Текст книги "Вчера и всегда"

Автор книги: Светлана Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

В то время почти ни один, даже небольшой коллектив не обходился без собственного гитариста. Гитару в руки брали все, кому не лень, и слушать эту игру можно было, лишь делая скидку на самостоятельную выучку музыканта. У Егорова дело обстояло по-иному.

Лишь в очень редких случаях он позволял себе исполнять песни собственного сочинения. Происходило это не потому, что их у него не было, а скорее в силу крайней требовательности к себе. Зато любимые нами популярные песни и классические романсы исполнялись им виртуозно. Нередко вечером, после трудного летного дня в гостиничном холле слышались звуки его гитары. Постепенно собирался народ, и начинался импровизированный концерт, в том числе по заявкам слушателей. Если же Игорь замечал, что кто-то из присутствующих невесел, он тут же брал аккорды любимой мелодии загрустившего.

Освоив песенный репертуар, Егоров взялся разучивать серьезные концертные вещи в переложении для гитары. Для этого приходилось заниматься по нескольку часов в день, но зато, приехав на следующий сбор, можно было выносить разученные пьесы на суд друзей.

У каждого из нас, слушавших его гитару, осталось свое воспоминание об этом. Для любителя он играл, пожалуй, даже слишком профессионально. По его игре всегда можно было определить, какое у него настроение, – настолько сливался Игорь с музыкой. Если иногда говорят, что кто-то из знакомых – хороший гитарист, у меня никогда не возникает желания его послушать, потому что знаю: лучше Егорова ни один любитель играть не будет.

Вообще трудно сказать, чего же больше было в этом разносторонне развитом человеке – летного таланта, инженерной эрудиции или художественных способностей. Он с одинаковым мастерством держал в руках и штурвал самолета, и гитару. Он мог быть то энергичным, волевым, озорным, всегда готовым к действию, то меланхоличным, неуверенным в себе – часами грустно перебирающим струны гитары в поисках какой-то ему одному известной, более совершенной мелодии. Думаю, что постоянное стремление к совершенству было одной из основных особенностей его натуры. Он искал его в полетах, в музыке, в людях, хотя и не всегда бывал в этом удачлив. Но все-таки в первую очередь он был выдающимся пилотажником.

В конце семидесятых годов Егоров начал работать летчиком-испытателем, освоил новые для себя типы самолетов. Все у него вроде бы складывалось удачно. Но вот к нам пришла горестная весть – Игорь погиб, летая на самодельном самолетике, построенном группой любителей из его родного Куйбышева. Что заставило его сесть в этот весьма и весьма далекий от совершенства аппарат, да еще пытаться делать на нем фигуры пилотажа? Может быть, извечная тяга к новому, неизвестному, ставшая лейтмотивом его жизни?..

Галина Подгорная после очередных соревнований.

Галя очень любила бывать в лесу…

«Доброе слово и кошке приятно…»

Г. Подгорная перед полетом.

Валентина Кузьмовна Яйкова (Голдобина) – абсолютная чемпионка мира по высшему пилотажу 1978 года, заслуженный мастер спорта СССР.

Медицинский контроль перед полетом: врач команды В.С. Иванов и В. Яйкова.

В. Яйкова (в центре) при всем чемпионском параде.

Женская команда

Когда наше поколение пришло в авиацию, авторитет женщин-летчиц был высок и прочен. Завоевали его еще в тридцатые годы Валентина Гризодубова, Полина Осипенко, Марина Раскова, Вера Ломако и многие другие их соратницы. Они были молоды, упорны и талантливы, упрямо осваивали премудрости летного дела, не оправдывали случавшиеся неудачи «неженским» характером своей работы и, достигнув очередного, порой рекордного рубежа, не успокаивались, шли дальше. В результате в авиации сложился такой психологический климат, когда ни у кого не повернулся бы язык заявить, что летная работа – это не женское дело.

