными склонами гор. Это была гигантская чаша, в центре которой возвышалась большая конусообразная скала. Из ловушки для любителей авиационной экзотики выход виделся только один – все то же ущелье.

Чтобы не таранить стены, Игорю пришлось сразу заложить глубокий вираж вокруг центральной скалы. Картина при этом открылась и жутковатая, и захватывающая: в нескольких метрах от левого крыла мелькали острые кромки скалы, вокруг которой мы летели, другое крыло, поднятое вверх, почти касалось внешних стен.

Я ожидала, что Игорь, развернувшись, снова юркнет в ущелье, и мы отправимся домой. Но нет! Он кружил вокруг скалы, словно дразнил ее и меня нарочитой дерзостью, и, казалось, не собирался возвращаться назад. Мне же не хотелось напоминать ему об этом, чтобы не отвлекать от управления самолетом, не стать внешним импульсом одного его неверного движения, которое в этих условиях могло оказаться последним. Надо было дождаться, когда и ему надоедят эти гонки.

Я внимательно следила за все более тревожным состоянием мотора. И все-таки пришлось напомнить:

– Игорь, хорошо бы обороты сбросить, перегреваемся.

– Да-да, сейчас! – последовал ответ, но не действия, потому что любое изменение режима полета вносило легко прогнозируемые сложности в исполняемый цирковой номер.

– Придется возвращаться, – с сожалением добавил Егоров, – а красота-то какая!

С этими словами неделанного восхищения он юркнул в узкий коридор, по которому мы попали в тупик. Всю обратную дорогу по ущелью мы уже помалкивали. На аэродром самолет явно опаздывал, и я уже представляла себе, какой "дыней" это для нас обернется. Потом мелькнула мысль, что Игорь завез меня в конец ущелья не красотами природы любоваться, а попугать. Уж больно лихо, похоже, не впервые, крутился он там, видно, не раз уж так обкатывал новичков.

– Ну ладно, Игорь Николаевич, – подумалось мне, – движок мы с тобой, конечно, чуть не запороли, но ты хоть не скажешь, что я просилась домой. Не прошел у тебя номер, можешь следующего везти!

Удовлетворившись своими заключениями и тем, что мы уже выбрались из ущелья и летели над равниной, я было решила спросить, что делать с барографом, но меня опередил голос Егорова:

– Света, бери управление, я передохну пока.

Помолчав, он с иронией добавил:

– А ничего прогулочка, как раз для любителей острых ощущений!

– Ах, ты устал аттракционы без предупреждения устраивать, острые ощущения любишь! Ну давай, отдыхай! Сейчас тебе тоже нервы чем-нибудь пощекочем, – заговорило во мне чувство отмщения, хотя чем можно было встряхнуть его здесь, над чистым полем, когда уже рукой подать до аэродрома?

Взяв управление машиной на себя и трезво поразмыслив, я ничего подходящего не придумала. Но вот впереди по курсу показались два огромных стога сена, еле различимые на желтом скошенном поле. Конечно, их нельзя сравнить с горным ущельем, но все же – шанс! План сложился мгновенно.

Внимательно проверив, нет ли впереди каких-либо препятствий вроде телеграфных столбов или линий электропередачи, я снизилась до высоты бреющего полета. Теперь мы мчались в нескольких метрах от земли. Этим, конечно, никого не проймешь, но надвигавшиеся на нас копны сена хоть в какой-то мере компенсировали отсутствие скал. Все это до поры до времени безопасно, так как, чтобы благополучно перескочить препятствие, требовалось лишь небольшое незапоздалое движение ручкой управления самолета. Вот этого-то движения я и не спешила делать, ожидая, когда Игорю надоест следить за надвигавшимся сеном и гадать про себя, успеем ли его "перепрыгнуть". Но он сидел впереди, безмятежно привалясь к борту кабины и положив руки на верхний обрез приборной доски. Ничто не выдавало его беспокойства. А расстояние до стогов все сокращалось, вот-вот нужно было переводить машину в набор высоты.

– Ну, Игорь Николаевич, и выдержка у тебя! Ничем тебя не проймешь, – с сожалением подумала я.

Теперь мне приходилось быть очень собранной, следовало не упустить последний момент. Уже стали видны чуть ли не отдельные сухие травинки. В этих ситуациях глазомер работает очень четко, а время как бы замедляет свой бег, давая возможность оперировать уже долями секунды.

– Еще чуть-чуть и пора, – решила я, но в это время фигура впереди меня встрепенулась, Игорь рванул свою ручку управления, и самолет бодро взмыл вверх.

"Ага, допекло!" – радостно воскликнул внутренний голос. И тут же, разыгрывая задуманный сценарий, спросила:

– Ты что, Игорь, ведь рано вывели?

После этого можно было ожидать гневной отповеди, но Егоров неожиданно виновато произнес:

– Да так, знаешь, показалось что-то…

Когда мы вылезли из самолета, он "во всем" признался:

– Ты знаешь, я ведь расслабился маленько, вперед и не глядел. Потом как-будто меня что толкнуло – поднимаю голову, а на меня сено надвигается. Показалось, что слишком близко, – я и хватил ручку.

Вот это да! Мне казалось, что идет "тест" на его выдержку, а он почти спал! Надо было благодарить судьбу за то, что, очнувшись, Игорь среагировал на представшую перед глазами картину единственно правильным способом.

А Егоров, помолчав, спросил:

– А что это ты "брить" вздумала, вот уж не ожидал…

– Так ведь и от тебя тоже никто не ожидал, что вместо маршрута ты по горам шастаешь да к Эльбрусу летаешь, – тут же ехидно прищурилась я в ответ.

