Текст книги "Вчера и всегда"

Автор книги: Светлана Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)

Между стартами

После возвращения в Москву и теплой встречи с родными и близкими состоялся наш доклад Государственной комиссии о результатах полета. Один из главных выводов заключался в том, что «полет первого смешанного экипажа убедительно показал, что женщины могут успешно работать на борту орбитальной станции…». Работоспособность смешанного экипажа оценивалась как высокая.

Привезенного нами экспериментального материала хватило не на один месяц работы различным научно-исследовательским организациям. Нам же троим предстояло еще изложить все аспекты полета в обстоятельном письменном отчете, за который мы и засели. И с каждой страницей возникали в памяти восемь суток, прожитые на орбите. Леонид Иванович Попов даже шутил по этому поводу: "Пока пишем отчет – полет продолжается".

Но вот поставлена последняя подпись под нашим коллективным трудом, и после короткого отдыха возобновилась обычная работа. Для меня это были полеты на фирме А.С. Яковлева, спортивные тренировки, встречи с разработчиками выполненных на орбите экспериментов.

В череде текущих дел незабываемый след оставила поездка к Анне Тимофеевне Гагариной в город, носящий имя ее сына. Раньше по дороге в Вязьму, где в течение почти двух лет мне довелось летать, я частенько проезжала через Гагарин. И каждый раз, глядя из окна железнодорожного вагона, думала о том, что здесь живет женщина, подарившая миру первого космонавта. И вот летом 1983 года мне удалось встретиться с ней.

Мы приехали в жаркий день. Навстречу нам вышла Анна Тимофеевна, и, хотя раньше мы не встречались, сразу заговорили как старые знакомые – так проста и естественна была она.

Анне Тимофеевне нездоровилось, она недавно выписалась из больницы, и мы все уговаривали ее больше сидеть, не беспокоиться из-за нас. Похоже, она вняла нашим словам. Но вскоре встрепенулась, взглянула на часы и принялась собираться. Оказывается, через полчаса она обещала быть в расположенной неподалеку школе, носящей имя ее сына, чтобы встретиться с пионерами, приехавшими в город на экскурсию. Нас она пригласила с собой.

С трудом дошла Анна Тимофеевна до машины, а когда подъехали к школе, медленно, часто отдыхая, поднялась по старинной, чугунной лестнице на второй этаж. Переводя дух, села за стол президиума. Казалось, что у нее не хватит сил на выступление. Но вот она взяла слово и – преобразилась!

Собрав, очевидно, свои силы и волю, она убежденно, с какой-то внутренней энергией говорила с ребятами, но не о своем сыне, нет. Она говорила о том, какими бы ей хотелось видеть пионеров, о том, как надо любить свою Родину, быть полезными ей. Рассказывала о случаях из своей жизни. Ребята слушали с живым, неподдельным интересом. Думаю, встреча запомнилась им надолго. А мне все время приходила в голову одна мысль: "Именно такой и должна быть мать Гагарина".

Очень не хотелось вечером уезжать из гостеприимного дома Анны Тимофеевны, расставаться с этой великой русской Женщиной. Она проводила нас до калитки, и мы долго еще находились под впечатлением от встречи с ней. Увы, больше нам повидаться не удалось, менее чем через год Анны Тимофеевны не стало.

Примерно тогда же, в марте 1984 года, произошло другое событие, в которое никак не хотелось верить. При выполнении испытательного полета погиб Александр Васильевич Федотов. Для каждого, кто знал его, кто хоть в какой-то мере мог считать себя его учеником или другом, это событие прошло через сердце, оставив там незаживающий рубец. Много званий было у Александра Васильевича: Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель, лауреат Ленинской премии, генерал-майор авиации, восемнадцатикратный рекордсмен мира… Все понимали, что страна потеряла своего лучшего летчика-испытателя, которым гордилась вся наша авиация.

А мне все вспоминалось то время, когда вскоре после моего полета в космос он приехал к нам домой вместе с двумя нашими товарищами, поздравлял, шутил и все допытывался: "С чем можно сравнить полет на орбите?" Допытывался не из простого любопытства. Следуя своей неуемной натуре, он стремился глубоко понять все, что связано с полетом, представить себя в невесомости. Так же весело мы с ним тогда и расстались. И кто знал, что больше уже не суждено встретиться.

