Текст книги "Вчера и всегда"

Автор книги: Светлана Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)

Выбор

1961 год начался как обычно. Мы с друзьями все так же ездили на каток в парк имени Горького. Большинство дорожек парка заливалось льдом, и мы любили кататься вдоль набережной Москвы-реки. Вечерняя иллюминация то удлиняла, то укорачивала скользящие под музыку тени. Было весело и немного жутко – ходили разговоры, что самые отпетые хулиганы города носятся по набережной на своих беговых «ножах», устраивают потасовки. Об этом не раз предупреждали опекавшие нас мальчишки, но все обходилось без острых приключений.

Были среди нас и свои конькобежные лидеры. Таня Сеницкая даже сагитировала нас, трех или четырех девчонок, записаться в спортивную секцию. Я походила туда несколько раз, но увидев, что занимаются там имитацией бега без коньков, а льдом и не пахнет, бросила. Терпения мне явно не хватало. По той же причине через два занятия сбежала и из теннисной секции – слишком скучным показалось стучать мячиком об стенку, но не видеть перед собой соперника.

Мы росли, но по-прежнему любили собираться в своем большом подъезде или во дворе, все так же проводили вместе свободное время. Но у каждого из нас уже появлялись свои склонности и интересы, которые, если и не обернулись потом профессией, определили пристрастия на всю жизнь. Некоторые из моих подруг хотели выучить несколько иностранных языков, побывать в разных странах. Особый интерес вызывали у них Куба, Мексика, страны Латинской Америки, о которых в то время много писали в прессе, рассказывали по телевидению. Испанский язык казался им прекрасным и загадочным. Другие мечтали стать актрисами, занимались в драматических кружках и с успехом выступали на школьных вечерах. Некоторые из них потом действительно связали свою жизнь с искусством.

У меня в то время наступил период запойного чтения, благо в доме было много книг. Вернувшись из школы домой и наскоро перекусив, я тут же забиралась в огромное кожаное кресло и до самого возвращения родителей с работы, пока никто не мешал, читала подряд все имеющиеся на полках собрания сочинений. Тут были Тургенев и Золя, Джек Лондон и Лев Толстой, Лермонтов и Бальзак, Драйзер и Куприн, Мопассан и Чехов, Дюма и Жорж Санд… Только за Диккенса я не рискнула взяться – слишком длинным показался ряд из более чем двадцати зеленых книжек на полке. Конечно, чтение это было своеобразным. Страницы с длинными философскими рассуждениями и подробными описаниями природы мной безжалостно пропускались. Хотелось действия, узнать, что же герои будут делать дальше, чем все закончится. Даже толстая книжка прочитывалась за день-полтора. Через две-три недели такого чтения наступало перенасыщение, голова уже не воспринимала новых сюжетов, начинали уставать глаза. На некоторое время книги забрасывались. Но вскоре все повторялось сначала. Конечно, позднее, повзрослев, я перечитывала многие из этих книг более внимательно и не единожды, делая каждый раз все новые и новые открытия на страницах, пропущенных в детстве. И сегодня чтение доставляет мне не меньшее удовольствие, чем двадцать с лишним лет назад.

В общем мои интересы имели тогда в основном гуманитарно-спортивный характер и уж никак не технический. У ребят было, конечно, по-другому. Занимали их, мне кажется, больше всего автомобили и мотоциклы. В это время мы уже привыкли к тому, что в небе над нашей головой летают спутники. Знаменитые собаки Лайка, Белка, Стрелка уже выполнили свои полеты. Как это обычно бывает у детей, мы принимали эти достижения как должное, как будто всю нашу еще короткую тогда жизнь так и было. А ведь после первого спутника прошло тогда всего три с небольшим года.

День 12 апреля не предвещал ничего необычного. Так же, как и всегда, мы отправились в школу. Занятия шли своим чередом. Не могу точно сказать, откуда мы узнали о первом полете человека в космос. Скорее всего, кто-то из учителей, услышав радио, принес нам эту весть. Знаю только, что домой из школы я вернулась с именем Юрия Гагарина и названием корабля "Восток" на устах. В тот день над Садовым кольцом, около которого стояла наша школа, летали вертолеты, с которых сбрасывали пачки светло-зеленых листовок. Кто-то из ребят принес несколько штук. На небольшом листочке бумаги было сообщение о первом полете и фотография первого космонавта. Помню, меня удивило и даже несколько разочаровало тогда, что майор Юрий Гагарин был изображен в простом летном шлеме и куртке, а не в специальных космических доспехах и даже не в военной форме. Вместо ожидаемого дюжего молодца с квадратным волевым подбородком и орлиным взором, как в фильмах тех лет о летчиках, на нас глядел простой, симпатичный парень, встретив которого на улице можно было и не узнать среди других людей.

