Текст книги "Вчера и всегда"
Автор книги: Светлана Савицкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)
А про другую тренировку не могу сказать, чтобы очень хотелось ее повторить.
Думаю, не найдется ни одного космонавта, который любил бы находиться в обстановке, имитирующей условия после посадки в открытом море. Кажется, лучше несколько раз слетать на корабле в космос, чем один раз отболтаться в спускаемом аппарате на штормовых волнах. Однако необходимость таких многочасовых тренировок ясна, и потому приходится время от времени их повторять.
Между тем еще в апреле 1982 года на орбиту вывели новую станцию "Салют-7". В середине мая к ней стартовал экипаж основной экспедиции – Анатолий Березовой и Валентин Лебедев. Провожая их, мы с Ирой подарили ребятам две малюсенькие деревянные матрешки, чтобы космонавты не забывали, что скоро одна из нас пожалует к ним в гости. Те посмеялись, но сувениры забрали.
Толе с Валентином предстояла долгая семимесячная разлука с Землей. Они готовились к заданию с полной отдачей сил и, уезжая из Звездного городка на Байконур, выглядели уставшими, но шутили, что отдохнут в невесомости.
Вскоре мы с Ириной впервые отправились на космодром, чтобы познакомиться с организацией работ перед пуском корабля, увидеть обстановку, в которой придется жить перед полетом, а самое главное – посмотреть пуск ракеты-носителя, которая выведет на орбиту очередной "грузовик". Так обычно специалисты называют между собой корабль "Прогресс", снабжающий станцию всем необходимым. Показали нам и исторические места космодрома – домик, где провел ночь перед своим полетом Юрий Гагарин, старт, откуда ушел на орбиту его "Восток", и многое другое. Словом, за один день мы как бы пропитались духом Байконура, а к вечеру уже вернулись в Звездный городок. Теперь мы с Ирой лучше представляли себе условия, в которых предстояло работать перед стартом. Да и психологически посещение космодрома давало уверенность, что полет смешанного экипажа – дело решенное.
В июне состоялся полет советско-французского экипажа. Следующими на очереди были мы.
Вместе с «Эльбрусами»
В самом начале августа 1982 года два наших смешанных экипажа отправились на космодром, или, как мы привыкли между собой его называть, полигон – так звучало менее торжественно, настраивало на рабочий лад. Да и вообще слова «космос», «космический» не слишком-то в ходу и у тех, кто готовится к полету сам, и у тех, кто готовит нашу технику. Предпочтение отдается более техническому, сухому языку. Быть может, это идет от Сергея Павловича Королева, создававшего, как говорят те, кому выпало работать с ним, атмосферу будничного, каждодневного труда при подготовке к пуску очередного объекта.
Каждый экипаж, согласно давно заведенному порядку, летел на отдельном самолете. Приземлившись с интервалом в несколько минут, мы отправились в гостиницу.
Лето достигло своего высшего накала, и температура доходила порой до 45 °C. Спасение от жары все искали в помещении, благо в каждом номере работал кондиционер. Казалось бы, чего проще, включай – и наслаждайся прохладой. Но нет! Позволить себе это без опаски могли все, кроме экипажей, – ведь под холодными струями кондиционера вполне могло и продуть, а насморк, как и любой другой недуг, "экспортировать" на орбиту нельзя.
Вплоть до дня старта мы находились под неусыпным оком врачей, поэтому даже открытой форточкой пользовались с оглядкой на медицину. Впрочем, это были те самые мелочи, к которым привыкаешь и делаешь их уже между прочим. А тем временем шла обычная для предстартового периода работа – мы проводили тренировки в нашем корабле ''Союз Т-5", примеряли скафандры, уточняли детали предстоящих экспериментов, еще раз отрабатывали режимы стыковки, чему уделялось особое внимание.
Одно время считали, что основной упор для проведения стыковки следует делать на работу автоматики – она-де "умная", работает быстрее и точнее, чем на то способен человек, и потому не подведет.
