Текст книги "Вчера и всегда"
Автор книги: Светлана Савицкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)
Предисловие
Мне бы очень не хотелось, чтобы эта книга воспринималась как мемуары, в которых зачастую подводят итоги жизненного пути. Толчком к ее написанию послужил эпизод, произошедший примерно через месяц после завершения космического полета в 1982 году. Ко мне пришел человек, назвавший себя писателем, вручил пухлую стопку листов, сказав, что это написанная им обо мне книга. Теперь ему требовалось мое разрешение на публикацию. Человека этого я видела первый раз в жизни, очень удивилась его «творческому» методу заочного знакомства с героем столь объемного труда и дала понять, что у меня нет ни малейшего желания стать объектом его литературных опытов. Однако после напористого заявления о том, что публикация – вопрос решенный, а мое согласие – лишь чистая формальность, любопытство во мне взяло верх.
Чтение доставило мне минуты противоречивых эмоций. Прежде всего я с большим интересом познакомилась с целым рядом неизвестных мне "фактов" из собственной биографии, например, что уже чуть ли не в десятилетнем возрасте знала, как управлять самолетом. Узнала и о мыслях, которые до того мне и в голову не приходили. Чувствовалось, что фантазия у писателя – безудержная, а слог – слащавый. Но это – еще полбеды. Хуже было то, что почти ничего не говорилось о людях, с которыми в разное время, при различных обстоятельствах сводила меня судьба, а ведь это вместе с ними, да во многом и благодаря им, мне посчастливилось участвовать в событиях, представляющих порой достаточно широкий интерес.
Память наша не беспредельна, и через определенное время детали пережитого могут потеряться, может забыться что-то важное, достойное внимания. И мне подумалось, что сегодня, пока люди и события живут в моей памяти так, словно все происходило лишь вчера, надо попытаться рассказать о них. И вчера и всегда будут дороги мне мои друзья и наставники, которым я в значительной степени обязана тем, что смогла чего-то достичь. Им-то мне и хотелось бы посвятить эту книгу.
Детство на Садово-Кудринской
Мне повезло – посчастливилось родиться в Москве. Родители после войны некоторое время еще продолжали служить в Германии, но вскоре отец получил назначение в нашу столицу. Он был военным летчиком, много работал, летал. Потом еще, плюс ко всему, учился в академии. Мать к этому времени, сменив военную форму на платье, поступила в инженерно-физический институт, но после моего появления на свет на год оставила учебу, а продолжила ее уже в педагогическом, хотя, как она рассказывала, в детстве на вопрос: «Кем ты будешь?» – у нее был всегда один ответ:
– Только не врачом и не учителем.
Жизнь распорядилась иначе, и после окончания с отличием физико-математического факультета она работала в школе, потом стала партийным работником.
Учительницей была и моя бабушка, Клавдия Лукинична Лазаренкова. Родом она была со Смоленщины, работала там в начальной школе, а выйдя на пенсию, приехала в Москву и занялась моим воспитанием. Мне тогда был всего один год, так что почти все мое младенчество и детство прошло "под крылом" у бабушки.
В те годы было принято работать до поздней ночи, и отца я видела в основном по воскресным дням и изредка утром, до его ухода на работу. Нередко он бывал в различных командировках, и домашние говорили: "Папа улетел", пожалуй, чаще, чем: "Папа уехал".
Иногда дома появлялись подруги матери по институту. Обычно это происходило перед сессией. Они усаживались за большой стол, обкладывались книгами и конспектами и начинали готовиться к экзаменам. Мне все это было страшно интересно. Я высовывалась из-за стеклянной двери и пыталась вставить в их зубрящий хор свое словечко, после чего мать, выразительно взглянув на меня, строго выпроваживала. Однако их толстые тетради с конспектами, а главное, сами они – веселые студентки – притягивали меня как магнит. Казалось, что они заняты непонятной, но страшно интересной игрой, и мне просто необходимо было принять в ней участие. Позже, когда мать начала работать учительницей, мое любопытство перекинулось на толстые пачки ученических тетрадей, которые она частенько проверяла по вечерам дома. Было очень интересно смотреть, как она что-то черкает в них красным карандашом и ставит отметки. Жаль только, что насладиться этим зрелищем мне не давали вдоволь.
– Мама работает, не мешай! – с этими словами меня выдворяли из комнаты всякий раз, когда замечали у письменного стола с заветными тетрадками.
