Текст книги "Вчера и всегда"

Автор книги: Светлана Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

Благополучно миновав этот первый отбор, многие из нас стали готовиться к более сложному путешествию. Хотя, честно говоря, не очень-то понимали, зачем столько приготовлений. Но Гена был неумолим: он рассказывал, как правильно уложить рюкзак, как надо идти вверх и вниз по горным тропам и многое другое. Наконец-то все было готово.

На стареньком зеленом автобусе наш отряд подвезли к подножию гор, мы выстроились в цепочку и двинулись в путь. Тропинка, утоптанная не одной парой ног, тянулась вверх, прямо к вершине горы. Гена шел впереди, задавая темп остальным. Первые часа полтора мы держались довольно плотно, тем более что подъем был не слишком крутым. Потом тропинка резко полезла вверх, идти стало труднее. Наша цепочка растянулась метров на сто – сто пятьдесят, однако наш предводитель продолжал идти вперед в прежнем темпе, почти не оглядываясь назад. Он явно не собирался делать привал раньше назначенного времени. Мы шли рядом с Наташей Пановой и постепенно очутились в хвосте – позади нас плелось лишь человек пять. Ноги стали как ватные и отказывались идти. Сначала утешала одна мысль: "Еще немного и привал". Потом, кажется, уже никаких мыслей в голову не приходило и единственное, что заставляло двигаться вперед, это нежелание оказаться последней в цепочке, карабкающейся вверх по склону горы. Почти на последнем дыхании я ползла вверх. Наконец Гена, бодро шествовавший впереди, решил, что пора и отдохнуть:

– Привал – пять минут! – громко провозгласил он, глядя на отставших с достигнутой им высоты. Двое ребят спустились помочь отставшим девчонкам. Мы с Наташей продолжали двигаться вперед, до места общего отдыха, но пока добрались – пять минут почти истекли.

– Подъем, идем дальше, – скомандовал Гена и, так и не успев отдышаться, мы снова тронулись в путь.

Преодолев еще метров двести по крутой тропе, наша группа наконец перевалила через вершину горы и стала спускаться по противоположному склону. Ликования по поводу восхождения у меня не было – настолько тяжело дался этот подъем. Всю остальную часть дневного маршрута мы то взбирались на макушку следующей горы, то шли по долине, все дальше углубляясь в горный массив. Ночевать остановились в седловине между двумя вершинами. Здесь, на горном пастбище, бродило стадо овец, и пастух великодушно разрешил нам заночевать в двух стогах заготовленного им сена. От усталости уже не хотелось ни есть, ни пить, было одно желание – завалиться в душистое сено и спать. В темноте почти не просматривались горные вершины, окружавшие нас со всех сторон. Только вдали на одном из склонов мерцал какой-то огонек:

– Костер, – коротко ответил пастух на мой вопрос.

Мы улеглись спать, все стихло. Ночью я проснулась от каких-то странных звуков. Рядом догорал костер, у которого сидели и разговаривали Гена с пастухом. Небо, затянутое с вечера облаками, очистилось, и теперь с него глядела яркая, круглая луна. Под ее светом проступали контуры окрестных гор, но вся эта красота оглашалась с разных сторон каким-то жутковатым воем.

– Что это? Наверное, собаки? – вполголоса спросила я у сидящих.

– Шакалы! – опять коротко ответил пастух.

– Спи давай, утром рано вставать, – прекратил расспросы Гена, и под противную шакалью перекличку я опять зарылась в сено.

Утром мы двинулись вдоль горного хребта, то поднимаясь, то спускаясь по его склонам. Опять я с трудом передвигала ноги, и очень хотелось, чтобы все это поскорее закончилось.