Но ликование по поводу полета все более нарастало. На следующий день только и разговоров было, что об этом событии. А14 апреля, в день приезда Гагарина в Москву, к нашему ликованию добавилось волнение. Приближался час прибытия космонавта, а мы все еще не решили, как нам его увидеть. Особенно бурлили старшеклассники. И вот, очевидно, у них было принято решение. По всем этажам пронесся клич:

– Идем встречать!

Все начали судорожно собирать портфели.

Мне же как назло выпало дежурить по классу и, помимо других обязанностей, следовало отнести в учительскую принесенный перед уроками классный журнал. Делали это мы всегда охотно, так как можно было открыть журнал и подсмотреть, возле каких фамилий стоят точки – так некоторые учителя заранее намечали, кого им следует спросить. Но было не до этого.

Когда я отправилась наверх в учительскую, навстречу мне по лестнице уже скатывались сорвавшиеся с уроков старшеклассники, и мне стоило большого труда двигаться против этой лавины. Избавившись от так не ко времени подвернувшегося журнала, побежала вниз, к выходу. Толпа неслась весело, с азартом. Мало кто понимал, куда же надо идти и что делать дальше, но мы, движимые своеобразным стадным чувством, об этом не думали. Внизу образовалась толчея, так как там была перегородка, а в ней довольно узкая для такого случая дверь. Некоторые учителя безуспешно пытались остановить нас на лестнице. Вид у них был совершенно растерянный. Большая часть ученического потока уже вырвалась на улицу, оставшиеся катились по лестнице, подпираемые сверху. Еще несколько минут, и вся школа была бы пуста. Внезапно дружный топот наших ног прорезал грозно-отчаянный крик:

– Не пу-щу!

Завуч школы, раскинув руки, как это, наверное, делают смельчаки на пути понесших лошадей, бросилась наперерез нашей толпе, встала в двери, перегородив проход своей маленькой фигуркой. Чуть не сметаемая ребячьим потоком, она еще отчаяннее и грознее кричала:

– Не пущу! Не позволю срывать уроки!

Толпа отшатнулась, подпираемая сверху, снова подалась вперед, но все же остановилась. Некоторые из мальчишек, решив, что здесь теперь не убежать, шмыгнули в классы второго этажа и попытались выскочить в окна. Кое-кому это удалось. Остальные стояли на лестнице, не зная, что делать дальше. Так продолжалось минут тридцать, после чего учительские кордоны сняли, так как уроки во всей школе все равно были сорваны. Тем не менее нас сурово предупредили, что тот, кто уйдет, – будет исключен из школы. Однако, резонно решив, что всех все равно не исключат, мы двинулись на улицу. Правда, первый порыв уже прошел, да и те, кто убежал раньше, маялись, не зная толком, куда же надо идти, чтобы увидеть космонавта. И мы стали обсуждать, чем кончится наш побег. Хорошего никто не ждал: уж больно грозно были настроены учителя. Но, к нашей радости и удивлению, никаких неприятностей не случилось. Не знаю, удалось ли кому-либо из учеников других школ увидеть в этот день Гагарина, – в нашей таких счастливчиков почти не оказалось.

С той весны прошло уже более четверти века, но до сих пор, собираясь на традиционные встречи, мы, как об одном из самых ярких и главных школьных событий, вспоминаем те апрельские дни 1961 года, вертолет, разбрасывающий над городом листовки, и наш стихийный порыв, окончившийся, к сожалению, безрезультатно.

Основным чувством, которое осталось у меня после первого полета человека на орбиту, была гордость за то, что именно наш, советский человек стал первым в столь трудном, необычном деле. Этот полет казался тогда каким-то необычным рекордным достижением, которое если и будет повторено, то, наверное, не скоро. Мысли о том, что это начало большой, планомерной и сложной работы, которая вскоре станет почти обычной и сможет давать реальную пользу, у меня тогда, конечно, не возникало. Но прошло всего лишь четыре месяца до того теплого августовского дня, когда, включив телевизор, я узнала о полете космического корабля "Восток-2", о Германе Титове. Не прошло еще и полугода, а уже второй наш человек был на орбите. Летал он больше суток. Стало ясно, что полеты – дело не случайное, не разовое. Это уже походило на начало серьезной, планомерной работы. А раз так, то можно рассчитывать, что и на твою долю хватит.