Игорь почесал затылок и, искоса взглянув на меня, открылся:

– Да я в это ущелье первый раз залетел. Кто же знал, что из него выхода нет. Это уж я так, для пущего "понту" сделал вид, что бывал там.

– Вот за это я и хотела угостить тебя сеном.

Посмотрев друг на друга, мы расхохотались.

– Ну и отчебучили мы с тобой номер! – весело заключил Егоров.

– Ладно уж, пойдем выговор от руководителя получать. На десять минут опоздали.

– Ничего, придумаем что-нибудь, где наша не пропадала!

Но, вопреки ожиданиям, никто не спросил нас о причине задержки. Очевидно, в суете никто не обратил на это внимания. Да и порядки в сборной тогда были еще довольно вольные. Лишь наша бдительная Валя Голдобина (Яйкова), видя, как мы, вспоминая этот полет, начинаем хитро улыбаться, тут же, похоже, все "вычислила":

– Что это у вас на маршруте произошло? Почему вы все смеетесь?

– Да что ты, Кузьмовна, ничего не случилось. Просто настроение такое, – уверяли мы Валентину.

– Небось отчебучили что-нибудь, – подвела она итог своим бесплодным расспросам, употребив одно из любимых словечек Игоря.

Он, действительно, мог наградить им пилота, вытворяющего в воздухе невесть что на глазах у зрителей. А в долгие часы ожидания летной погоды, когда команда бесцельно слонялась у самолетов, он мог подойти к кому-нибудь из нас со словами:

– Слушай, что бы такое отчебучить, а то народ что-то заскучал?

И пока мы соображали, что он хочет, Игорь вдруг подпрыгивал и делал великолепное сальто, благо давнее увлечение спортивной гимнастикой не прошло для него бесследно. После такого вступления он мог предложить:

– Давай колесико сделаем, народ повеселим! Это очень просто, сейчас научу.

Через несколько минут пара новоявленных акробатов, взяв друг друга за ноги, катилась колесом по аэродрому на потеху публике. Нет, Игорь не стремился быть в центре всеобщего внимания. По своей натуре он был скорее застенчивым человеком, но какой-то врожденный артистизм заставлял его делать то, от чего у окружающих улучшалось настроение. Наверное, именно поэтому он любил и умел участвовать в показательных выступлениях на авиационных праздниках. Ведь "показуха", как мы между собой называли такие полеты, имела в отличие от соревнований свою специфику. Здесь мало было одного умения чисто и правильно сделать в воздухе фигуры. На земле сидят не опытные судьи, педантично отмечающие любую оплошность летчика, а неискушенные в авиации зрители. И чтобы пилотаж захватил их по-настоящему, нужно умело учитывать эмоциональное, психологическое воздействие выполняемых фигур. Вот в этом-то Егоров был большой специалист. Он сочинял свои показательные комплексы с удивительным мастерством. В конце выступления мог перевернуть самолет на спину и пройти так над зрителем, на малой высоте, покачивая на прощание крыльями. А мог потом еще поставить машину "на нож", то есть крылом к земле, и в таком положении судорожно подергать крылом, как бы призывая всех посмеяться над собой.

Если бы у нас в то время существовала специальная пилотажная группа на спортивных самолетах для проведения регулярных показательных выступлений, Егоров, несомненно, был бы ее ведущим солистом. Наподобие групп "автородео", которые демонстрируют свое мастерство на стадионах наших городов, летчики с успехом могли бы радовать поклонников авиации захватывающими дух номерами, выполняемыми над любым маленьким аэродромом. Там бы нашлось место и музыке, под которую мечтал летать Игорь. К сожалению, лишь на нечастых авиационных праздниках в крупнейших наших городах зрители могут увидеть искусство авиаторов, да и то основной эмоциональный фон при этом создают парашютисты, придумывающие для этих выступлений специальные, остро зрелищные номера. Летчики же, как правило, выступают с групповым пилотажем, который и двадцать лет назад уже никого не удивлял. И лишь единичные выступления членов сборной команды оживляют эту картину.

Конечно, найдется немало "объективных" причин, препятствующих созданию "авиародео". Это – риск, небезопасность показательной акробатики, организационные сложности, отсутствие необходимой авиатехники и многое другое. Всегда ведь безопаснее летать по прямой, без всяких там выдумок – это сулит хорошую отчетность. Одно плохо при этом – люди узнают о достижениях наших летчиков лишь из газетных статей и из очень скупых телевизионных репортажей, которые не могут передать и сотой доли тех впечатлений, которые получает зритель, находящийся на летном поле аэродрома. Для того чтобы понять всю захватывающую зрелищность одного из самых сложных и красивых видов современного спорта – воздушной акробатики, необходим эффект присутствия. Тогда мастерство таких ярких летчиков, какими были Мартемьянов, Егоров, Овсянкин, осталось бы в памяти не менее ярким впечатлением, чем искусство Людмилы Пахомовой и Ирины Родниной. Увы, лишь жители тех немногих городов, где успел полетать на авиационных праздниках Игорь Егоров, могут похвастаться, что видели его артистичный пилотаж.

Впрочем, раз уж речь зашла об артистизме, то в наибольшей степени он проявлялся у этого одаренного человека в те моменты, когда он брал в руки гитару. Играть на ней Игорь выучился без посторонней помощи. Единственным подспорьем здесь был его прекрасный музыкальный слух.