Все это однажды окончилось тем, что, увидев оставленную матерью, проверенную уже стопку тетрадей, я вооружилась ее карандашом и села "работать". В тех тетрадях, где были выставлены двойки, я их зачеркивала и рисовала четверки, а то и пятерки. Там же, где было мало красных пометок и стояли хорошие оценки, – мной с особым усердием ставились галочки на полях и появился даже один кол. Закончив свои труды, я с чувством исполненного долга аккуратно сложила тетрадки и отправилась спать. Моя "работа" обнаружилась лишь на следующий день, в классе, и мать, вернувшись домой, так со мной поговорила, что всякая охота к дальнейшей "педагогической" деятельности у меня отпала.
Жили мы в те годы в большом сером доме на Садово-Кудринской улице. Сначала на первом этаже нашего дома помещался рыбный магазин. Было очень интересно смотреть, как за отеклом огромной витрины в аквариуме плавают мордастые усатые сомы. Аквариум был окружен пирамидами консервных банок с крабами, а на стене соседнего дома красовалась реклама, призывающая покупать эти дары океана. Но магазин вскоре закрыли, витрины до половины замазали белой краской, и там начала работать большая стоматологическая поликлиника. Об этом заведении у меня сохранились уже не столь приятные, но не менее яркие воспоминания, так как почти все свои первые зубы пришлось оставить именно там.
Позади нашего дома были знаменитые Пионерские пруды, которые тогда многие по старинке называли Патриаршими. Мы с бабушкой почти каждый день гуляли по дорожкам садика вокруг большого пруда, на дальнем берегу которого стояла деревянная пристань. Летом от нее отплывали прогулочные лодки, и я безуспешно уговаривала бабушку покататься на них. Но лучше всего было в садике зимой. Пруд превращался в каток, где устанавливалась большая, сверкающая огнями елка и множество отдыхающих под музыку скользило по льду на коньках в самом центре Москвы. Особенно много там собиралось детей. Казалось, что весь этот каток с музыкой, елка, схваченные инеем деревья вокруг, – все это пришло из какой-то чудесной сказки, рассказывать которые моя бабушка была большая мастерица.
Лет с трех-четырех она начала учить меня грамоте. Я была ее последней ученицей, но, думаю, не самой прилежной. Занимались мы понемногу, но почти каждый день. К приходу родителей домой у нас бывал готов отчет о проделанной днем работе в виде исписанных моими каракулями страниц. В итоге годам к пяти я уже умела довольно сносно читать. После обычных детских книжек с картинками и букваря первой "настоящей" книгой для меня стал "Белеет парус одинокий" Валентина Катаева. Эту книгу в белом переплете с маленьким треугольником паруса среди синих волн на обложке я читала долго и не один раз. А прекрасные стихи Лермонтова, давшие ей название, выучила наизусть с помощью бабушки, которая объяснила мне, как надо, декламируя их, представлять себе и белеющий вдали парус, и "струю светлей лазури", и "луч солнца золотой".
Однако в педагогике бабушка явно не была консерватором, и наряду с детскими стихами в моем "репертуаре" следующей стала лермонтовская же "Царица Тамара". Не знаю, как это получилось, то ли благодаря литературным вкусам моей воспитательницы, то ли просто из-за мелодичности и ритмичности этого стихотворения, но в шесть лет я с вдохновением вещала о знаменитой царице, которая была "прекрасна как ангел небесный, как демон – коварна и зла". После того как я на высокой ноте поведала матери о приключениях царственной дамы, мне был дан осторожный, но твердый совет – почитать что-нибудь детское. К моему огорчению, большую книгу с произведениями Лермонтова у меня забрали, а ведь я уже приступила к "Демону"… Пришлось сменить репертуар, и через некоторое время с таким же жаром я рассказывала о Дяде Степе, так совершенно искренне и не поняв, чем же плоха царица Тамара.
Летом родители обычно снимали дачу и отправляли нас с бабушкой за город. Здесь она прежде всего заводила цыплят, которые желтыми комочками копошились в большой картонке, а когда подрастали – во дворе. Потом с посадки огурцов и помидорной рассады приступала к огороду. Для меня это было увлекательной игрой, и я с удовольствием возилась в земле, глядя на взрослых, окучивала картошку, полола грядки. Потом поспевала клубника, заготавливалось варенье, и так до самой осени. До коровы у нас, правда, не доходило, но бабушка долго и мечтательно вспоминала свою Красавку, которая была у нее еще до войны и давала какое-то необыкновенное молоко.