Сообщение о полете Германа Титова, как мне кажется, и привело меня к мысли о том, что этим стоит заняться. Конечно, частично такие мысли были навеяны и научно-фантастической литературой, уже поглощенной к тому времени в огромном объеме, и собственными, порой наивными, представлениями о возможностях и перспективах космонавтики. Так или иначе, но во мне сложилась уверенность в том, что вопрос о будущем для меня решен. Можно было больше не спрашивать себя "кем быть?". В какой-то степени это расслабляло, настраивало на благодушный лад. Ведь ясно, что впереди много времени, надо закончить школу, потом еще много лет где-то учиться.

Решение было принято и отложено в какой-то не очень далекий уголок сознания. Лето закончилось, и жизнь продолжала идти по-прежнему. Все так же я ходила в школу и занималась музыкой, все так же мы с подружками бегали в кино, сумерничали в подъезде, все так же зачитывались любимыми книгами. Но вот однажды, взявшись перечитывать "Как закалялась сталь" Островского, я внезапно споткнулась на знаменитом монологе Павки о смысле жизни. Почему-то занозой засели в голове слова: "чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…". И монолог и слова эти были давным-давно знакомы, но теперь они как бы сами собой продолжились примерно таким внутренним диалогом:

– А ты-то как живешь? Какая у тебя цель?

– Есть у меня цель: космосом заниматься буду, летать буду.

– Да ты посмотри на себя! У тебя же по физкультуре тройка, через "козла" не можешь перепрыгнуть.

– Научусь!

– И здоровье у тебя не богатырское…

– Ну не смогу из-за здоровья летать, конструктором стану. Это даже важнее, без них никто бы и не летал.

– Конструктором! Да ты же даже не знаешь, как автомобиль устроен, а там техника в тысячу раз сложнее.

– А у нас автодело как раз началось в школе. Выучу!

– Автодело-то ты, может, и освоишь, а летать девчонку не возьмут.

– Еще чего! Возьмут!

– Но под лежачий камень вода не течет…

Словом, ничего не оставалось, как критически оценить шансы реализации своих устремлений.

К технике у меня действительно не было ни малейшего интереса. К тому времени я если и удостаивалась иногда похвалы, то, пожалуй, лишь от учительницы по литературе. Как летает самолет или ракета – понятия не имела. Все мои познания об авиации ограничивались отдельными случайно услышанными, малопонятными телефонными разговорами отца, когда ему по долгу службы докладывали в любое время дня и ночи о чрезвычайных летных происшествиях. Других разговоров на эту тему в доме не велось. Еще меньше в то время у меня было представления о космонавтике.

В общем, настало время поворачиваться к технике лицом. Прежде всего пришлось капитально засесть за школьные учебники математики, физики, химии, астрономии. Скоро физика стала моим любимым предметом, и можно было с чистой совестью сказать, что физические основы рассматриваемых этой дисциплиной явлений не выучены, а поняты. Не так легко обстояло дело с математикой. Хотя тройки по ней выпадали редко, но удовлетворение от решения задач и уравнений я не испытывала. Поэтому приходилось заставлять себя сидеть над книжками, решать впрок то, что зададут через неделю или месяц, короче, "бежать впереди паровоза". Радости это никакой мне не доставляло, но было ясно, как дважды два – четыре, что без математики в технической профессии делать нечего. Поэтому даже на летние каникулы в пионерлагерь мне пришлось брать с собой учебники математики и хоть по полчаса после обеда их читать. Выпадало это на самую жару, когда полагалось спать. Изнывая от духоты и полуденного зноя, листала я страницы, с трудом воспринимая смысл приведенных там формул. Вид у меня при этом, наверное, был обреченный и измученный, потому что однажды ко мне подошла заглянувшая в палату вожатая и шепотом, чтобы не разбудить остальных, жалостливо спросила:

– Что, у тебя переэкзаменовка по математике на осень? Двойку получила? Да ты поспи, успеешь еще выучить.

– Почему двойка? Четверка, – опешила я.

– Так чего же ты стараешься? Отдыхать надо, – в свою очередь удивилась вожатая, окончившая школу всего год назад и не потерявшая еще неприязни к зубрежке.