Однажды при мне один будущий космонавт на вопрос преподавателя: "Расскажите, как проходит процесс стыковки", ответил: "Процесс идет автоматически", давая тем самым понять, что лучше не вникать в подробности, техника вывезет. Может быть, правомерна и такая точка зрения, когда речь идет о раз и навсегда отработанном деле. Но каждый полет на орбиту – это всегда испытание техники, нет двух кораблей, похожих друг на друга как близнецы. Все время что-то изменяется, совершенствуется, а потом и испытывается в реальном полете: то система управления, то алгоритмы сближения и стыковки, то что-то еще. Каждый полет поэтому становится испытательным, что-то делается впервые, и, естественно, вероятность отказов, нештатных ситуаций всегда есть. И доверяя автоматике, экипаж всегда ее проверяет, пребывая в готовности немедленно включиться в работу, особенно на таком важном режиме, как стыковка. Здесь, конечно же, основная тяжесть падает на командира экипажа, который при необходимости берет на себя управление кораблем.
Вот и наш командир Леонид Иванович Попов до самого последнего дня перед стартом находил время, чтобы лишний раз поработать на тренажере ручками управления, "состыковаться" со станцией, хотя, казалось бы, с его опытом и виртуозно отточенной техникой стыковки совсем не грех было немного отдохнуть перед полетом. Но помня, что только что отработавшему на орбите перед нами советско-французскому экипажу удалось встретиться со станцией, лишь перейдя на ручное управление кораблем, Попов постоянно шлифовал свою рабочую форму на случай какой-либо необычной ситуации. Кстати, в последние годы все чаще ручной режим используется в штатных, заранее планируемых стыковках, что существенно расширило возможности кораблей "Союз-Т" и "Союз-ТМ".
Возвращаясь к предстоящему нам полету, скажу, что все шло давно заведенным порядком. Перед стартом состоялось заседание Государственной комиссии, на котором наш экипаж окончательно утвердили в качестве основного, прошла встреча с журналистами. Среди этих официальных мероприятий важно не расслабиться, не потерять тот рабочий настрой, с которым мы прилетели на Байконур. Наше психологическое состояние в те дни во многом ассоциируется теперь с тем, в котором находишься, участвуя в ответственных международных соревнованиях, когда ни после включения тебя в команду, ни после того как уже прибыл на состязания и выступаешь на них, нельзя размагничиваться, успокаиваться. Ведь цель – не поездка куда-то, не участие, а успешная работа, победа под родным флагом.
В день старта, 19 августа 1982 года, нам разрешили подольше поспать – пуск назначили на поздний вечер, а значит, отдохнуть мы могли лишь на орбите, через несколько часов после выведения, уже глубокой ночью. Днем мы отправились в МИК – монтажно-испытательный корпус, где проглотили легкий обед, а затем облачились в скафандры. Перед специальной комнатой для их последней проверки наши пути с дублерами расходились. На старт им предстояло ехать тоже, но в другом автобусе и без скафандров.
Настроение у нас с Леней и Сашей было хорошее, впереди предстояла интересная работа, и с каждым часом все меньше становилась вероятность того, что что-либо помешает нам к ней приступить.
Одев скафандры, мы какое-то время еще пробыли в прохладной комнате с прозрачной стеной. За ней сидели те, кто готовил нас к полету, кто создавал космическую технику и отвечал за ее надежную работу. Все деловые разговоры закончились, и теперь шел лишь обмен шутками по селекторной связи.
В назначенное время мы поднялись, прихватили с собой чемоданчики с переносной системой жизнеобеспечения и отправились к выходу из корпуса.