О военных годах бабушка почти не говорила, но один рассказанный ею эпизод мне запомнился крепко. Летом сорок первого года вместе с многочисленными беженцами она шла из Смоленска в сторону Москвы. Собирались тогда в дорогу спешно, брали с собой то, что подвернется под руку. Наверное, поэтому на телеге вместе с другими пожитками оказалось и большое железное корыто. Оно всем мешало, но бабушка упорно тащила его с собой, как реликвию из старой, довоенной жизни. Пыльная дорога шла среди полей, местность была открытая. Лишь вдалеке виднелся лесок. Внезапно все услышали далеко позади звук самолета. Он летел низко, и сначала подумали, что это наш истребитель возвращается домой. Заблуждение длилось недолго: самолет еще больше снизился и начал расстреливать беженцев. Укрыться было негде, и все бросились врассыпную. Бабушка потом никак не могла вспомнить, что же она делала, но очнулась в придорожной канаве, лежа под своим корытом. Уцелевшие попутчики рассказали, что она бежала от самолета, накинув на себя корыто, метров сто, пока не упала в канаву. А на корыте потом обнаружили несколько отметок фашистских пуль. Вспоминая этот случай, бабушка вздыхала и одновременно посмеивалась над собой, а я все старалась представить, как это моя солидная бабуля могла поместиться в корыте.
С московской жизнью и столицей бабушка освоилась очень быстро, и первые мои познания о родном городе были почерпнуты от нее. Недалеко от нашего дома проходила улица Горького, и прогулки по ней всегда были радостью. Ведя меня мимо зданий и сияющих витрин знаменитых магазинов, бабушка обычно рассказывала, что здесь было до революции, что до войны и что находится сейчас. А в предпраздничные дни мы с ней рано утром отправлялись занимать очередь за традиционным "арахисовым" тортом у большой булочной, что находилась напротив Елисеевского гастронома. Там, в подворотне, самозваные распорядители очереди писали на наших ладонях чернильными карандашами трехзначные номера. Промаявшись несколько часов, мы становились обладательницами тоненького, вафельно-шоколадного, украшенного несколькими орешками лакомства, которое по нынешним временам и тортом-то не назовешь. Но оно казалось нам более привлекательным, чем огромные шоколадные зайцы в подарочных коробках, которые выставлялись тогда в витринах, но никем, по-моему, не покупались.
Изредка на прогулки со мной отправлялся отец. Это было уже почти праздником: в витрине детского магазина можно было показать понравившуюся игрушку, у другой витрины засмотреться на диковинный ананас, имея хорошие шансы на то, что все это будет куплено. Потом, правда, отец получал от матери строгий выговор за то, что "балует ребенка", а ребенок уже ждал следующей прогулки. Правда, не все меня устраивало: одетый в военную форму, отец должен был постоянно козырять, а это, как мне казалось, очень мешало нашему общению. Пришлось применить "военную хитрость" – во время прогулки все время держать его, именно правую, козырявшую руку, наивно надеясь, что это не даст ему отвлекаться.
Вообще же отец дома бывал нечасто, постоянно улетал куда-то в командировки, и названия мест, куда он отправлялся, запомнились мне с раннего детства. Только через много лет, сама попав в авиацию, я узнала, что это были названия аэродромов.
Между тем бабушка приноровилась к летной профессии отца так же быстро, как и ко всему укладу московской жизни. Правда, сама она так ни разу и не летала на самолете, даже пассажиром. Тем поразительней то, что на традиционный детский вопрос: "А откуда я взялась?" бабушка заявила, что меня привезли с Луны.
– Неправда, туда же никто не летал! – резонно возразила я.
– Никто не летал, а папа взял да слетал и привез тебя.
– На чем же он летал?
– На самолете, я сама видела, – с этими словами она подтащила меня к окну, выходящему во двор нашего дома.
Посередине двора была большая круглая клумба, и, кажется, я засомневалась, что сюда может сесть самолет.
– Ты не понимаешь! Он сел прямо на клумбу, – вдохновенно фантазировала бабушка. – Папа тебя вынул из кабины, мы посмотрели и решили, что ты нам подходишь. Все соседи это видели, знаешь, сколько народу сбежалось!