Пришлось посетовать на бессонницу и сообщить, что, лишь освоив пару страниц с формулами, мне удается заснуть днем. Не слишком поверив, она тем не менее оставила меня "засыпать".

Так или иначе, но к окончанию школы мне удалось прилично освоить математику. Горячей любви к ней, правда, не возникло, а вот уважать ее пришлось себя заставить. Кстати, это касалось не только математики. Рассчитывать на то, что однажды придет добрый дядя и устроит технический ликбез, было наивно. Между тем в нашем доме, несмотря на обилие книг, технической литературы, за исключением старых институтских учебников моей матери, почти не водилось. Но недалеко от нас находилась городская библиотека имени Добролюбова. Постепенно мне удалось освоиться с каталогами и даже нравилось рыться в них, подбирая себе книги по вкусу. Вторым источником литературы стал открывшийся к тому времени огромный "Дом книги" на Калининском проспекте. В этом книжном царстве можно было часами стоять у прилавков, перелистывая страницы заинтересовавших тебя книг. Здесь была и популярная литература, и серьезные труды практически по всем отраслям знаний. Выбрав нужные книги, я отправлялась домой просить требуемую сумму. Мать, не склонная обычно баловать меня, ни разу не отказала в книжных расходах. Таким образом за несколько лет в моем шкафу собрались и тоненькие научно-популярные брошюрки, и солидные труды по авиации и космонавтике. Здесь были работы Циолковского и Цандера, учебники по аэродинамике, баллистике, радиоэлектронике, материаловедению, книги по астрономии и небесной механике… Часть из них была прочитана и понята уже тогда, некоторые из-за их сложности удалось осилить лишь в институте. Но пользу они принесли несомненную. По крайней мере мне уже не казались китайской грамотой слова "первая космическая скорость", "эллиптическая орбита", "угол атаки", "перегрузка", "апогей", "невесомость", "угол входа", "число Циолковского" и т. д.

Сложнее обстояло с практикой. Было понятно, что прямой и наиболее надежный путь в космонавтику лежит через авиацию. А туда, в свою очередь, проще всего попасть через аэроклуб. Поэтому, найдя в телефонной книге координаты нескольких московских аэроклубов, я принялась их обзванивать, спрашивать, как туда можно записаться.

Очевидно, услышав в трубке полудетский голосок, мне везде отвечали:

– Надо иметь паспорт.

– А еще что? – допытывалась я, стараясь говорить как можно строже.

– Надо пройти медицинскую комиссию.

Это была уже "информация к размышлению". До получения паспорта оставалось еще более двух лет и следовало просто набраться терпения. А вот с медкомиссией… Что это такое? – толком не знала. Правда, каждый год я видела, как отец готовился, собираясь в госпиталь на эту самую комиссию. Он срочно сгонял лишний вес, вносил поправки в свое меню. А когда отбывал к врачам, мать говорила бабушке:

– Когда же его наконец спишут?

Почему и куда его надо было "списать", я поняла много позже. Тогда же других сведений об авиационной медицине у меня не было. Пришлось с равнодушным видом поинтересоваться у отца:

– А что с тобой делают в госпитале?

– Что хотят, то и делают, – последовал шутливый ответ. Но потом он все же коротко пояснил, что проверяют все, но особенно цепляются к сердцу.

Это было уже кое-что, и я отправилась в поликлинику делать электрокардиограмму. Врач сначала пыталась отвечать на мои дилетантские вопросы, но потом заявила:

– Да нормально у тебя все. Выносливости только маловато, спортом заниматься надо.