На площадке перед МИКом нас ждали члены Государственной комиссии. Остановились. Командир, Леонид Иванович Попов, четко, по-военному доложил о готовности экипажа к полету. Председатель комиссии пожелал нам доброго пути. Одним словом, все шло обычно, как все привыкли видеть в предпусковых репортажах. Чувствовалось, однако, что наш смешанный экипаж вызывает у провожающих несколько повышенный интерес. Мы двинулись к поджидавшему нас автобусу, на ходу прощаясь еще раз с членами Государственной комиссии. И мне показалось, что на лице одного из них мелькнуло выражение, похожее на то, что было у Александра Васильевича Федотова перед моим самостоятельным вылетом на Е-133, когда, уверенный в успехе, самолично поставивший подпись под документом о моей полной готовности, он в последний момент вдруг сказал не "Давай!", а "Попробуй…"
Вскоре мы подъехали к месту старта. Последние прощания, фотографии на память, и вот, поднявшись на лифте, мы уже в корабле. Закрыт люк. Теперь мы будем втроем вплоть до стыковки со станцией, где нас ждут Анатолий Березовой и Валентин Лебедев. Неразлучный до сих пор с нами инструктор Валера Скальский сидит теперь на связи с нашим экипажем, невозмутимо, как на тренажере, подает команды и запросы. Наша задача – четко делать то, чему мы научились, не позволяя предполетным эмоциям сбить себя с привычного режима работы.
Прошло несколько часов, отведенных для различных предстартовых операций. Мы проверили, как работают различные системы корабля, освоились в его кабине. За несколько минут перед пуском почувствовали, что ракета-носитель начала жить своей, независимой от нас жизнью. Отошла кабель-мачта, прошли привычные команды: "Предварительная", "Промежуточная", и каждый раз это отзывалось то гулом металлических конструкций, то легкой волной вибрации, то глухим ударом.
После команды "Подъем" носитель заворчал, дрогнул, и стало ясно, что ракета, толкаемая всей мощью своих двигателей, отошла от стартового стола вверх. – Началось выведение на орбиту, и шло оно точно по тому же графику, что мы испытывали при тренировках на центрифуге. Иногда об этих минутах пишут, что колоссальные перегрузки вдавливают космонавтов в кресла и т. п. Нет, перегрузки вовсе не колоссальные, а такие, что здоровый, физически подготовленный человек переносит без чрезмерного напряжения. Так что, если все идет штатно, без каких-либо неожиданностей, они далеко не самое тяжелое в полете.
Отработали двигатели первой, второй ступени, заканчивалась работа третьей. Наконец раздался сильный толчок – это корабль отделился от носителя. По идее, должна была наступить невесомость, но никаких непривычных ощущений не возникло. Лишь подняв перед собой привязанный к бортжурналу карандаш и разжав пальцы, я поняла, что невесомость есть – карандаш не падал, а плавал передо мной в кабине. Это чем-то напоминало первое преодоление на самолете скорости звука, когда об этом поведала лишь бесстрастная стрелка прибора.
И опять началась привычная по тренировкам работа. Лишь одно добавилось в череду событий – голос Генерального конструктора поздравил нас с выведением на орбиту, пожелал успешной работы и благополучного возвращения на родную Землю. Пошли часы, наполненные различными операциями, проверками. Все это время мы сидели в креслах. Потом перешли в бытовой отсек корабля и, помогая друг другу, начали переодеваться. Вот тут-то невесомость уже проявилась.
Чтобы скинуть с себя плотное облачение скафандра, надо зацепиться за специальные приспособления, приобрести хотя бы одну точку опоры. Все это не раз проигрывалось на Земле, в летающей лаборатории, потому и особых затруднений не вызывало, но наш заботливый командир, как человек опытный, все это уже прошедший на практике, старался помочь нам с Сашей Серебровым быстрее обжиться в невесомости. Он все время пытался то перчатку от скафандра подержать, чтобы она не уплыла куда-нибудь втихомолку, то закрепить снятый скафандр. Благодаря его стараниям мы вскоре уже сидели, а точнее – висели в кабине в новеньких полетных костюмах: Леня и Саша в золотисто-коричневых, а я в голубом. Начали ужинать, и тут опять Леня, как сторожил, задавал тон нашему "застолью".