Последний довод для моих шести лет был решающим, на время я смирилась с бабушкиной версией, но потом все-таки еще не раз подходила к окну и прикидывала, как же сюда может приземлиться истребитель. Тогда, по моим понятиям, все самолеты были юркими истребителями, большая фотография которых висела у нас на стене. Настоящих самолетов я еще долго не видела, и представление о том, как они садятся, сложилось, скорее всего, по телепередачам. Телевизор был тогда для меня главным источником информации и самым любимым развлечением.
Ящик с маленьким экраном и увеличительной линзой стоял рядом с большой, уютной тахтой. Мне нравилось, забравшись на нее с ногами, смотреть мультфильмы и другие передачи. Правда, долго мне это делать мать не позволяла и отправляла "на боковую" точно в положенное время. Иногда, когда я болела и сидела с завязанным горлом весь день дома, делалось исключение и можно было посмотреть взрослую телепрограмму. В один из таких вечеров показывали балет "Жизель". Главную партию исполняла Галина Уланова. Впечатление было незабываемым! В темной комнате на экране телевизора жила, любила, сходила с ума и погибала улановская Жизель. Мне не было тогда и семи лет, но волшебство исполнения было так велико, что и сейчас, закрыв глаза, я вижу перед собой Жизель – Уланову. Она смятенно мечется по сцене, узнав об измене и не веря в то, что обманута. Я уже не смогу и не хочу представить себе другую Жизель. Чтобы сохранить это детское впечатление от искусства великой балерины, я потом никогда не ходила в театр на этот балет.
Дом у реки
Переселение из одного района города в другой, наверное, для каждого москвича дело запоминающееся и порой психологически не простое. А если тебе при этом всего шесть лет, то событие это представляется началом какой-то новой жизни. Так было и со мной, когда наша семья, получив новую квартиру, перебралась на Смоленскую набережную. Наш маленький двор с большими ажурными воротами, милый, уютный садик у Патриарших прудов – казалось, все осталось в каком-то далеком, дошкольном мире. Теперь мы поселились на шестом этаже огромного, только что построенного дома. Это была другая Москва, другие масштабы. Здесь как бы столкнулась новая, победная архитектура послевоенного периода со старой, патриархальной.
Прямо под нашими окнами широкой лентой текла Москва-река. На другом берегу ее, чуть правее, гордо возвышался шпиль новой гостиницы "Украина". Слева, рядом с нашим домом, через реку был переброшен единственный тогда в городе метромост, и голубые составы начинали сновать по нему ровно в шесть часов утра. Тогда, в 1955 году, еще не построили гранитную набережную и зимой можно было спуститься к реке и перебраться по льду на другой берег, что многие и делали. Лишь спустя несколько лет, когда был сооружен просторный Калининский мост, а в берега врезался гранит, зимняя тропинка на льду реки перестала существовать. Наш микрорайон был характерен для Москвы пятидесятых годов.
Осенью того же года меня записали в школу № 637, которая стояла около улицы Чайковского в окружении маленьких, старых домишек. Она была расположена близко от дома. Чтобы пройти к ней, мне надо было свернуть с набережной в Проточный переулок, миновать полтора квартала, пересечь трамвайные пути и прошагать еще метров сто.
Первый школьный день запомнился морем цветов во дворе и строгой напутственной речью директора, обращенной к нам, первоклашкам, и выпускникам. Дальше пошли школьные будни.
Надо сказать, что учиться в первом классе мне было не слишком интересно. В результате бабушкиных стараний мы с ней успели пройти программу первого года, читала я уже довольно бегло и, конечно, после освоенных толстых детских книжек возвращаться к азбуке было скучно. Лишь во втором классе, когда наша учительница Анастасия Семеновна стала объяснять более сложные темы, появилось чувство, что в школе можно узнать много нового и интересного. Хотя и здесь бабушка старалась прочитать со мной заранее то, о чем в ближайшие дни могут рассказать в классе. Года три или четыре она не спускала своего недреманного ока с моих занятий и каждый день после школы усаживала меня готовить уроки.
Первые годы все шло гладко, в дневнике у меня появлялись одни пятерки, чем бабушка несказанно гордилась. Но к концу четвертого класса такая каждодневная опека мне ужасно надоела, тем более что у моих школьных подружек не было такой второй "домашней" школы и они свободно, как мне казалось, располагали своим временем. А ведь это значило, что можно и гулять на улице, и читать разные книжки сколько твоей душе заблагорассудится!.. Протест зрел постепенно и однажды вылился в открытый бунт. Я пришла к матери и заявила:
– Буду готовить уроки сама. Не маленькая!