А тем временем завершался полет на станции "Салют-7" очередного экипажа – Владимира Ляхова и Александра Александрова. Сама я занималась вопросами технической подготовки экипажей к полету, продолжала тренироваться в отряде.

Осенью 1983 года мне предложили начать подготовку ко второму полету, который обещал быть сложнее и интереснее предыдущего. В ходе двенадцатисуточной экспедиции на орбитальную станцию предстояло выполнить большой объем исследований, в том числе осуществить выход в открытый космос. Я очень обрадовалась такой программе, хотя отчетливо понимала, что задача не из легких. Работа в открытом космосе, за бортом станции считалась непростой и для мужчин.

Еще во время первого полета я иногда подплывала к хранящимся в переходном отсеке станции скафандрам, представляла себя готовящейся к выходу в открытый космос, прикидывала свои силы. Потом, глядя в иллюминатор на Землю, рисовала себе картину, которая откроется, как только высунешь нос, точнее шлем скафандра, из люка станции. По всему получалось, что если хорошо подготовиться, то выход будет по силам. Впрочем, тогда никто еще не помышлял о работе женщины в открытом космосе. Когда же через полтора года такую работу включили в программу предстоящего мне полета, то оставалось лишь хорошо подготовиться.

Наш экипаж возглавил Владимир Александрович Джанибеков, который отправлялся в космос уже четвертый раз. Перед этим он был командиром советско-французского экипажа и с блеском выполнил ручную стыковку своего корабля со станцией "Салют-7". Теперь нам с ним предстояло второй раз посетить эту станцию. Меня назначили бортинженером корабля "Союз Т-12", а третьим членом экипажа стал Игорь Волк, знакомый мне еще по испытательной работе в авиапромышленности.

У некоторых моих однокашников по Школе летчиков-испытателей Игорь, уже признанный тогда специалист своего дела, принимал выпускные экзамены, давал "добро" на самостоятельную работу. Ему было присвоено звание "Заслуженный летчик-испытатель СССР", а работы, проводимые им, отличались большой сложностью и новизной. Теперь он стал космонавтом-исследователем нашего экипажа. Ему предстояло освоиться с невесомостью, выполнить ряд интересных медико-биологических и технических экспериментов. Джанибекову же и мне наряду с всевозможными биотехнологическими, медицинскими и астрофизическими работами следовало выполнить основную задачу и испытать в открытом космосе новый универсальный режущий инструмент – УРИ, который создали в Киевском институте электросварки им. Е.О. Патона.

Ни Джанибеков, ни я не имели опыта работы в открытом космосе, и нам предстояло серьезно подготовиться. На это отвели всего около семи месяцев, но сроки считались реальными, потому что мы с Владимиром Александровичем летали на аналогичных "Союзу Т-12" кораблях, пребывали в хорошей форме, могли без раскачки приступить к интенсивным тренировкам. Правда, в первом полете у меня были функции космонавта-исследователя, но я тогда не ограничивалась узкими рамками этой должности, изучала технику и работу с ней в том же объеме, что и командир с бортинженером. Поэтому, пересев с правого в левое кресло кабины нашего корабля, растерянности не испытала. Основную сложность представляла, конечно, подготовка к выходу в открытый космос.

Прежде всего нам примерили и подогнали скафандры, потом мы с Джаном, как ласково называют в отряде Владимира Александровича, прошли курс специальных тренировок в барокамере, где создается глубокий вакуум. Там мы привыкли к нашей новой "одежде", которая по сути представляла собой маленький космический корабль со всеми системами поддержания нормальной жизнедеятельности человека в течение нескольких часов, и учились управлять своими "персональными кораблями". А создатели скафандров строго проверяли нашу готовность к действиям в любой нештатной ситуации.

Потом наступил черед гидроневесомости. В огромном наполненном водой бассейне стоял макет орбитальной станции. Мы с Джанибековым надевали скафандры, приспособленные для работы под водой, специальный кран подхватывал нас крюком буквально за шиворот и медленно опускал на глубину. Благодаря целой системе балансировочных грузов нас вывешивали под водой. Мы могли свободно плавать в станции и вокруг нее, не борясь с силой, выталкивающей вверх раздутые воздухом скафандры. Тренировки в такой гидроневесомости больше всего помогли мне в подготовке к работе в открытом космосе. За каждым "купанием" в гидробассейне пристально, даже придирчиво следили врачи и методисты, стараясь не упустить ни малейшей оплошности в наших действиях, вовремя подсказать, исправить ошибку. Такие тренировки требовали хорошей выносливости. Достаточно сказать, что за один раз мы сгоняли порой больше килограмма веса. Не так просто и сразу приспособиться к перемещениям внутри станции, но со временем все наладилось, тем более что Владимир Александрович всегда готов был оказать дружескую помощь, особенно при работе с большим контейнером, в котором помещался наш инструмент. Постепенно мы отладили совместную работу, наиболее рациональным образом распределили роли в предстоящем выходе.