И в первой половине шестидесятых годов, когда началось освоение сложнейшего вида авиационного спорта – высшего пилотажа, наши летчицы опять не стали сторонними наблюдателями в этом новом деле, которое оказалось не каждому по плечу – будь то мужчина или женщина. Правда, скептики пытались доказать, что это занятие не по силам именно женщинам, потому что по теории, невесть кем пущенной в оборот, отрицательные перегрузки на слабый пол воздействуют как-то не по-человечески. Но, как показывает опыт, подобные суждения обычно позволяют себе те, кто выполняет летную работу на пределе физических и духовных сил. Так, находились богатыри, которые совершенно искренне считали, что если уж им, наделенным недюжинной силой, нелегко, то женщинам в авиационном спорте делать нечего. Но, если перефразировать слова известной басни, это тот случай, когда надо не кумушек считать трудиться, а куму на себя оборотиться.

Советские летчицы довольно быстро разрушили все надуманные догмы в авиации. Последнюю точку здесь поставили специальные учебные сборы, проведенные в 1963 году в Тушино. На них приехали более тридцати спортсменок из разных городов страны. Опытные тренеры, среди которых были Розалия Шихина и Маргарита Кирсанова, в течение месяца передавали накопленный опыт своим подшефным, учили их тонкостям высшего пилотажа. Результат превзошел все ожидания: девушки успешно освоили новый тогда Як-18П, научились выполнять не только прямой, но и обратный пилотаж.

В 1964 году в Испании проходил IV чемпионат мира, и впервые в нашу сборную команду вошли летчицы: Розалия Шихина, Маргарита Кирсанова и Людмила Васильева. К сожалению, звание чемпионки мира формально осталось неприсвоенным, так как соревновались всего пять спортсменок – меньше, чем требовалось по правилам чемпионата. Но фактически чемпионкой стала наша Розалия Шихина, победившая всех своих соперниц. Ей не пришлось участвовать в следующих соревнованиях: во время подготовки к установлению мирового рекорда в 1965 году ее самолет потерпел катастрофу.

В 1966 году в Москве проявил V чемпионат мира. Популярность соревнований была чрезвычайно высока. Москвичи толпами прибывали в Тушино, чтобы посмотреть выступления летчиков и различные самолеты, которые казались разноцветными бабочками, присевшими на зеленое поле аэродрома.

В тот год в Москву приехало немало летчиц, и впервые удалось разыграть звание абсолютной чемпионки мира по высшему пилотажу. Ею стала Галина Корчуганова. За ней тоже были наши спортсменки – Таисия Пересекина, Маргарита Кирсанова, Людмила Васильева и Евгения Туркина. К сожалению, командное первенство среди женщин опять не разыгрывалось – другие страны не смогли выставить свои команды, хотя бы в составе из трех человек.

Корчуганова, ставшая абсолютной чемпионкой мира в упорной борьбе с соперницами, в течение нескольких лет не уступала своего лидерства и внутри страны. Мы с ней познакомились в 1967 году, а через несколько месяцев вместе участвовали в первенстве страны в Ставрополе, где обе заняли крайние места, но Галина – первое.

Надо сказать, что в Ставрополь наши ведущие пилоты приехали после не слишком удачного выступления на чемпионате мира в Магдебурге. Правда, из-за плохой погоды программа соревнований там не была разыграна полностью, и формально звания абсолютных чемпионов не присуждались, они как бы остались еще на два года за нашими спортсменами. Но результаты тех упражнений, по которым успели выступить участники, не давали оснований надеяться на успех, особенно у женщин. Именно тогда, по терминологии бывшего руководства спортивной авиации, самые опытные летчицы оказались "устаревшими" и "неперспективными". Было принято волевое решение – вывести их из сборной.

Но Корчуганова не собиралась сдаваться без борьбы, она поехала на первенство страны в Ставрополь и ринулась в бой. В первых упражнениях ей не удалось захватить лидерство, и перед заключительным произвольным комплексом она шла на четвертом месте. Некоторые "доброжелатели" уже позволяли себе ехидные усмешки и высказывания в ее адрес. Для победы Гале требовалось совершить почти чудо – слишком велико было отставание от лидера.