Особенно трудно дался один не слишком крутой подъем – так и хотелось сесть на землю и больше не двигаться. До верхней точки склона оставалось совсем немного, и мне из последних сил удалось сделать небольшой рывок. Добравшись до вершины, я вдруг почувствовала, что могу идти дальше, не сбавляя темпа. Почему-то прошла усталость, ноги, казалось, сами несли меня вперед. На следующем подъеме я даже вырвалась вперед группы. Ощущение было странное, но приятное. Казалось, что теперь уже ничто не может тебя остановить и любой подъем по силам, как будто это кто-то другой, свежий и отдохнувший, шагает сейчас по склонам гор, сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом. Сразу стала заметна красота окружавших нас гор, вспомнились стихи Лермонтова о Кавказе. Не понимая, что же случилось, я продолжала вышагивать вперед, и раздававшаяся иногда команда: "Привал!" теперь уже не радовала меня. Пытаясь разобраться в происходящем, я вдруг вспомнила встречавшееся в книгах выражение: "второе дыхание". Наверное, это было оно.

Вам следует обратиться…

В августе шестьдесят четвертого года мне наконец-то исполнилось шестнадцать, и можно было получать долгожданный паспорт. Вернувшись из последней поездки в Геленджик, я тут же побежала с необходимыми бумагами в паспортный стол, и вскоре заветная книжечка была у меня в кармане. Теперь можно было на законном основании проситься летать и не бояться, что предложат «еще подрасти».

Но куда обратиться? В справочной телефонной службы Москвы не сообщали адресов аэроклубов и подробностей о их работе. Поразмыслив, я решила отправиться в райком ДОСААФ – уж там-то должны были все знать по этому поводу. Оказалось, что комитет ДОСААФ нашего Киевского района находился недалеко от дома, в одном из арбатских переулков. Найдя дом с нужной вывеской, поднялась по скрипучей темной лестнице на второй этаж. Передо мной была дверь, за которой, казалось, можно было получить ответы на все интересующие вопросы. Представлялось, что там кипит работа, множество людей занимается сверхсложными делами и все они связаны с авиацией. Постучав, вошла и оказалась в маленькой комнате с двумя или тремя столами, но лишь за одним из них сидел пожилой человек в темном костюме и что-то читал.

– Здравствуйте. Скажите, это райком ДОСААФ?

Человек медленно поднял на меня взгляд:

– Точно, райком. А в чем дело?

– Я хочу записаться в аэроклуб, на самолетах летать. Как мне это сделать?

Человек озадаченно молчал. Пришлось повторить вопрос.

– Да ты сядь, – предложил он и опять замолк. Потом он начал листать какую-то книжечку, словно забыв обо мне. Так прошло минут пять.

– Понимаешь, я здесь человек новый. Раньше танкистом был – авиации совсем не знаю. Надо подумать, как тебе помочь.

Вот тебе и раз! Я-то считала, что в таком заведении должны все знать, а тут полная беспомощность. Решив уже уходить и искать другие пути, вдруг услышала:

– Мы с тобой вот что сделаем. Я наведу справки, а ты оставь мне открытку со своим адресом. Как будет что-то известно – я тебе сообщу по почте.

Не слишком обнадежившись этим предложением, я в то же время представила себе дотошные расспросы родителей, их активное вмешательство, обсуждение и скептицизм, попади такая открытка в их руки.

Пришлось сознаться бывшему танкисту, что мне не хочется, чтобы дома знали о моих планах.

– Хорошо, – сказал он, – я так напишу, что только ты поймешь, о чем идет речь. На тебе открытку, пиши адрес…

Вскоре наступил сентябрь, начались занятия в школе. Боясь пропустить долгожданную весточку, я зачастила к почтовому ящику, стараясь не прозевать время доставки корреспонденции. Правда, особых надежд на обещанное сообщение не питала, но месяц все-таки решила выждать. Каково же было мое удивление и радость, когда, спустившись недели через две за вечерней почтой, я обнаружила белую открыточку.

"По интересующему Вас вопросу следует обратиться по адресу…" – далее шло название улицы где-то в районе Филей и номер дома. Танкист сдержал свое слово!