Следующий этап тренировок – обучение работе с электронным инструментом, который мог резать, сваривать, паять металлические пластины, наносить на них напыление. Сотрудникам института им. Е.О. Патона пришлось решить множество проблем, прежде чем к нам в руки попало это легкое, небольшое и удобное в работе устройство. На выходе из него фокусировался высокотемпературный электронный луч, который при разных режимах работы и позволял производить в глубоком вакууме различные операции. Когда в специальной барокамере мы с Джанибековым попробовали работать им, то сразу влюбились в это устройство. Никогда мы не были сварщиками, а здесь благодаря простоте обращения быстро освоили "смежную" специальность. Впрочем, как и при любых испытаниях, мы тесно сотрудничали с создателями УРИ, высказывали свои предложения, а те быстро воплощали их в металл. Так что от этой совместной работы мы получали, кажется, взаимное удовлетворение.

Так постепенно мы пришли к концу нашей подготовки. Как и у любого экипажа, у нас случались ошибки, оплошности – Джанибеков называл это "ходьбой по граблям", развивая следующее сравнение: когда наступаешь на лежащие зубьями кверху грабли, то они обязательно стукнут тебя по лбу. И так раз от раза – чем больше шишек, тем большим опытом обзаведешься, тем внимательнее будишь ходить. Потому, когда мы порой допускали на тренировках какую-то ошибку, Джан объявлял, что, мол, мы наступили на грабли. Но к концу подготовки все наши шишки прошли: на грабли мы больше не наступали, все экзамены и зачетные тренировки сдали успешно.

Перед отлетом к месту старта у нас выдался короткий отдых, и на несколько дней мы с семьями уехали в чудесное подмосковное местечко, под Рузу. Странным казалось, что не надо спешить на тренировки, готовиться к очередным экзаменам – все это было уже позади. Но и традиционный предполетный отдых с лесными ягодами, пойманной в реке рыбой, словом, наедине с природой подоспел к концу. И вот перед самым возвращением домой муж сообщает:

– Тут ко мне ваши психологи подходили… – сделав паузу, Виктор с хитрецой посмотрел на меня.

– А чего им от тебя нужно?

– Говорят, что готовят вам троим какое-то напутствие семей перед стартом. Для ребят уже записали, хотят, чтобы я тебе тоже на магнитофон что-нибудь надиктовал. – Витя опять выжидающе замолк, хотя уверена, заранее знал ответ. На мою бурную реакцию он улыбнулся и добавил:

– Вообще-то я им уже сказал, что ты такие вещи, "показуху" не любишь…

– "Не любишь" – это слишком мягко сказано!

– Ничего, я думаю они поняли, больше приставать не будут.

Вернувшись на следующий вечер из Рузы домой, я принялась собираться к завтрашнему отлету на космодром. Зазвонил телефон.

– С Вами говорят из Центра подготовки космонавтов! Евгений Яковлевич дома?

Интересно, подумала я, какие дела могут быть у сотрудников Центра к моему отцу, который уже около месяца находился в командировке и, похоже, в Москву собирался вернуться не скоро? Звонившие явно перепутали номера и вместо квартиры родителей позвонили ко мне.

– Простите, а кто это говорит?