Прошло уже несколько часов невесомости, и она уже могла начать преподносить нам свои сюрпризы. Шел процесс адаптации, привыкания организма к новым, непривычным условиям. Не секрет, что не у всех он проходит одинаково. У кого-то появляется ощущение усталости, у кого-то начинает побаливать голова, у кого-то возникают другие явления дискомфорта, бывает и заметное снижение работоспособности. Зависит это и от уровня профессиональной, психологической готовности к новым условиям, и от индивидуальных особенностей организма. Ученые, похоже, до сих пор не пришли к единому мнению на сей счет. Но в любом случае перестройка организма происходит, а уж насколько "болезненно" она идет, это показывает лишь практика. Потому-то я и старалась прислушиваться к себе, выискивала возможные симптомы так называемой болезни движения.
К счастью, никаких неприятных ощущений невесомость мне не доставляла, хотя и чувствовалось, что какое-то приспособление к ней идет. Правда, хотелось спать, но это и неудивительно, когда уже далеко за полночь, а перед этим прошел нелегкий, насыщенный операциями начальный участок выведения на орбиту.
На ночлег мужчины расположились в бытовом отсеке корабля, а я устроилась в кабине спускаемого аппарата, повиснув поперек наших трех кресел; голова в стенку, ноги – в дальний от меня ложемент Саши Сереброва. Чтобы не уплыть во сне в другой отсек, прихватила себя у пояса привязным ремнем. Заснула быстро. Проснулась от сигнала "побудки" и сначала подумала, что прошло всего минут десять. Но нет, часы показывали, что пора готовиться к сближению и стыковке. Потом с удивлением обнаружила, что за несколько часов сна усталость как рукой сняло. Последующие дни подтвердили это впечатление: спалось в невесомости хорошо, за меньшее, чем на Земле, время удавалось полностью восстановить свои силы.
В ходе сближения и стыковки нашего корабля со станцией автоматика сработала безукоризненно.
"Эльбрусы" – Березовой и Лебедев – с нетерпением ждали открытия переходных люков. Они уже больше трех месяцев работали на орбите, поэтому каждый прилетевший был для них желанным гостем с Земли. К тому же мы везли им письма, видеопленки от родных и друзей, подарки. "Эльбрусы" тоже приготовились к нашей встрече.
Как только мы открыли люк, ребята начали телерепортаж. Как раз в это время у них зацвел арабидопсис, и Валентин перед камерой галантно преподнес мне прозрачную коробочку с этими скромными, но такими дорогими всем цветами. Были радостные объятия, поцелуи, словом, так, как и всегда при встрече давно не видевшихся друзей.
Внешне ребята выглядели даже свежее, чем при отъезде из Москвы на Байконур, словно они неплохо отдохнули после изнурительной подготовки к полету. Но взгляд замечал и признаки того, что Толя с Валентином уже долго пробыли в невесомости. Они явно похудели, что почему-то было особенно заметно по шее и затылку. Создавалось впечатление какой-то незащищенности. Лица у них были матовые, без румянца. Мы же успели летом подзагореть, и Валентин это сразу отметил:
– Толь, ты посмотри на них, – весело воскликнул он. – Явились, как из санатория! Вот как надо в полет отправляться! Не то что мы с тобой, – и Валентин кивнул на висевшую на стене фотографию, сделанную на Земле перед стартом.
Там они действительно выглядели подуставшими, что и неудивительно после длинного марафона подготовки. Впрочем, это не мешало ребятам работать в полную силу и, как хозяевам станции, радушно принимать гостей.
Поздно засиделись мы в тот, первый вечер за торжественным ужином, рассказывая хозяевам о делах дома, на работе, о различных событиях на Земле. Потом я отправилась спать, а ребята все говорили и говорили…
На следующий день началось то, что на сухом языке технической документации называется коротко: "Совместная деятельность". Нам предстояло выполнить множество различных экспериментов и исследований. И здесь неоценимую помощь оказали "Эльбрусы". Ведь для любого эксперимента необходимо прежде всего выбрать место, смонтировать и установить оборудование, подсоединить различные кабели к розеткам питания, и пока мы только собирались это сделать. Толя и Валентин быстро, мимоходом, подсказывали, как и что удобнее и быстрее выполнить. Они уже успели поработать на тех же самых приборах и теперь делились своим опытом с нами.