Итак, задача прояснилась. Хилой меня, конечно, никак нельзя было назвать, но, видимо, и не больше. Сразу же вспомнила о плавании. Это был единственный вид спорта, которым я занималась с удовольствием лет пять. Начались эти занятия после первой моей поездки в пионерский лагерь. Попала я туда после второго класса, плавать не умела, а лагерь стоял на самом берегу Черного моря, под Геленджиком. И в то время как бóльшая часть отряда наслаждалась купанием, мне приходилось бултыхаться у берега, топтаться на острых камнях, устилающих дно. Вернувшись домой, я, очевидно, посетовала на это, и тогда же было решено записать меня в бассейн ЦСКА. Первый раз туда меня повезла мать. Поднявшись на трибуну, она, очевидно, приготовилась наблюдать, как ребенок вскоре поплывет. Но не тут-то было. Спустившись по лестнице в воду на пару ступенек, я судорожно уцепилась за поручни. Мне почему-то казалось, что здесь страшная глубина и, отпустив руки, я непременно сразу же утону. Сначала тренер, а потом и мать с трибуны стали уговаривать меня перейти с лестницы на выступ, тянувшийся вдоль стенки бассейна, и взяться руками за бортик. Минут через пятнадцать я согласилась… Теперь надо было пройти метров десять вдоль стенки до того места, где вода была по плечи. С горем пополам я проползла это расстояние, но на большее была не способна. Схватившись руками за бортик и прижавшись к кафельной стенке, я категорически отказалась уйти в "свободное плавание". Тренер стыдил, ставил в пример других детей. Мать пыталась взять меня с трибуны лаской, уговаривая отпустить руки и обещая, что "если что, то меня сразу вытащат и не дадут утонуть". Не тут-то было. Казалось, не существовало силы, способной разжать мои руки, вцепившиеся в край бассейна. Я убеждала тренера, что и здесь вполне могу научиться плавать. Так прошло еще минут тридцать. Тогда тренер не выдержал, взял какой-то длиннющий металлический шест и стал отковыривать меня от стенки. Борьба продолжалась довольно долго, но в конце концов он победил. Очутившись в безопорном пространстве чистой воды, я приготовилась тонуть, но сразу ощутила под ногами дно. В это время раздался резкий свисток – час, отведенный нашей группе, закончился, пора было вылезать из воды. Поняв, что ничего страшного в бассейне нет, я пообещала тренеру обязательно прийти в следующий раз. Но ответной радости на его лице не заметила…

Мать, приехав домой, заявила, что такого позора она еще не испытывала и больше со мной не поедет. Теперь эта участь была уготована бабушке. Однако вопреки ожиданиям дальше дело пошло на лад, мне удалось быстро научиться плавать, и лет пять кряду я с удовольствием этим занималась. Потом был перерыв около года. И вот теперь, решив срочно заняться спортом, я опять поехала в бассейн ЦСКА, записалась в абонементную группу и трижды в неделю к девяти часам вечера приезжала на тренировки. Домой возвращалась уже около полуночи. Результаты занятий плаванием сказались достаточно быстро – я перестала простужаться и за весь седьмой класс ни разу не заболела.

Но плавания было маловато, и, прочитав где-то, что быстрая ходьба и бег повышают выносливость, я стала в свободные от бассейна вечера тренироваться на нашей пустынной набережной. Были также приобретены маленькие гантели, а когда они показались слишком легкими, к ним добавились старый утюг и тяжелая бронзовая статуэтка, стоявшая у родителей на письменном столе.

К тому времени мне удалось обзавестись кое-какой литературой по авиационной медицине. Проштудировав ее, я поняла, что для прохождения медкомиссии очень важно состояние вестибулярного аппарата. Пришлось как следует проанализировать свои шансы и на этот счет. Увы, итог был малоутешительным. Меня хоть и не укачивало на заднем сиденье в автобусе, но резкое торможение и тряска радости не доставляли. Особенно неуютно я чувствовала себя на катере в море, даже при небольшом волнении. В обычной жизни это почти не мешало, но путь к профессии летчика, конечно же, закрывало. Пришлось срочно заняться укреплением своего вестибулярного аппарата, ведь до медкомиссии, по моим расчетам, оставалось лишь два года. В спортивной литературе были найдены нужные упражнения, и с тех пор различные вращения, наклоны и повороты головой и туловищем стали для меня неотъемлемой частью всех тренировок и уж, конечно, утренней зарядки. Привычка к ним стала так велика, что, не покрутив головой раз по сорок в каждую сторону и не сделав несколько десятков наклонов, мне уже весь день казалось, что нахожусь не в своей тарелке. Надо сказать, что эти тренировки действительно сослужили мне потом хорошую службу и в спорте, и в работе.

Все свои подготовительные занятия приходилось держать в тайне. С одной стороны, не хотелось вызвать у домашних скепсиса относительно моих шансов стать летчиком. С другой стороны, я не собиралась раньше времени посвящать их в свои планы. Ведь как часто в книгах, да и в газетах читала я о том, что человек, очень хотевший достичь чего-то, останавливался на полпути. И хотя причины были, как правило, уважительными, эти рассказы о несбывшихся планах всегда вызывали во мне неприязнь. Казалось, что неудачник оправдывает себя, пытается вызвать к себе повышенный интерес, сочувствие. Наверное, это чувство можно объяснить юношеским максимализмом и наивностью.