Собеседник, не поняв своей ошибки, с готовностью начал объяснять:

– Это из группы психологической поддержки. Мы записываем на магнитофон напутствия от родных членам экипажа, чтобы перед стартом дать им послушать. Хотим, чтобы Евгений Яковлевич тоже что-нибудь сказал…

Только вчера Виктор сказал, что не нужны мне душещипательные напутствия и сладкие речи перед стартом, а сегодня они опять за своим к моим родителям, которые тоже не охотники до таких вещей. Вся эта затея представлялась мне ненужной и даже вредной. Одно дело – длительные экспедиции, когда во время многомесячного, если не годового, пребывания на орбите ребятам действительно как воздух нужны весточки с Земли от родных и близких. Письма, магнитофонные записи и видеокассеты, прямые телевизионные встречи с семьями помогают перенести долгую разлуку, а сознание, что дома все в порядке, позволяет спокойно трудиться на орбите. Но ведь нам предстояла всего лишь двенадцатидневная экспедиция. Поэтому назойливая идея психологов преподнести нам "сюрприз" прямо перед стартом выглядела и вовсе неуместной. Это все равно что летчику, направляющемуся к самолету, чтобы выполнить сложное, но разовое задание, вдруг дают послушать запись, где жена и дети начинают всячески желать успеха и обязательного возвращения домой, словно он на верную смерть идет или собирается совершить что-то невероятное. А ведь это его обычная работа, и она окажется тем успешнее, чем спокойнее и собраннее он будет ее выполнять. Хорошо известны слова заслуженного летчика-испытателя СССР, Героя Советского Союза Сергея Николаевича Анохина о том, что если испытатель, отправляясь в полет, считает, что он идет на подвиг, то к полету такой испытатель не готов. Жизнь не раз подтверждала справедливость этого высказывания. Уверена, что наши психологи не раз слышали об этом, но не подумали, что своей затеей с напутствиями могут достичь обратного результата – разрушить тот рабочий, повседневно-деловой настрой экипажа перед стартом, который и бывает залогом успешного выполнения задания. Да еще вдобавок ко всему звонят ко мне и рассказывают о своем "сюрпризе". Можно было, конечно, обратить все в шутку, но, опасаясь, что ретивые психологи не отступятся от своего, довольно резко ответила:

– Послушайте! С психикой у меня все в порядке, и "поддержка" ваша не нужна.

После окончания этого разговора у меня появилась слабая надежда не услышать по дороге на старт никаких душещипательных напутствий.

Наш адрес: планета Земля…

Вечером 18 июля 1984 года наш корабль «Союз Т-12» стартовал на орбиту. Мы летели к станции «Салют-7», где уже не один месяц трудились «Маяки» – Леонид Кизим, Владимир Соловьев и Олег Атьков. К этому времени они уже приняли у себя советско-индийский экипаж, выполнили пять выходов в открытый космос. Такого количества работ за бортом станции в одном полете не делал еще ни один экипаж.

Мы понимали, что ребята порядком устали, что впереди у них еще долгая многомесячная работа, потому отправлялись к ним с внутренним настроем не доставлять им лишних хлопот. Ожидали, что увидим уставших, осунувшихся людей. Но вот мы состыковались. По голосам "Маяков" чувствуем, что они с нетерпением ждут открытия переходных люков. Да они и не скрывали этого, частенько вызывая "Памиров", то есть нас, на связь.

Наконец-то открыты люки. Еще в первом полете меня поразило, что при этом из станции в корабль дохнуло каким-то свежим, почти горным воздухом – столь эффективно работала система обеспечения газового состава воздуха на "Салюте-7". Да и теперь, спустя два года, ощущалась приятная свежесть атмосферы большого станционного объема. Правда, внутри "Салюта" стало гораздо теснее. Ведь за это время к нему пришло много "грузовиков", которые доставили уйму различной аппаратуры, и теперь она, прибортованная вдоль панелей, заставляла нас лавировать, изгибаться при перемещении из отсека в отсек. Чувствовалось, что работа тут идет полным ходом.

Но больше всего удивили сами "Маяки". И Леня, и Володя, и Олег вовсе не выглядели изнуренными долгожителями космоса. После радостной встречи, объятий и приветствий, традиционного телерепортажа все мы уселись за стол. Точнее, не уселись, а закрепились возле него, уцепившись ногами за своеобразные стулья, похожие на птичьи насесты. Конечно, всего при таких встречах не переговорить, да тут незаметно подкралось и время сна.

"Маяки", как гостеприимные хозяева, уступили нам лучшие на станции спальные места, хотя мы долго не соглашались причинять им неудобства и все норовили улечься где-нибудь в свободном уголке. И все же "Маяки", прихватив свои спальники, расплылись на ночлег в разные, менее комфортабельные концы орбитального комплекса. И так каждый день, пока мы находились на станции. Они привязывали свои мешки к какому-нибудь поручню и спали, паря в воздухе.