Хорошо помню, как Корчуганова в день заключительных полетов ехала на аэродром в автобусе. Она сидела у окна и молча смотрела на дорогу. Казалось, что Галя не замечает ничего вокруг себя и настраивается на предстоящую борьбу. Вид ее как бы говорил:

– Рано списывать меня со счетов, все еще впереди. Чувствовалось, что окружающие уже перестали воспринимать ее как претендентку на чемпионский титул, а мне почему-то хотелось, чтобы вопреки всему она выиграла эти соревнования. И Корчуганова все-таки стала абсолютной чемпионкой страны! Она смело пошла на усложнение произвольного комплекса, прекрасно отлетала свою программу и, что называется, утерла нос скептикам. Мне потом пришлось участвовать во многих соревнованиях, но победы в столь сложной и внешне неблагоприятной, даже недоброжелательной обстановке видеть не доводилось. После этих соревнований Галина все-таки ушла из спорта, но ушла непобежденной. Она стала летчиком-испытателем в организации, которой руководила Валентина Степановна Гризодубова, и работала там много лет.

Я уже рассказывала о том, с какими проблемами столкнулось следующее поколение сборной. Чемпионат в Англии, конечно, укрепил наши позиции, и потом, еще более десятка лет, костяк команды составляли те, кто пришел в нее в 1969 году – Валя Яйкова (Голдобина), Люба Немкова (Морохова), Лида Леонова, Зина Лизунова, Люда Мочалина… И спустя почти двадцать лет Яйкова и Немкова уверенно входили в сборную страны.

С Валей Яйковой мы встретились и подружились на сборах летом 1968 года. Валя была старше меня всего на пару лет, но стала уже мастером спорта, не первый год совершенствовала обратный пилотаж. Она являла собой миниатюрную копию своей старшей сестры, Нины, в то время довольно известной парашютистки, с которой мы встречались на соревнованиях. Идя по стопам сестры. Валя сначала стала парашютисткой, но вскоре приступила к полетам на самолетах. Родом она была из-под Перми, училась там в техникуму и одновременно занималась в аэроклубе. Все у нее шло неплохо, но одно обстоятельство портило жизнь – она не вышла ростом и, делая фигуры пилотажа, не всегда могла выполнить необходимые движения ручкой управления и педалями. Как у нас говорили, ей "не хватало рук и ног". Всегда в таком случае найдутся люди, спешащие заявить:

– Росточком не вышла, ничего не получится у нее!

Но Валентина и ее инструктор Боронников были другого мнения и решили проблему с помощью специальной подушки, которая накладывалась на спинку кресла в кабине и тем самым как бы добавляла спортсменке рост. Куда бы мы ни отправлялись. Валя упорно возила с собой это громоздкое приспособление, вызывая недоумение у незнакомых попутчиков.

В сборную мы с Валей пришли в одно время, обоих начал тренировать Валентин Пономарев, и это, естественно, нас сближало. Да и во время многочисленных сборов мы всегда старались поселиться с ней в одном номере гостиницы. Не знаю, была ли у нас та самая психологическая совместимость, о которой ныне тем чаще и тем охотнее говорят, чем меньше в ней разбираются. Скорее всего, мы, будучи не очень-то похожими по характеру, оказались просто доброжелательными и терпимыми друг к другу, не распространяли спортивное соперничество на личные отношения, понимая, что все решают не эмоции или какие-то хитрые ходы, а результаты в воздухе. Настроенность на честное соперничество, работу до седьмого пота сближала нас еще больше. Когда у одной из нас не получалась какая-то новая фигура, мы могли подолгу перед сном искать причину неудачи, надеясь вместе найти, "где собака зарыта".