Бабушка забеспокоилась:
– Этого нельзя делать, она сразу нахватает троек.
– Не нахватаю, – упорствовала я и выдвинула новое требование, – не надо проверять у меня дневник каждый день – у других лишь в конце недели туда заглядывают!
Мать неожиданно для меня согласилась, но выставила свои условия:
– Хорошо! Контролировать тебя не будем. Но если в конце недели у тебя появится хоть одна тройка – не обессудь, все будет по-старому.
Это была долгожданная свобода, хотя еще и предстояло доказать на нее свое право. Пришлось усерднее, чем прежде, готовить дома уроки, но свободного времени у меня действительно прибавилось. Была применена хитрость, которая верно служила мне до конца школьных лет. Я перестала учить дома устные предметы, решив, что для этого достаточно просто внимательно выслушать учителя, а потом вспомнить все, прочитав нужную главу того или иного учебника на перемене перед уроком. Позже стало понятно, что этот способ стар как мир, но тогда он дал мне массу свободного времени. Надо было только не запускать учебу, чтобы дома не окрестили "троечницей" и не лишили самостоятельности. Конечно, временами нежелательные отметки все же залетали в мои тетрадки, но я знала, что избавиться от них можно только собственными силами. В занятиях объявлялся "аврал", и пробел ликвидировался.
В школе у нас учились, как правило, только те, кто жил в нашем же микрорайоне. Поэтому наши дворовые компании зачастую состояли из однокашников. Со многими из них мы жили даже в одном доме и подъезде, так что, естественно, они и стали моими главными друзьями детства.
Вернувшись из школы, мы стремились как можно быстрее собраться во дворе. Здесь поверялись друг другу наши маленькие тайны и огорчения. Надо сказать, у нас была своеобразная компания. По ходившей тогда уличной легенде, соседний Проточный переулок в старые времена населялся людьми отчаянными, бесшабашными. И мальчишки из нашей компании старались удалью не уступать своим предшественникам. Часто их шустрые фигурки можно было увидеть в запретных местах: и на крыше нашего огромного, высокого дома, и на близлежащей стройке, и на неокрепшем льду реки. Тайно совершив свои экспедиции, они вскоре с загадочным видом сообщали о них нам, девчонкам. После этого обычно следовали совместные посещения стройплощадки, заваленной арматурой, железобетонными плитами, трубами, кучами песка – это строились Калининский мост и набережная. Однажды ребята даже пригласили нас, пятерых или шестерых девчонок, в свою вотчину – на крышу. Наш двенадцатиэтажный дом имел одно из модных в то время архитектурных излишеств – на нем была сооружена странная надстройка высотою в несколько этажей, похожая на квадратную корону. Вот на нее-то нам и пришлось лезть по хлипкой железной лестнице. Не скажу, чтобы мне доставило большое удовольствие такое "восхождение", но отступать было нельзя. Забравшись наверх, мальчишки гордо и небрежно демонстрировали нам свое "заоблачное" хозяйство. Запомнилась Москва, лежавшая перед нами как на ладони, но то, чем они хотели удивить, – высота, большого впечатления не произвела. Тем более что некоторые из нас уже успели полетать с родителями на самолетах и делали вид, что высота им нипочем. Я тоже имела к этому времени воздушное крещение, хотя состоялось оно не совсем обычно.
Все началось с того, что во втором классе у нас по школе прокатилась волна коклюша. По очереди исчезали на полтора-два месяца мои одноклассники, и наконец дошло до меня. Несколько недель я оглашала квартиру своим не поддающимся лечению кашлем и не чувствовала ни малейшей тревоги за столь долгие "каникулы". Родителей это волновало гораздо больше, и были сделаны попытки "ускорить" ход событий. Отец где-то услышал о том, что подъем на высоту в несколько километров исцеляет от коклюша, и загорелся этой идеей. Он яростно агитировал всех домашних испробовать чудодейственное средство, и через несколько дней ему было разрешено внести свою лепту: отвезти меня в барокамеру.
Вместе с какими-то приборами, которые должен был проверять строгий мужчина в кислородной маске, мне следовало "отсидеть на высоте" то ли три, то ли пять километров минут тридцать. Мощно гудел воздух, откачиваемый из маленькой барокамеры, крутились стрелки высотомеров, закрепленных перед нами на стене, но самой высоты я никак не почувствовала и решила, что никакого подъема не было.