На следующий же день после уроков я отправилась в Фили. Около часа ушло на поиски скромной вывески спортивного клуба ДОСААФ одного из крупных московских предприятий. За дверью клуба оказалось большое помещение, в котором стояли непривычно длинные столы. Справа у стены одиноко сидел мужчина и что-то писал в толстой тетради. На нем была кожаная коричневая куртка на молнии, выдававшая его принадлежность к авиации.

– Здравствуйте! Мне надо записаться в аэроклуб, чтобы летать на самолетах. В райкоме ДОСААФ посоветовали обратиться сюда, – с ходу приступила я к делу.

Мужчина поднял голову и спокойно сказал:

– Это, конечно, хорошо, но у нас нет самолетной группы.

– Как так нет? Меня же сюда послали!

– Да вот так. У нас только парашютная секция. А летают на самолетах и планерах в других аэроклубах. Кстати, сколько вам лет?

Этот вопрос теперь мне был не страшен:

– Шестнадцать, уже паспорт есть!

– Маловато. Наверное, еще в школе учитесь?

– Да, в десятом классе, еще два года осталось[1]1
  Мы должны были стать последним выпуском одиннадцатилетки, и это сильно огорчало, ведь тот, кто учился в предшествующих классах, как представлялось, выигрывал целый год самостоятельной жизни.


[Закрыть].

Значит, о самолетах думать рано. Для этого нужно иметь аттестат зрелости и не менее восемнадцати лет.

Полнейшая неожиданность. Я-то считала, что паспорт откроет передо мной все двери в авиацию!

Мужчина в летной куртке тем временем продолжал:

– На планерах летать можно с семнадцати, но туда берут и без аттестата. Сначала теорию надо изучить, на это пол года, думаю, уйдет. Но потом все равно придется ждать до положенного возраста, чтобы начать полеты. Если такой вариант подходит, сейчас позвоним в планерный клуб: у них как раз набор начался.

Перспектива потерять почти целый год и за это время не сделать ни одного полета меня никак не устраивала – и так уже больше двух лет длилось ожидание. Да я и не думала о планеризме – целью были самолеты.

– Почему же мне все время говорили, что, получив паспорт, можно попасть в аэроклуб? Не могли же все ошибаться! Ведь должен быть какой-то выход! Мне нельзя терять еще год! – наседала я на собеседника.

– Выход? В парашютную секцию, например, мы берем и школьников. Правда, по правилам прыгать тоже можно лишь с семнадцати лет, но медкомиссия здесь не столь строгая. Бывает, что удается протолкнуть и более молодых спортсменов. На вид вы крепкая, могут и пропустить. Так что единственный выход – стать парашютисткой. Позанимаетесь месяца два-три теорией, а зимой уже будете прыгать. Больше предложить мне вам нечего. Решайте.

Спокойная рассудительность говорившего заставила меня трезво оценить все "за" и "против". А когда он добавил, что перед полетами на любой технике все равно необходимо сделать несколько парашютных прыжков, решение было принято:

– Хорошо, запишите меня в парашютную секцию.

– Вот это правильно! – одобрил мои слова собеседник. – В летчики всегда успеете уйти, зато уже опыт какой-то будет. Подождите полчасика: сейчас подойдет инструктор, который будет вас учить, – узнаете все необходимые подробности.

Вскоре отворилась дверь, и в комнату вошла невысокая девушка лет двадцати.

– А, Галя! Я вот тебе еще одну перворазницу нашел. Объясни, что ей дальше делать, – с этими словами мужчина в летной куртке вышел в соседнюю комнату.

Девушка равнодушно посмотрела на меня, достала из сумочки записную книжку и занесла туда мою фамилию.

– Скажите, Галя, а что означает "перворазница"? – не сдержала я любопытства.

– Так у нас называют тех, кто собирается выполнить первый прыжок. Теперь к делу. Заниматься начнем через две недели. Запиши адрес. Приезжай по нему к шести вечера. Группа соберется во дворе дома, на детской площадке, а оттуда я вас отведу в аэроклуб. Да, возьми с собой общую тетрадь для конспекта.