Во время длительных сборов и соревнований, которые отнимали у нас по шесть-семь месяцев в году, далеко немаловажно, с кем ты живешь в одной комнате. Мне, например, во время учебы в институте постоянно приходилось таскать с собой по гостиницам "хвост" из конспектов и учебников. Днем для занятий времени не было, и приходилось прихватывать для этого полчасика после отбоя. Валя ни разу не заворчала на то, что, дескать, спать мешают. И я старалась платить ей взаимопониманием. Для нас это подразумевалось как бы само собой. Собственно говоря, так же обычно обстояло дело и когда мы поселялись вместе с Другими нашими летчицами. Но однажды мне все же довелось прочувствовать, что значит оказаться в одном номере с малотерпимым человеком. В тот раз Валя Яйкова не попала на подготовку к одним большим соревнованиям, и мне пришлось поселиться с другой спортсменкой. Не первый год мы летали с ней вместе в команде, и хотя близкими подругами не стали, ни малейшего повода для взаимного недовольства вроде бы не возникало. Каково же было мое удивление, когда чуть ли не в первые минуты после отбоя меня обвинили в корыстном умысле:

– Сейчас же гаси свет! Я знаю, ты же специально занимаешься, чтобы я не выспалась и плохо завтра летала.

Приняв это за неуклюжую шутку, я все же выключила тщательно прикрытую газетой настольную лампу и шмыгнула в кровать. На следующий день, забыв об этом эпизоде, я опять по привычке уселась вечером работать, но ровно в двадцать два ноль-ноль услышала все ту же команду:

– Отбой! Нечего меня специально выводить из спортивной формы.

Подобные обвинения я получала и днем, если кто-то из летчиков после полетов заглядывал за чем-нибудь к нам в комнату – они, оказывается, тоже мешали отдыхать.

Мне ничего не оставалось делать, как ровно в назначенный час щелкать выключателем, а днем стараться поменьше бывать в своем номере, чтобы не питать спортивную мнительность и обостренное чувство конкуренции моей соседки.

Тем летом я частенько вспоминала Валю Яйкову, наши посиделки и житье-бытье без всяких мнимых "ям для ближнего". За долгие месяцы сборов мы ничем не раздражали друг друга. Ну а когда возвращались в Москву, то обычно до ее отъезда к себе в Пермь сидели у нас дома, гоняя чаи и продолжая свои разговоры. Правда, из-за этого мы частенько еле-еле успевали на вокзал к отходу ее поезда. Приезжали мы туда, как правило, минуты за три-четыре до отправления состава, добежать до нужного вагона не успевали и, запихивая в ближайший тамбур ее пожитки, со смехом давали клятву в следующий раз приехать за полчаса, но все традиционно и… как-то приятно повторялось: ведь мы все-таки успевали.

Впрочем, вскоре я стала провожать Валентину уже не в Пермь, а в Минск. Она закончила заочную летно-техническую школу, получила диплом летчика-инструктора и страстно хотела работать по этой специальности – учить новичков летать. Но в ее родном пермском аэроклубе не было вакантных мест. Пришлось искать "запасной" выход.

Тогда, в конце шестидесятых годов, чтобы привлечь как можно больше женщин в самолетный спорт, дать им возможность наравне с мужчинами заниматься высшим пилотажем, существовало правило, согласно которому в команду республики, области или города обязательно должна была входить хотя бы одна летчица. Тут уж даже самые рьяные женоненавистники от авиации вынуждены были открывать зеленую улицу молодым спортсменкам. Воздушную акробатику могли освоить далеко не все, и считалось, что команде повезло, если в ней есть сильная пилотажница.

– Да я бы куда угодно поехала, лишь бы меня инструктором взяли, – сокрушалась Валентина. – Конечно, из Перми уезжать не хочется, ведь у меня в тех краях и родители, и сестры с братьями, и друзья. Но ведь места в аэроклубе свободного нет, что же мне делать? Диплом есть, а что толку-то? – окала она свою боль.

– Давай у ребят поспрашиваем, они же из разных городов все, вдруг да где-нибудь есть вакансия.