Несколько дней родители выжидали, когда же скажется чудодейственное лечение, но, не дождавшись результата, решили продолжить эксперимент. Подъем в барокамере объявили предварительной тренировкой, и теперь мне предстояло подняться в воздух на самолете. Эта перспектива меня не радовала, поэтому я старалась как можно меньше кашлять и заявляла о своем полном выздоровлении. Но врач все еще не пускал меня в школу, и выбора не оставалось.
В те годы порядки в авиации были, наверное, не такими строгими, как сейчас, и меня "зайцем" посадили в самолет – распространенный тогда грузовой Ил-14. Фюзеляж его был не герметичен и почти пуст: только два кресла стояли впереди, около кабины экипажа. Памятуя рассказы бабушки о воздушных "ямах", в которые ежесекундно может свалиться самолет, я сразу вжалась в кресло и ухватилась за подлокотники.
Заработали моторы, мы взлетели, набрали высоту. Внизу простиралась заснеженная земля, а над нами по-весеннему ярко сияло мартовское небо. Самолет кружил около аэродрома – это был тренировочный полет. Минут через тридцать из кабины вышел штурман и спросил меня:
– Хочешь к нам, в кабину?
Какое ребячье сердце не забилось бы радостно от такого предложения, но вера в бабушкины предостережения взяла верх. Я все еще ожидала падения в "яму" и поэтому вежливо отказалась. Но полет проходил спокойно, никакой болтанки не было. Когда еще через полчаса штурман опять пригласил посмотреть кабину и приборы, пришлось согласиться. Конечно, я мало что поняла в разных объяснениях, но постепенно забыла про "ямы", перестала держаться за его руку. В завершение показа штурман подвел меня к выпуклому стеклянному иллюминатору в потолке – блистеру, который помогает ориентироваться по звездам. Я никак не могла понять, что это такое, и решила залезть туда сама. Забравшись на подставленный ящик, я засунула голову в стеклянную полусферу и начала безуспешно искать на дневном небе хоть одну звездочку. И вдруг самолет сильно тряхнуло. Это и была та самая "яма". Хватаясь руками за воздух, я попыталась удержать равновесие, но это кончилось тем, что мой лоб сильно боднул край блистера. Тут же из глаз потекли слезы, но не от боли, а от обиды: пока сторожила эту проклятую "яму", ее не было, а стоило чуть-чуть забыть – и она тут как тут.
Расстроенная, я вернулась в свое кресло и вплоть до самой остановки самолета из него не вылезала.
После этого первого полета у меня осталось ощущение, что ничего необычного, пугающего в этом нет. Страхи, навеянные мне бабушкой, оказались напрасными. Однако шишка на лбу напоминала, что, если зазеваешься – хорошего не жди. Может, поэтому слишком яркого, незабываемого впечатления от полета не осталось. И уж, во всяком случае, никакого детского желания стать летчиком у меня не возникло.
Вскоре я поправилась, пошла в школу и почти забыла о своем маленьком авиационном приключении. К тому же во дворе у нас сложилась дружная команда, проблем с тем, чем себя занять, ни у кого не возникало, и времени свободного на воспоминания не оставалось. Нас было десять – двенадцать девчонок и мальчишек, почти все – одногодки. Наше царство: подъезд, двор и прилегающие улицы вплоть до Старого Арбата. Нового Арбата тогда еще не было, он только строился. Одно время нас даже привлекла идея устроиться на эту огромную стройку разбирать старые снесенные дома, а на заработанные деньги съездить на экскурсию, например в Ленинград. Но по малости наших лет, это так и осталось лишь идеей. За самой же стройкой мы следили с неослабным интересом. Нам нравились огромные дома, встававшие рядом со старыми московскими переулками. На их фоне хорошо знакомые нам арбатские улочки казались еще уютнее. Зимой мы частенько играли в популярных тогда "казаков-разбойнйков". Все, конечно, хотели быть "разбойниками". Ареной наших игр были не только дворовые укрытия и крыши гаражей, но и все арбатские переулки, где мы хорошо ориентировались. При этом девчонки носились по улицам с неменьшим азартом, чем ребята.