Но биотехнологический эксперимент "Таврия" оказался новинкой и для них. Ребята уже улетели на станцию, когда мы с Леонидом Поповым и Александром Серебровым впервые увидели установку, на которой предстояло получить особо чистые вещества в условиях невесомости. Тогда мы еще не предполагали, что эта работа займет прочное место в ряду технологических экспериментов на борту "Салюта". Но чем глубже проникали в ее суть, тем яснее понимали, какие перспективы для медицины, фармакологии, биотехники она открывает, и тем больший интерес вызывала работа с ней. Саша Серебров дотошно расспрашивал создателей установки обо всех ее конструктивных особенностях, а те с удовольствием давали ему пояснения.
В полете мы провели первую отечественную серию биотехнологических процессов, постоянно ощущая при этом пристальное внимание постановщиков эксперимента на Земле. Ученые Крымского медицинского института, МВТУ им. Н.Э. Баумана, ряда других организаций в любое время дня и ночи были готовы дать нам свой квалифицированный совет, интересовались мельчайшими подробностями прохождения электрофареза. Легко представить себе нашу радость, когда стало ясно, что "Таврия" оправдала возлагавшиеся на нее надежды – в невесомости удалось разделить вещества, которые до этого на Земле не делились ни одним из применяемых для таких целей способов. Каждый раз, приступая к работе с "Таврией", мы с Леней и Сашей шутили: "Ни дня без открытия!" – рассчитывая, что очередное вещество успешно пройдет процесс разделения в невесомости, и очень радовались, когда так и происходило. Например, альбумин был впервые разделен в космосе на четыре-пять отдельных фракций.
Березовой и Лебедев с интересом присматривались к тому, как мы "колдуем" с установкой, и потом, после нашего отлета, продолжили эту работу.
Много времени занял у нас и эксперимент "Пирамиг". При помощи специальной аппаратуры мы фотографировали различные участки звездного неба, верхние слои атмосферы. С "Пирамигом" у нас связаны и веселые минуты. На аппаратуре работали мы с Серебровым, а Березовой и Лебедев ориентировали станцию в нужном направлении. Начали мы делать первую серию снимков, но в спешке не включили один из тумблеров – пришлось на следующем витке повторять. И опять брак – не сняли крышку с объектива. Пришлось снова идти на покаяние к "Эльбрусам" и ЦУПу[6]6
ЦУП – Центр управления полетом.
[Закрыть] благо у нас оставалась не только пленка, но и резервные витки для съемки нужного созвездия. Конечно, на душе кошки скребли из-за того, что два раза оплошали. Видимо, сказалось то, что съемку приходилось проводить в полной темноте, лишь узкий луч фонарика изредка мог высветить нам пульт прибора – вот и ошиблись. ЦУП нас милостиво простил и разрешил за счет свободного времени повторить работу. Правда, Валентин Лебедев, посмотрев на нас с Сашей с сомнением, заявил:
– Вот что, братцы, вместе отработаем, а то опять вхолостую виток пройдет!
На том и порешили, ведь Валентин уже набил руку на этом эксперименте. В следующую же наступившую "тень", когда комплекс ушел в ночную часть орбиты, мы с Лебедевым благополучно отсняли все необходимые объекты и даже перевыполнили план. Валентин успокоился, перестал смотреть на нас как на несмышленышей, и мы опять стали готовиться к съемке, но уже с другого иллюминатора. Здесь перед работой требовалось открывать со специального пульта большую крышку, защищавшую иллюминатор от повреждений. На сей раз, наученные горьким опытом, мы с Сашей досконально выполнили все операции и, довольные, выключили прибор. Валентин, закончив ориентацию, вот-вот должен был повернуться к нам и, конечно же, спросить, как дела. В это время Серебров незаметно толкнул меня локтем, хитро кивнул на Лебедева и шепотом предложил:
– Давай Валентина разыграем. Скажем, что крышку иллюминатора забыли открыть. Представляешь, что будет?
Посмеяться мы все любили.