Мы судили-рядили, пока не вспомнили, что в Минске вроде бы нет подготовленной спортсменки: те, что были, ушли, а молодым требовалось еще несколько лет, чтобы освоить всесоюзную программу.

Наших минчан – Толю Барановича и Витю Хатковского мы нашли в вестибюле гостиницы.

– Ребята! А почему бы вашему начальству не убить одним выстрелом сразу двух зайцев? Вот Валя – инструктором может работать и спортсменка сильная, будет за команду выступать. Взяли бы ее на работу к себе!..

Минчане хорошо выполнили "дипломатическую" миссию, и вскоре Валя перебралась в столицу Белоруссии и быстро стала заправской минчанкой. Даже ее уральское "оканье" сменилось на характерный местный русский говор. Пожалуй, о Перми теперь напоминало лишь ее необычное отчество – Кузьмовна. Так, следуя местному обычаю, записали ей в родных местах в паспорт. Это отчество как-то органично ассоциировалось с ее невысокой, крепкой фигуркой, копной золотисто-рыжих волос и веселым характером. Наверное, поэтому все мы постепенно и стали ее ласково называть-величать одним отчеством, а то и просто Кузей. Она, похоже, ничего не имела против такого обращения, поскольку с юмором у нее всегда было все в порядке.

Именно юмор, неиссякаемый оптимизм да редкое упорство, помноженное на веру в свои силы, помогали Кузьмовне в трудные минуты ее спортивной жизни. Не сразу поймала она свою удачу. Не повезло ей накануне чемпионата мира в Англии, на который она не попала, и находились пророки, предрекавшие скорый закат ее спортивной карьеры. Получилось же наоборот – у Вали, казалось, прибавилось сил и азарта. Иногда, правда, желание выступить как можно лучше подводило, но, набравшись опыта и научившись не делать ошибок, Валя все чаще занимала призовые места на международных соревнованиях. Вскоре она стала одной из лучших летчиц мира. Ее яркий характер просматривался и в пилотаже. Летала она энергично, на больших скоростях, заставляя воспринимать выполняемые фигуры как триумфальные всплески. В Киеве она была уже второй в многоборье, а через два года в Чехословакии добилась звания абсолютной чемпионки мира.

После небольшого перерыва в полетах, связанного с рождением сына, наша Валя вернулась в команду и долго еще успешно конкурировала на международной арене с сильнейшими летчицами мира. Она одна из немногих, кто оставался в сборной из той, последней, мартемьяновской команды, выдерживая и передавая традиции, оставленные Володей.

Самой опытной из нас тогда была Зина Лизунова. Изящная, женственная, всегда элегантная, она при этом обладала твердым и прямым характером, которому мог бы позавидовать любой мужчина. Я не могу представить себе Зину угодливой или заискивающей перед кем бы то ни было, побоявшейся высказать свое мнение, даже если оно не всем нравилось. Думаю, что во многом благодаря своему характеру она долго была среди первых летчиц сборной. На моей памяти Зина ни разу не допустила срыва на соревнованиях, что часто случается с технически хорошо подготовленными, но психологически неустойчивыми спортсменами, равно как и с теми, кто, соревнуясь, "зациклен” на возможности занять первое место.

После английского чемпионата Зина вышла в заслуженные мастера спорта. Через два года во Франции она тоже выступила успешно, но, вернувшись домой, вдруг объявила, что прощается со сборной. Ей, конечно, можно было летать в команде еще лет десять, как поступили некоторые ее сверстницы, но Зина решила уйти, вернее, вернуться в Аэрофлот, где в юности начинала свою авиационную карьеру стюардессой. Она стала пилотом самолета Ан-24 и, очевидно, не желая распыляться, одним махом распрощалась со спортом. Но в команде она оставила достойную замену – свою воспитанницу Галю Подгорную.

Галя начала летать в гомельском аэроклубе, еще учась в школе, после которой поступила в Московский авиационный институт, где на первом курсе мы с ней и познакомились. Как-то в перерыве между лекциями ко мне подошла стройная темноволосая девушка и мягко спросила:

– Скажи, пожалуйста, мне сказали, что ты занимаешься в аэроклубе, это правда?