С Ирой Поповой и Таней Сеницкой мы жили в одном подъезде и виделись особенно часто. У нас было еще несколько подружек, и мы проводили вместе много времени. Ира, от природы артистичная и музыкальная, "выдвинулась" на роль нашего культурного лидера. Она смешно и похоже пересказывала различные эпизоды из фильмов, увлеченно говорила об артистах, увиденных на экране. К тому же ее отец, заслуженный боевой генерал, был военным консультантом ряда известных кинолент, и Ира рассказывала нам о том, какие фильмы вскоре выйдут на экран. В те годы кумирами зрителей были Николай Рыбников, Леонид Харитонов, Вячеслав Тихонов, и каждая новая встреча с ними ожидалась с нетерпением. Ну а когда около нашего дома снимался эпизод угона из гаража "Волги" для фильма "Берегись автомобиля", наши главные киноманки – Ира Попова и Лена Бирюкова просто пропадали около съемочной площадки. Еще бы, ведь там они. видели самого Иннокентия Смоктуновского, наблюдали, как делается кино. Потом, захлебываясь от восторга, они рассказывали о своих впечатлениях, а мы, обижаясь, что подружки не позвали нас с собой, слушали рассказ, боясь пропустить что-либо из их сбивчивого повествования. Кино было неотъемлемой частью нашего существования, не проходило и недели, чтобы вся наша компания не отправилась в "Пламя", "Стрелу" или "Баррикады" смотреть новый фильм. Но не только это было нашим еженедельным развлечением. Мы писали дневники.
Трудно сейчас вспомнить, кто предложил эту идею, но всем она пришлась по вкусу. Дворовая компания "наших мальчишек" и "наших девчонок", объединяясь во время игр, походов в кино и на каток, вела еще в каждой половине и свою обособленную жизнь. И у тех, и у других было о чем рассказать. И вот кто-то из ребят предложил:
– Давайте вести дневники. Вы – свой, мы – свой. Интересно, что каждый из нас напишет?
Решили, что дневники будут вестись по очереди в течение недели, а по субботам мы будем давать друг другу читать написанное. Тут же приобрели две толстые общие тетради и начали наши "летописи".
В долгожданную субботу, вечером, усевшись на широкий подоконник в полутемном подъезде, мы с жадностью набросились на ребячьи записки. Каждую глодал интерес: что же там про меня? Ведь бывало, что мы и ссорились с мальчишками, да и они нас задирали по пустякам.
К общему удивлению, их записи оказались интереснее. Даже об одних и тех же событиях, совместных делах ребята смогли рассказать полнее, чем мы. Они не ограничились лишь констатацией фактов. Мы прочли и о том, как воспринимались ими поступки и слова каждой из нас. Разница нашего и их видения событий была налицо. Одни и те же вещи и слова мы с ними воспринимали явно по-разному. В чем-то это напоминало сюжет вышедшего позже известного французского фильма, где в первой серии одни и те же события показываются с точки зрения жены, а во второй – мужа. Ну а в целом наши мальчишки оказались лучшими литераторами. Мы, естественно, сделали выводы и со следующей недели вели свой дневник уже с большими радением, подробностями и юмором. Так продолжалось более полугода. Потом все разъехались на летние каникулы, кто куда. Вернувшись повзрослевшими до двенадцати-тринадцати лет, мы решили, что таким солидным людям затея с дневниками ни к чему. Но эту тетрадь как память детства до сих пор хранит одна из наших старых подруг.
Примерно в это же время произошло событие, немало удивившее моих домашних. Я вдруг объявила, что готова продолжить занятия музыкой и даже нашла учительницу, которая согласна взять на себя такую обузу. Это выглядело странно, потому что не прошло и двух лет, как почти со скандалом я добилась прекращения подобных занятий. Произошло это так.
Следуя тогдашней повальной моде – учить детей музыке, меня стали приобщать к этому делу лет с пяти. Благо в доме имелось старое немецкое пианино с отломанной подставкой для подсвечника. Глядя на него, можно было представить, как в прежние времена за ним музицировали при свечах какие-то утонченные дамы в длинных, изящных одеяниях. Теперь такую же участь уготовили и мне, хотя с самыми благими намерениями: ребенок должен уметь играть "для себя". Учительница Зоя Владимировна сразу же заверила родителей, что "ребенок страшно способный" и что она сделает из него "второго Бетховена, в крайнем случае, Моцарта". Если учесть, что особым музыкальным слухом и памятью природа меня не наделила, а переписывать ноты мне нравилось куда больше, чем играть на пианино, эти заверения можно было принять, лишь будучи слишком наивным и простодушным человеком.