– Давай, – подмигнула я в ответ, и мы выжидающе уставились на Лебедева, который уже подплывал к нам.
– Ну как? Нормально? – скорее для проформы спросил он, никак не ожидая, что мы еще раз выкинем какой-нибудь фортель.
С траурными физиономиями мы посмотрели ему в глаза и "покаялись":
– Валь, мы крышку иллюминатора забыли открыть…
– Как это забыли?! – ошарашенно воскликнул он, недоверчиво оглядев обоих.
– Ну убей нас! Забыли команду выдать…
– Это что же? Опять вся съемка коту под хвост? – наши уныло висящие над "Пирамигом" фигуры заставили Лебедева поверить. – Ну, знаете! – он аж задохнулся от возмущения. Потом пригрозил: – Скоро сеанс связи – доложу, пусть с вами ЦУП разбирается!
До сеанса было минут десять, и, дав Валентину по-возмущаться, мы сознались в розыгрыше.
– Нет, вы правда обманули меня? Не шутите? – Лебедев теперь никак не мог поверить, что мы все сделали правильно. Потом посмеялся вместе со всеми над шуткой.
Зная его характер, я принялась ждать ответного розыгрыша, но в тот день его не последовало. Кажется, на следующие сутки полета, когда все мы находились в рабочем отсеке станции и только что закончился очередной динамический режим, Толя с Валей занялись своими текущими делами. На них, как на хозяевах станции, лежала основная работа по ее техническому обслуживанию и управлению. Мы же, как экспедиция посещения, должны были лишь при необходимости помогать им. Поэтому и работу систем станции изучали с этой точки зрения.
И вот, проплывая над головой Лебедева, склонившегося у пульта управления, я мельком бросила взгляд на ровные ряды командных клавиш и табло. Что-то привлекло мое внимание. Остановилась, пригляделась – на одном из информационных устройств высвечивалось: "Авария". Не помня наизусть, да это и не входило в мои обязанности, все варианты, когда могла появиться подобная надпись, я все же решила не проходить мимо, ведь Валентин мог ее просто и не заметить. Не поднимая лишнего шума, подплыла к Лебедеву и потихоньку сказала:
– Валь, у тебя "Авария" горит, – рассчитывая по его реакции определить, действительно ли это отказ одной из систем или "проходной" режим на табло.
Лебедев метнул быстрый взгляд на пульт, потом на меня. Что-то в выражении его лица подсказывало, что ничего не случилось, что он видел эту информацию раньше и ничего тревожного для нас она не таит. Я уже хотела отплыть от него, как вдруг он, с некоторым запозданием, картинно схватился за голову и запричитал:
– Все! Станция осталась без управления! Что я доложу на Землю? Был бы пистолет – застрелился. Что же делать?! Ой-ой-ой!
Сначала я не слишком поверила – то ли оттого, что он чуть-чуть переигрывал, то ли потому, что я все ждала "мести" за наш с Сашей розыгрыш. Однако Валентин продолжал, плавая от стенки к стенке, убиваться:
– Что я наделал? Станция погибла! Мы остались без управления!
Привлеченные его криками, подплыли остальные ребята. Я следила за выражениями лиц Толи и Лени, рассчитывая, что они, зная станцию как свои пять пальцев, сейчас скажут: "Все нормально". Но нет, оба с озадаченным видом смотрели на табло, на Валентина, опять на табло и, похоже, встревожились, начали проговаривать между собой какие-то варианты. И я поверила, что это действительно отказ. Ну ладно, Лебедев мог разыграть, но эти-то двое тоже считают, что с управлением не все в порядке. Подобравшись к охающему Валентину, я принялась его уговаривать:
– Валь, да не переживай ты так. Разберутся, может, не все еще так плохо.
– А что я на Землю доложу! Скоро сеанс связи! – продолжал восклицать тот.