Ночью при свете тусклого дежурного освещения трудно бывало разобрать, где висит в воздухе кто-то из "Маяков", завернутый в свой спальник, а где просто привязан мешок с одеждой или оборудованием.

Как-то утром, когда все нехотя выбирались из своих спальников, Володя Соловьев, улыбаясь, тихонько посетовал:

– Свет, а меня сегодня побили…

– Как побили? – не поняла я, решив, что он шутит.

– Очень просто, как бьют! Кулаками.

Оказалось, что Игорь Волк, проснувшись раньше всех, решил вдруг сделать физзарядку.

Не успев как следует проснуться, он выплыл в рабочий отсек, приметил среди подвешенных там мешков с оборудованием и аппаратурой тот, что показался, на его взгляд, помягче, и принялся его дубасить, как боксерскую грушу. Все бы ничего, да мешок тот оказался спальником Соловьева, в котором он, сладко свернувшись калачиком, досматривал последний сон.

– Понимаешь, – рассказывал с улыбкой Володя, – сплю я и не пойму, то ли во сне мне это мерещится, то ли на самом деле меня кто-то колотит. А просыпаться совсем не хочется! Потом чувствую, дело принимает серьезный оборот. Высунул я голову из мешка, смотрю, а это Волк на меня напал. Насилу остановил его.

Посмеялись мы над этим происшествием, но Володя стал более осмотрительно выбирать себе место для сна. Вообще невесомость преподносит много сюрпризов.

После нашего отлета Кизиму с Соловьевым предстояло еще один, шестой, раз выйти в открытый космос для проведения заключительных монтажных операций с двигательной установкой, с которой они занимались весь свой полет. Для этого мы им привезли специальное приспособление и видеофильм о предстоящей работе.

После того как наш корабль состыковался с "Салютом" и прошли первые мгновения встречи экипажей, мы начали передавать хозяевам комплекса привезенные с Земли подарки, письма и другие послания. Торжественно вручили и две видеокассеты: на одной – маленькая дочка Кизима (которая появилась на свет через 3 месяца после его старта и которую он, естественно, еще не видел), на другой – видеоурок. Понимая, что смотреть последнюю кассету придется через неделю, Володя Соловьев у всех на глазах старательно закрепил ее на видном месте ("Чтобы не потерялась!"). Но то ли кто-то, пролетая мимо, случайно задел ее, и она, унесенная потоком воздуха, забилась в какой-то укромный уголок станции, то ли кто-то из нас, наводя порядок в рабочем отсеке, машинально спрятал ее, а потом забыл – не определишь.

Когда мы заметили исчезновение кассеты, то, естественно, заволновались. Свойства безнадзорно брошенных в невесомости предметов давно известны. При целенаправленных поисках они зачастую не находятся и лишь спустя значительное время, когда уже утеряны все надежды их обнаружить, вдруг сами выплывают тебе навстречу, как бы говоря: "А вот и мы…"

Нас такой вариант не устраивал – кассета нужна была именно сейчас. И мы все шестеро стали ее искать. Олег Атьков первым делом подлетел к воздушному фильтру, через который идет поток воздуха, циркулирующий внутри станции, и около которого зачастую собираются потерянные предметы – кассеты там не было. Проверили все углы станции, заглянули даже в спальные мешки и в контейнеры с пищей – результат тот же. А специалисты из Центра управления полетом тем временем запрашивают, посмотрел ли экипаж видеозапись и все ли понятно. Нам, конечно, не очень хотелось выставлять себя растеряхами – и на Землю ушел уклончивый ответ: мол, времени сейчас нет, потом пленку посмотрим. Ну а к вечеру, к счастью, общими усилиями видеокассету все-таки нашли. Леонид Кизим и Володя Соловьев смогли увидеть все предстоящие им в открытом космосе операции. На следующий же день после стыковки с "Салютом" мы начали проводить разнообразные эксперименты. Мне, как уже имеющей опыт работы с установкой "Таврия", поручили продолжать эти исследования. На сей раз предстояло очищать интерферон, получать клетки, продуцирующие ценный сельскохозяйственный антибиотик, нарабатывать другие сверхчистые вещества. Мне нравилась эта работа, ведь после нее можно привезти на Землю уникальные материалы, которые можно использовать в промышленности. Например, в невесомости при помощи электрофореза получили противовирусный препарат, который может служить эталоном чистого вещества.