– Да, а что?

– Понимаешь, я дома тоже занималась, а здесь пока не знаю, куда лучше обратиться. Аэроклубов в Москве несколько, ты, наверное, сможешь подсказать?

– Да, конечно, – и весь перерыв мы проговорили на эту, столь интересующую обеих, тему.

Вскоре Галю взяли в Первый аэроклуб. Инструктором у нее стала Зина Лизунова. Виделись мы с Галей редко, лишь на городских соревнованиях, поскольку их аэроклуб базировался за городом на другом аэродроме, а учились мы в разных группах.

А спустя года три-четыре Подгорная перешла из Первого городского аэроклуба в наш – Центральный. Каждый из них воспитал много известных пилотов. Каждый имел свою школу пилотажа, свои особенности и традиции. Причем проявлялись они не только в мастерстве летчиков, но порой и в их характерах, манере поведения. Нет, мы отнюдь не были антагонистами. Однако иногда казалось, что наши коллеги слегка бравируют своей авиационной лихостью. Несколько шокировало нас и то, что часть девушек Первого аэроклуба добросовестно поддерживали мужчин в соблюдении некоторых хотя и авиационных, но отнюдь не женских традиций. Мы же, со своей стороны, наверное, казались им в чем-то старомодными, "застегнутыми на все пуговицы" и не всегда компанейскими. Впрочем, все это совершенно не мешало нам с удовольствием встречаться на соревнованиях. Случалось, что некоторые переходили из одного коллектива в другой. Так, Галя Подгорная оказалась у нас.

Не скрою, легкая настороженность к этому у некоторых – из нас была – как-то она приживется на новом месте и почему вдруг решила перейти? Но все сомнения развеялись уже через день. Галя настолько органично вписалась в самолетный отряд, что сразу создалось впечатление, будто она давно уже летает с нами. Вскоре она стала кандидатом в сборную страны, где проявила не только доброту, но и безотказность.

Началось с того, что ей поручили вести хронометраж полетов. Дело это не сложное, но требующее много внимания и прилежности. Надо точно записывать на специальных бланках время взлета и посадки каждого из шести-семи, а то и десяти самолетов, участвующих в полетах, подсчитать в конце дня общее время, проработанное машинами в воздухе и на земле. Если учесть, что на каждой из них в день делается примерно по десять вылетов, то станет ясно, сколько времени отнимает этот труд. А ведь нужно и самой несколько раз побывать в воздухе, проанализировать допущенные ошибки, настроиться и подготовиться к следующим полетам.

Все мы по очереди прошли через это бумажное, нудное, но необходимое команде дело. Старались все записывать аккуратно, но удовольствия от такой нагрузки никто не получал, и больше года один и тот же человек эту повинность не отбывал. Но вот появилась Галя и стала главным и постоянным хронометристом в команде. Не только на аэродроме, но и в гостинице ее часто можно было увидеть с пачкой бумаг и со счетами – приходилось "подбивать бабки" к очередному разбору полетов. Так прошел год, второй – она все вела нашу летную бухгалтерию.

– Галка, ты ведь уже умаялась! Возьми себе помощницу из молодых, подучишь – вот тебе и смена будет, – не раз советовали мы ей.

– Да пробовала я! Эти помощницы такое понапишут, потом самой приходится лишних два часа разбираться. У них на бумаге иногда один человек одновременно на двух машинах летает. Не хотят этим заниматься, вот и делают вид, что не умеют. Придется одной работать, хотя уже и надоела эта писанина: все спят после полетов, а тут сиди, считай.

Так Галкина обязательность и доброта характера оборачивались для нее сверхсрочной службой.