Но, как бы то ни было, именно нежелание оказаться в подобном положении привило мне раз и навсегда нелюбовь к широкой рекламе своих планов.

Таким образом, не посвящая никого в причины своих усилившихся занятий спортом и техникой, я проводила учебные месяцы, с нетерпением ожидая летних каникул. Ведь в эти три месяца предстояло сделать решающий рывок в физической подготовке. Особые надежды возлагались мной на поездку в пионерский лагерь.

Первый раз попала я туда после второго класса и потом в течение восьми лет ездила в этот лагерь каждое лето. Два ежегодных лагерных месяца значили для меня ничуть не меньше, чем учеба в школе, – именно здесь были получены первые навыки самостоятельности, здесь я познакомилась с ребятами, с которыми дружила потом многие годы.

Лагерь наш располагался, на Тонком мысу, как назывался один из берегов этой черноморской бухты возле Геленджика. Приезжали туда ребята из Ростова, Баку, Харькова, Москвы, Новороссийска, Краснодара, из небольших южных поселков и станиц. Из каждой местности ребята приезжали со своими обычаями, отличались даже говором. Ростовчане бывали обычно энергичными и спортивными, ребята из Харькова выделялись какой-то мягкостью в разговоре, и уж кого нельзя было спутать с другими, так это бакинцев. Их русская речь пестрела азербайджанскими вкраплениями, отчего приобретала своеобразную прелесть и восточный колорит. Многие приезжали в Геленджик не первый раз, каждое лето мы встречались как старые добрые друзья, а расставаясь, всегда обещали друг другу писать письма и обещанное выполняли. За зиму у меня скапливалась толстая пачка писем из разных городов: от Вали Болтовой и Наташи Пановой из Баку, от Жени Чемеринского и Оли Поповой из Ростова, от Наташи Цап из Новороссийска, Тани Разумовской из Крымска и многих других. Мы рассказывали друг другу о своих новостях, делились планами, советовались. Ближе к весне в письмах появлялись сообщения о том, кто и когда из нас сможет приехать опять в Геленджик, и бывало очень радостно встретиться летом опять под знакомой вывеской на воротах: "Пионерский лагерь им. Павлика Морозова". Все сто восемьдесят ребят размещались в трех больших щитовых домиках казарменного типа со спальнями на двадцать – двадцать пять человек. Мы по очереди дежурили – мыли пол и наводили порядок в огромных комнатах.

Всем отрядом дежурили мы частенько и на кухне, где должны были чистить картошку на весь лагерь, накрывать на столы, убирать со столов, мыть посуду. Работавших на кухне после обеда ждала награда – пляж, что полностью компенсировало неудобства дежурства. Можно было плескаться в море хоть до посинения, и никто не требовал через пятнадцать минут покинуть воду под страхом наказания.

Вообще в лагере взрослые не досаждали нам излишней опекой, не было здесь и утомительных и никому не нужных мероприятий. Много времени отводилось на спортивные игры. Каждый день на волейбольной и баскетбольной площадках шли тренировки, у мальчишек в большой чести был футбол. Каждые три-четыре дня наши команды встречались с соседями на своих или чужих полях, и мы особенно любили такие встречи. Болеть за своих отправлялся чуть ли не весь лагерь, и уж просто нельзя было проиграть на глазах у столь заинтересованных зрителей, хотя, конечно, это случалось.

Ежедневные занятия под палящим даже к вечеру солнцем прекрасно развивали выносливость, и домой мы возвращались, заметно окрепнув за лето. Именно на это я и рассчитывала, отправляясь очередной раз в Геленджик, ведь до намеченного поступления в аэроклуб оставалось чуть более двух лет и надо было себя к этому готовить. Если раньше можно было выйти на спортплощадку и посачковать, то теперь приходилось заставлять себя быть в первых рядах.