Космическая биотехнология стала одним из многообещающих направлений исследований в невесомости, сулящих быструю отдачу для народного хозяйства. Поэтому "Таврия" и последовавшие за ней другие установки прочно заняли свое место на орбитальных станциях.

Много различных экспериментов провели каждый из нашей шестерки, но у каждого была своя любимая работа, к которой, как говорится, больше лежала душа. Так, например, врач Олег Атьков с большим интересом и удовольствием выполнял в полете операции, связанные с визуальным наблюдением земной поверхности, и это у него хорошо получалось. А Игорь Волк, наоборот, с энтузиазмом занимался медикобиологическими проблемами. Впрочем, несмотря на то что в последнее время все настойчивее дает о себе знать необходимость большей специализации членов экипажей, все-таки условия космического полета заставляют овладевать самыми различными специальностями. Конечно, и у командира экипажа, и у бортинженера, и у исследователя есть свои обязательные функции по эксплуатации систем корабля или станции, но ведь помимо этого надо еще выполнять массу различных экспериментов, причем на достаточно высоком уровне, присущем настоящим профессионалам – физикам, геологам, океанологам, астрофизикам, медикам, технологам, металлургам. Кроме того, довольно часто приходится проводить телерепортажи, кино– и фотосъемки. Так что надо знать основы многих специальностей (с космическим уклоном, конечно). И, наконец, каждый должен уметь приготовить обед себе и своим товарищам – благо это дело в полете максимально упрощено и сводится в основном к тому, чтобы отобрать и разогреть продукты, заполнить водой специальные упаковки с обезвоженной пищей. Словом, каждый – "и швец, и жнец, и на дуде игрец". Пожалуй, именно разноплановость и составляет одну из особо привлекательных черт профессии космонавта.

День за днем шли у нас различные работы на борту "Салюта", но мы с Владимиром Джанибековым все время помнили, что наиболее сложное у нас еще впереди. В закрепленном в переходном отсеке станции контейнере дожидался своего часа электронный инструмент, для испытания которого нам предстояло выйти в открытый космос. Перед этим, как обычно, требовалось тщательно подготовить свои скафандры. Дело это кропотливое, требующее точности и скрупулезности. Кизим как-то заметил, что это все равно, что укладывать парашют перед прыжком. Так вот, когда мы с Джанибековым готовили свои "парашюты", Леонид Кизим и Владимир Соловьев трудились вместе с нами. Их опыт, советы и дружеская помощь после пяти выходов в открытый космос оказались очень ценным подспорьем.

Чтобы осуществить такой выход, нужна высокая психологическая нацеленность на успешное выполнение поставленной задачи и, что очень важно, должная физическая форма. А сохранить ее в невесомости не так просто. Отсутствие силы тяжести – приятное, но весьма коварное явление. Если человек не занимается физическими упражнениями, то он слабеет, ряд жизненно важных физиологических показателей состояния его организма ухудшается. Сам космонавт этого особенно не замечает – в невесомости перемещения по станции почти не требуют затрат энергии. И только после возвращения на Землю результат длительного отсутствия силы тяжести ощущается в полной мере. Примерно так же надолго прикованный болезнью к постели замечает, насколько он ослабел, лишь встав на ноги и сделав как бы заново первые несколько шагов. Естественно, чтобы не произошло каких-либо осложнений, участникам длительных космических экспедиций приходится целеустремленно тренироваться на бортовом "стадионе": регулярно "до седьмого пота" крутить педали велоэргометра, набирать километры на бегущей дорожке и подолгу нагружать мышцы с помощью эспандеров. Как и всякому спортсмену, космонавту приходится вырабатывать свою тактику преодоления космического марафона, каким является длительный полет. Причем результаты этой тактики проявляются порой в самых неожиданных ситуациях.

Известно, что люди переносят невесомость по-разному: кто-то худеет, у кого-то ухудшается аппетит, меняются вкусы, а у кого-то, наоборот, аппетит остается прекрасным, что в определенной степени говорит и о хорошем самочувствии космонавта. Так, например, Леонид Кизим не страдал отсутствием аппетита. И когда Олег Атьков, заботясь, чтобы Денисыч, как все ласково называли Кизима на станции, не набрал лишнего веса, советовал ему не открывать очередную банку с антрекотом, тот обычно отвечал: "Я к выходу готовлюсь, надо есть как следует, а то сил не будет". После чего невозмутимо заканчивал обед и мечтательно говорил, что неплохо бы сейчас все это еще закусить салом с чесночком. С этим последним его высказыванием все, как правило, выражали полную солидарность, тем более что осуществить такое желание не могли – подобное блюдо в нашем меню не предусматривалось.