После окончания МАИ Подгорную направили работать в одно знаменитое конструкторское бюро, расположенное недалеко от Москвы. Работа Гале очень нравилась, она с головой окунулась в конструкторскую деятельность, в спорте тоже все ладилось, даже удалось принять участие в международных соревнованиях. Вот только со временем было плохо. Чтобы добраться от работы до аэродрома, приходилось тратить часа два. Столько же – обратно. А тут еще курсы английского языка, на которые заставила ее поступить неуемность натуры и жажда самосовершенствования. Находились эти курсы в центре Москвы, и надо было туда ездить раза два в неделю. В итоге жизнь у Гали походила на своеобразную погоню за временем, которая шла с переменным успехом. С работы надо было мчаться в Москву, в Тушино. Сделав там два-три полета, – ехать в центр города на курсы, а то и еще дальше по личным делам в другое Подмосковье, куда распределился после МАИ ее Юра. Поздно вечером она возвращалась в пригород в свое "у черта на куличках" общежитие. И так почти каждый день.

– Брось ты хоть свой английский, ведь загонишь себя вконец, ты же на ходу спишь! – увещевали мы нашу "белку в колесе". – И как только успеваешь такие концы делать?

– Да меня такси выручает, иногда ползарплаты прокатываю, но иначе ничего не успела бы, – оправдывалась она. – А английский бросать нельзя, ведь уже столько времени потратила, надо продержаться еще годик!

И Галка держалась. Все увереннее, стабильнее становились ее спортивные успехи. Сбылась и давняя мечта – ей предложили стать летчиком-инструктором Центрального аэроклуба. Теперь стало несколько лучше со временем, но надо было срочно решать вопрос с жильем – ведь хотя ей и разрешили временно остаться в прежнем общежитии, но в любой момент могли попросить освободить место. Еще не зная, что Галя собирается замуж, все мы пытались что-то ей советовать, искали выход, но варианты вроде "поживи пока у меня" не подходили.

Летом 1974 года первенство страны проходило во Фрунзе. Мне не удалось туда поехать из-за, как говорится, служебных обстоятельств, к которым мы еще вернемся. Пресса не баловала нас новостями об авиационных соревнованиях, и, чтобы быть в курсе событий, приходилось постоянно названивать в аэроклуб.

Галя была в числе лидеров. В итоге она стала серебряным призером в многоборье, обыграв многих именитых спортсменок. Это укрепило ее позиции в команде, открыло хорошие перспективы на следующий спортивный сезон. Осенью, как всегда, сборная отправлялась на тренировки в Ессентуки, а незадолго перед этим мы с Галей встретились в аэроклубе. Выслушав мои поздравления, она тут же перевела разговор на другую, в тот момент более важную для нее тему:

– В Ессентуки улетаю!

– Знаю, сборы начинаются в конце сентября, – я удивилась, что столь привычное событие так ее взволновало.

– Да нет, ты не поняла, – улыбнулась она. – Меня в перегон записали, завтра и полетим!

Вот, оказывается, причина столь радостного настроения: наконец-то ей доверили принять участие в перегоне самолетов!..

Обычно к месту каждого сбора из Тушино отправлялись и наши пилотажные машины. На них не устанавливается навигационное оборудование, и совершать дальние маршруты они должны вслед за лидером, которым, как правило, бывает старый заслуженный Ан-2, называемый в обиходе "Антоном". По нескольку Яков пристраиваются к нему справа и слева и, как гуси за вожаком, следуют за ним с промежуточными посадками до конечного пункта. Иногда такие перелеты затягивались на несколько недель из-за плохой погоды, а бывало, что группа одолевала весь маршрут и за два дня.

Чтобы участвовать в перелете, надо хорошо летать строем, иметь большой объем внимания и при необходимости быстро принимать самостоятельные решения. Поэтому право участвовать в перегоне самолетов дается опытным, пользующимся особым доверием пилотам и, получив его, можно считать, что ты поднялся еще на одну ступень профессионального мастерства.

– Хорошо бы вам не застрять нигде по дороге, а то умотаешься перед сборами, а там тоже нагрузка приличная. Да ты и после соревнований еще не отдохнула, поди?