Свои советы начали давать и Леня с Толей. Так мы и мотались несколько минут по отсеку – впереди хватающийся за голову Лебедев, а за ним все остальные. Потом, насладившись, очевидно, сценкой, Валентин внезапно повернулся к нам и торжествующе сказал:
– Что же вы, братцы! Технику не знаете? Как я вас разыграл, а? Это вам не крышка иллюминатора! Ведь эта надпись штатно должна выскакивать в данном случае. Учите как следует материальную часть!
Да, уж разыграл, так разыграл! Все поверили и теперь смеялись от души, хотя и чувствовали себя неловко за пробел в знаниях.
Впрочем, подобных минут нам выпало не так уж много. Каждый день от подъема до отбоя плотно наполняли различные исследования, эксперименты. Их надо было не просто сделать, а сделать качественно, четко. Так что частенько крутились как белки в колесе, работали в дефиците времени и тут, конечно, без помощи "Эльбрусов" – Березового и Лебедева нам пришлось бы трудно. Они уже обжились на станции, знали каждый ее уголок, все особенности работы аппаратуры и систем, а потому чувствовали себя там как рыбы в воде.
Впятером мы отработали на борту орбитального комплекса почти семь дней, успев за это время провести много медицинских, биотехнологических, астрофизических и других экспериментов. Лишь вечером затихала круговерть текущих дел и все садились за поздний ужин, за которым нас уже не поджимало время проведения очередных работ и можно было дать волю долгим разговорам, воспоминаниям об общих друзьях, событиях на Земле. Но часов в десять мне уже страшно хотелось спать. Я забиралась в свой спальный мешок и под тихий говор ребят засыпала.
Наконец настал последний вечер перед нашим возвращением на Землю. Мы собирали свои вещи, упаковывали материалы, полученные в результате экспериментов. Леня Попов взял на себя роль такелажника. Он перемещал весь наш багаж в кабину спускаемого аппарата корабля "Эльбрусов", на котором мы возвращались домой. Свой же мы оставляли им еще на несколько месяцев полета. Толя с Валей заканчивали письма родным и знакомым, в разговорах сквозила легкая грусть скорой разлуки. Толя показал мне фотографии своей семьи, закрепленные возле его спального мешка. Потом, незаметно перейдя на авиацию, начал почему-то вспоминать, как у него на МиГ-21 отказал двигатель и как удалось его запустить. В конце концов все улеглись спать.
Жесткий утренний график не позволял терять ни минуты. Провели заключительный телерепортаж, простились с Толей и Валей, ушли в свой корабль, закрыли переходные люки.
С теплым чувством думалось об "Эльбрусах". Спокойная, рассудительная основательность в работе Толи Березового создавала нам на станции атмосферу уверенности и надежности. Понравился и стиль работы Валентина Лебедева, ничего не упускавшего из своего поля зрения, действовавшего инициативно и самостоятельно. Чувствовалось, что он держит "руку на пульсе" нашего орбитального комплекса, в любую минуту готов к неожиданностям, может экспериментировать без конца. Своей хваткой, умелым подходом к работе с техникой он чем-то напоминал моего авиационного наставника Александра Васильевича Федотова, хотя по характеру они были совершенно разные люди. На станции мы работали с "Эльбрусами" одним уверенным экипажем, и теперь с грустью и некоторой неловкостью оставляли их на орбите. Мы понимали, как нелегко дались ребятам прошедшие месяцы полета, знали, что и впереди у них тоже немало работы. Наша же миссия закончилась быстро, мы возвращались.
Конечно, радость встречи с родными, друзьями, с запахом трав и ощущением незыблемой опоры под ногами – все это не может сравниться ни с чем. Но, глядя из иллюминатора на Землю, на темное звездное небо, думалось: неужели же больше никогда этого не увижу, не испытаю приятного чувства невесомости, когда можешь парить в безопорном пространстве, где можешь позволить себе спать на стене, танцевать на потолке, кувыркаться и плавать в свое удовольствие по станции.