Нам с Джанибековым было, конечно, легче: мы всего лишь чуть больше недели находились в невесомости и не успели еще растерять свою земную спортивную форму. Хотя, к слову сказать, в коротком полете тоже есть свои сложности. Ведь только-только успеет организм человека приспособиться к новым условиям, как уже надо возвращаться домой, в привычный мир тяжести, то есть, как говорят медики, к реадаптации. Получаются своеобразные качели – только успевай приспосабливаться.

Но вернемся к нашему выходу в открытый космос. В назначенный срок при деятельном участии Кизима с Соловьевым подготовка к нему завершилась.

И вот закрыты люки. Мы с Володей, одетые в скафандры, остались в переходном отсеке. Володя Соловьев – в своем корабле, в станции – Кизим, Атьков и Волк. Такая дислокация диктовалась методикой выхода, ведь никогда еще он не выполнялся при наличии на борту комплекса шести человек. Каждому при этом отводилось свое место, чтобы в случае нештатной ситуации любой из нас мог спуститься на Землю в корабле "Союз".

Проделав все положенные операции, мы сбросили давление из отсека. Володя открыл выходной люк. Началась привычная работа, которую отрепетировали до мелочей еще на Земле, в гидроневесомости.

Вскоре дошла очередь до УРИ. Я передала в люк контейнер, и Джанибеков принялся крепить его к специальному поручню. От того, насколько надежно выполнит он эту операцию, зависел успех всего дальнейшего эксперимента. Не обошлось и без некоторых препятствий, но Володя быстро нашел выход из положения и вскоре доложил ЦУПу, что УРИ закреплен.

Теперь наступила моя очередь. Джан, как истинный джентльмен, уступил мне место у пульта. Пока я вылезала из люка, крепилась ногами на специальной площадке – "якоре", он все время подстраховывал меня и старался оказать при необходимости помощь. Наконец все было готово, и испытания электронного инструмента начались.

Работа в условиях, когда от глубокого вакуума человека отделяет лишь оболочка скафандра, заставляет космонавтов относиться к своей одежде с особым вниманием. Ведь ее случайное повреждение о какую-либо режущую или колющую поверхность чревато разгерметизацией, а это будет уже серьезная нештатная ситуация, для преодоления которой потребуется много сил.

Конечно, все инструменты, с которыми манипулируют в открытом космосе, делаются максимально безопасными для скафандра, а на корпусе станций закрывают, насколько возможно, все потенциально опасные места. Но полностью исключить опасность случайного повреждения скафандра нельзя. Вот и при сварке в вакууме пластины на выходе из инструмента луч имел температуру более 1000 °C и прожигал даже металл. Чтобы не повредить скафандр, следовало работать аккуратно, очень четко контролировать каждое свое действие.

Учитывая все это, я и включила инструмент. Первая операция – резка. Так же, как и на Земле в барокамере, она прошла четко, лишь светящееся пятно на узенькой полоске металла говорило о том, что там бушует "электронный пожар". После окончания режима стали видны две полоски разреза.

Пока шел первый режим, Володя Джанибеков находился в нескольких метрах за мной и вел телерепортаж – создатели инструмента могли видеть все своими глазами. В наушниках я слышала их уверенные голоса, старающиеся, с одной стороны, не мешать, а с другой – вовремя подсказать, дать полезный совет. Впрочем, никаких сюрпризов УРИ не преподносил. Так же четко прошла сварка двух пластин. Лишь яркое, бьющее через все светофильтры прямо в глаза солнце чуть затрудняло работу. Желая закончить первые режимы до наступления "ночи", ЦУП посоветовал переходить к пайке. И опять никаких сюрпризов! Правда, вдруг выплыла и, повисев, куда-то исчезла крупная капля расплавленного металла, но и это не оказалось неожиданностью. Возможность эту мы предвидели еще на Земле и знали, как с ней бороться.

Следующая операция – напыление серебра на большую черную пластину – тоже прошла успешно. Мы с Джанибековым поменялись местами, и он повторил все операции – результат опять получился хороший. Особенно понравилось командиру нашего экипажа напылять металл – он даже сравнил инструмент с кистью художника.