На сочувствие Галя привычно махнула рукой:

– Ничего, потом отойду.

– А как у тебя с жильем? Что-нибудь решается? – затронула я самый острый вопрос, который мы с ней не раз обсуждали тем летом.

– Знаешь, появилась надежда вступить в кооператив. Конечно, недешево это, но родители предлагают помощь. Вот вернусь со сборов, думаю, тогда и будет ясность… А ты, говорят, в Ессентуки не сможешь поехать?

– Нет, Галя, у меня здесь сейчас самые полеты идут, придется остаться.

Мне предстояло завершение подготовительной работы на реактивном Е-66Б, на котором следовало установить рекорд скороподъемности. Поэтому о поездке в Ессентуки не могло быть и речи.

– Ну ничего, вернусь – расскажу как мы там поработали, – успокоила она меня. – Я побегу, а то завтра утром уже улетаем.

– Счастливо!

– Привет!

Так мы и разошлись с Галей Подгорной в огромном вестибюле нашего аэроклуба. Она заспешила доделывать свои предотлетные дела, я отправилась по своим, не ведая, что этот пятиминутный разговор, почти на ходу, станет последней с ней встречей.

Прошло около двух недель. Полеты у нас шли интенсивно, и в Тушино мне выбраться не удавалось. Почти безвылазно приходилось жить в одном из подмосковных городков. Однажды вечером ко мне постучали. Не успела я ответить, как дверь распахнулась и на пороге появилась Лида Богородская. Мы учились с ней в одной институтской группе, к тому же одно время она пробовала летать у нас в аэроклубе, так что ее появлению я не удивилась. Да и жила она здесь же, неподалеку от моего общежития. Однако вид у нее был какой-то взъерошенный.

– Ты чего такая? – поинтересовалась я.

Глядя в пространство округлившимися глазами, Лида неестественно громким голосом с порога выпалила:

– Галка Подгорная разбилась!

– Как разбилась? Ты что несешь? Она же на сборах, – было не поверила я.

– Только что Лариса мне домой позвонила из Ессентуков. Просила тебе передать, чтобы мы Юре сообщили.

Лариса Шатохина много лет летала у нас в аэроклубе и была дружна с Галей. Начиная понимать реальность произошедшего, мне все-таки хотелось ухватиться за какую-нибудь соломинку.

– Может, авария, поломалась сильно, но жива, и ты просто не поняла? – с робкой надеждой спросила я.

– Нет, я не ошиблась. Идем к Юре, он здесь в соседнем корпусе живет. Лариса сказала, что у них через месяц свадьба назначена. Галя, оказывается, никому не говорила еще об этом и только на сборах поделилась впервые с ней.

Не буду описывать, как мы с Лидой отправились в соседний дом, как не хотелось нам стучаться в закрытую дверь, неся с собой горе, как сидели потом с Юрой у Лиды в коридоре, ожидая заказанного разговора с Ессентуками и еще на что-то надеясь…

Наверное, многим летчикам доводилось приносить на устах похоронку, и всегда сообщение о гибели пилота представляется не иначе как дикостью. Ведь только что, совсем недавно, вы с ним разговаривали, шутили, строили планы, в ушах еще звучат последние "Счастливо!" – "Привет!" – а человека, полного сил, энергии, жажды жизни и деятельности, вдруг не стало. И начинает работать профессиональная психология, которая не дает раскиснуть, впасть в уныние, подчиниться эмоциям.

– Почему? Что случилось? Как это произошло? – такие вопросы сразу начинает задавать себе летчик после известия о катастрофе.

Узнав подробности, начинаешь перебирать в уме возможные варианты, представляя себя в аналогичной ситуации, стараешься понять, где, в чем была ошибка человека или что могло случиться с машиной. В конце концов каждый делает для себя определенный вывод из случившегося, все это идет в копилку горького опыта. Недаром говорят, что лучше учиться на чужих ошибках, тогда меньше сделаешь своих. Везде, где есть повышенный риск, не должно быть иначе.