Когда потом меня спрашивали, с чем можно сравнить невесомость, ответ обычно бывал таким: "В море или бассейне наберите побольше воздуха в легкие и окунитесь с головой в воду. Закройте глаза, расслабьте руки и ноги – вот вам почти невесомость". Может, это и не совсем похоже, но после полета, желая хоть в какой-то степени напомнить себе о нем не мысленно, а физически, я поступала именно таким образом. И мне казалось, что я вновь на станции, вновь свободно плаваю в ее отсеках, наслаждаюсь безопорным парением. Впрочем, все это происходило уже позднее, на Земле, а тогда мы сидели в спускаемом аппарате корабля, снова упакованные в скафандры, ожидая самого ответственного и, как оказалось, самого эмоционального участка полета.
Когда включился и отработал положенное время двигатель, стало ясно, что посадка произойдет в расчетном районе. Наш корабль, сойдя с околоземной орбиты, устремился к Земле. Вскоре произошло разделение отсеков, и капсула нашего спускаемого аппарата окунулась в верхние слои атмосферы. Почувствовалась легкая перегрузка. Тихо срабатывали двигатели системы управления спуском, автоматика вела нас в расчетную точку. Впрочем, наш командир, Леня Попов, был готов в любой момент взять управление на себя и поправить при необходимости автоматику.
Все сильнее давили перегрузки, которые после отдыха мышц в невесомости ощущались нами в полной мере.
Прошло еще несколько минут. Теперь мы ждали раскрытия парашюта. Это, пожалуй, именно то событие, после которого экипаж позволяет себе вздохнуть свободнее, – главное дело сделано, и под огромным куполом парашюта сила притяжения медленно, но верно тянет тебя домой, к Земле. Правда, как и в авиации, считать оконченным полет можно лишь тогда, когда ты уже вылез из кабины и отошел от нее на приличное расстояние. И все же нет, думаю, такого события, которого любой человек, возвращающийся на Землю, ждал бы с большим нетерпением и напряжением, чем рывок при раскрытии парашюта и затем мерное покачивание на его стропах. Лишь пройдя через спуск и посадку, можно считать себя космонавтом.
Приземлялись мы поздно вечером. Еще сверху, глядя в иллюминатор, заметили, что под нами движутся огоньки – это спешили к месту посадки десятки автомашин. В конце августа поля в Казахстане, где обычно приземляются наши корабли, уже убраны, и ничто не мешает со всех сторон, не выбирая дорог, съезжаться встречающим.
Когда открылся люк и мы выбрались из спускаемого аппарата, вокруг собралось уже очень много людей. Мы посидели немного в специально доставляемых к кораблю легких переносных креслах, утерли пот, дали первое после посадки интервью, и надо было двигаться в медицинскую палатку, которую обычно разбивают в нескольких десятках метров от спускаемого аппарата. Встали, под предводительством одного из врачей пошли и… заблудились в густой толпе. Кругом улыбались, протягивали руки и цветы люди. Мы шли и никак не могли дойти до места. Леня Попов остановил нашего предводителя: "Где же палатка?" Но тот, беспомощно озираясь кругом, лишь развел руками.
Мы оглянулись назад, рассчитывая, что Саша Серебров, как самый высокий из нас, увидит палатку и проведет нас к ней. Но и Саша пропал. Получалось, что мы с Леней не только сами заблудились, но еще и бортинженера потеряли. Мы шли в скафандрах, взмокшие после посадки. Степь дышала на нас своим вечерним душным теплом. Отшагали мы по ней уже не одну сотню метров сразу после невесомости. Пот лил с нас градом, но спасительная палатка как сквозь землю провалилась. Встречающие, окружившие нас плотным кольцом, тоже ничем не могли помочь. Мы увидели пустой старенький автобус и залезли в него, присели. Наш сопровождающий попросил кого-то залезть на стоящий рядом комбайн, который тоже прикатил на встречу. Вот оттуда, сверху, только и обнаружилось наше прибежище. Вскоре там появился и Саша Серебров, который отстал и тоже застрял по дороге. Лишь теперь мы смогли скинуть свои доспехи, передохнуть, а заодно и посмеяться над первым после полета земным приключением. Мы чувствовали себя счастливыми, и весь полет представлялся нам теперь как одно прекрасное мгновение.