Особенно не хотелось порой отправляться на баскетбольную тренировку, ведь нагрузка там была очень большая, да еще нещадно палило солнце. Однако именно баскетбол давал самую большую отдачу, после него игра в волейбол походила на статичный отдых. Однако вскоре мне показалось мало обычных тренировок, и днем я решила делать небольшие кроссы, рассчитывая таким образом быстро повысить выносливость. От ворот пионерлагеря, вдоль берега, шла проселочная дорога к старому аэродрому, расположившемуся от нас в полутора километрах. Там изредка приземлялись трудяги Ан-2, что дало право повесить на единственный стоящий на летном поле домик вывеску с громким названием "Аэропорт". Позднее, правда, взлетную полосу реконструировали и на нее стали садиться более тяжелые самолеты. Так вот, мне не пришло в голову ничего лучшего, чем бегать по дороге к аэродрому, который почти все время был пуст, делать там разминку и опять бегом возвращаться назад. Происходило это все в полдень – в самую жару. Пот катил с меня градом, ноги вскоре становились как ватные и отказывались двигаться, но отступать было нельзя. Через несколько дней таких тренировок стало немного полегче, но я тут же увеличила нагрузку – очень уж хотелось побыстрее набрать хорошую форму. Кончилось это все перегревом, или, как в таких случаях говорят, "солнечным ударом". С высокой температурой и другими малоприятными его проявлениями я оказалась в изоляторе. Лишь через несколько дней удалось освободиться от врачебной опеки. Для меня это был хороший урок. С тех пор при любых тренировках я взяла себе за правило обязательно контролировать свое состояние. В дальнейшем это не раз сослужило мне хорошую службу. Ну а тогда, выйдя из санчасти, тренировки я постепенно возобновила. Конечно, подобное "спартанство" никакого удовольствия не доставляло. Куда приятнее было бы вместо изнуряющих пробежек и чтения учебников математики просто понежиться в тени на пляже, посудачить с подружками на извечные девчоночьи темы. И если что и заставляло отрываться от безмятежного блаженства, то это самовозникающий казнящий вопрос:

– А что ты сегодня сделала?

И если, что бывало не так уж редко, ответа не находилось, то приходилось, подгоняя саму себя, отправляться на очередную пробежку вдоль берега или одолевать надоевший учебник алгебры. Все это можно было бы, наверное, сравнить с движением путника по сказочному тоннелю, в котором все устроено для жизни, можно остановиться и отдохнуть, можно вообще остаться навсегда и не испытывать ни в чем отказа и неудобств, лишь цель останется впереди. Но о ней можно забыть, стоит лишь не поднимать головы, не смотреть вперед, не видеть светящейся точки на выходе. Потом, через много лет, можно будет с грустью вспомнить о своих устремлениях, о том, что хотел многого добиться, но так уж вышло. А можно и не забыть, но для этого надо отказаться хотя бы от части соблазнов, чтобы пусть медленно, но верно идти, все время видя свет в конце своего тоннеля…

Вернувшись в Москву, я вдруг обнаружила, что на уроках физкультуры у меня стало гораздо меньше проблем. Даже бывшие для меня камнем преткновения прыжки в высоту теперь не казались такими уж сложными, а ведь раньше взять больше одного метра мне не удавалось. В общем, вместо извечной тройки по физкультуре в табеле вдруг появилась пятерка, что явилось неожиданностью не только для меня, но и для нашего преподавателя. Наверное, поэтому, когда я записалась у него сразу в две спортсекции, он не возражал, хотя гимнастика была явно не моим амплуа.

Но бросать гимнастику было нельзя, ведь она развивала координацию движений и вестибулярный аппарат. Так и пришлось бегать из секции в секцию всю зиму, а следующим летом в Геленджике продолжать начатые тренировки. В тот год для нас в пионерлагере было уготовано испытание, о котором мы давно мечтали, – нам предстояло наконец-то выполнить турпоход в горы. Дело в том, что хотя в нескольких километрах от моря проходил Мархотский хребет и мы каждый день могли любоваться его сине-зеленым контуром, но в горы за много лет никто из нас еще не ходил. Такая привилегия предоставлялась лишь старшему отряду, да и то если среди вожатых или воспитателей пионерлагеря находился человек, имеющий звание инструктора по туризму. А так как случалось это крайне редко, то и походов почти не бывало. Однако тот год был поистине удачным: во-первых, мы с друзьями были уже в старшем отряде, а во-вторых, воспитателем у нас был опытный турист – Геннадий Иванович, или, как мы звали его между собой, Гена. Это был высокий русоволосый человек лет тридцати, невозмутимый до флегматичности. С ним-то нам и предстояло отправиться в горы. Первым делом следовало выполнить довольно простой поход без ночевки.

Лишь выдержавшие эту пробу сил могли собираться потом в следующую "экспедицию".