Распрощавшись с Галей, я отправилась домой, несколько озадаченная такой простотой и неофициальностью зачисления в парашютную группу. Не надо было заполнять никаких анкет, подвергаться испытаниям, приносить справки и характеристики. Все произошло по-деловому, почти на ходу, и мне это понравилось.

В назначенный день я поехала по указанному адресу в районе Черемушек. Там, во дворе нужного дома, действительно оказалась детская площадка. Минут за пятнадцать до обусловленного времени на ней появились несколько парней. Они уселись кучкой на край песочницы, тихо продолжая какой-то разговор. Минуло шесть часов, а инструктора все не было.

– Скажите, вы не Галю ждете?

– Точно, ее, – отозвался один из них. – А ты тоже к ней? Подожди, она скоро придет.

Я задала еще несколько вопросов о Гале, много ли у нее прыжков. Словоохотливый парень сказал, что их у нее всего двадцать, а работает она на заводе. Он пояснил, что каждый парашютист должен подготовить несколько перворазников, иначе следующий спортивный разряд не присваивают. Поэтому-то она и набрала нас в свою группу. Вот сделаем по три прыжка, дадут нам по третьему разряду, а там уж кого оставят в аэроклубе, кого нет – будут решать по результатам…

Галя подошла с двумя девушками, которые тоже оказались из нашей группы. Глянув на часы, она подошла к одной из дверей дома – та была закрыта. Оказалось, что там и помещается аэроклуб.

– Скоро инструкторы придут, откроют. А пока давайте не будем терять времени. Устраивайтесь кто на чем – начнем занятия, – с этими словами она достала какой-то блокнот и стала диктовать.

Так началась наша учеба. Продолжилась она в подвальном помещении одного из двух отрядов 3-го Московского аэроклуба, штаб которого находился на другом конце города. Там же занимался второй отряд.

В нашем подвале был огромный зал с уже знакомыми мне длинными укладочными столами и еще несколько комнат. В одном из них стоял макет кабины самолета Ан-2, с которого нам предстояло прыгать. На этом макете отрабатывалось отделение от самолета, но прежде предстояло изучить устройство парашюта, досконально освоить его укладку. На столах мы вытягивали во всю длину парашют и по нескольку раз за вечер тщательно укладывали его огромный матерчатый купол в аккуратную книжечку, заправляли стропы, а потом стягивали все это в тугой ранец. Дело это было нелегкое, требовало сильных рук и аккуратности. Ведь даже небольшое отступление от установленного порядка в подготовке парашюта могло обернуться в воздухе большой неприятностью. Поэтому за тем, как мы осваивали укладку, всегда пристально следили профессиональные инструкторы аэроклуба.

Занимались мы по нескольку раз в неделю. После трудового дня в наш подвал стекались жаждущие стать парашютистами молодые парни и девушки со всех концов Москвы. Часов до десяти вечера перворазники осваивали теорию, бывалые спортсмены приезжали сюда, чтобы уложить себе парашют для тенировок.

Домой после занятий мы добирались в двенадцатом часу ночи. Утром же каждому надо было спешить на завод, в институт, в школу. Не все выдерживали такой режим, кое-кто и "сходил с дистанции". Так, в нашей группе из десяти человек до зачетов дошли пятеро, а до первого прыжка – лишь трое.

Примерно так же обстояло дело и в других группах. Многие из тех, кого привлекла романтика, с энтузиазмом брались за дело, но, увидев, что реальность далека от выспренных представлений, по-тихому исчезали, потому что прежде чем подняться в воздух, приходилось долгие часы проводить за тренажем, сдирать порой пальцы в кровь, затягивая тугой ранец парашюта, пропадать вечера напролет в далеко не уютном подвале и, естественно, лишаться какой-то доли обычного веселого времяпровождения, свойственного молодости. Большинство оправдывало свое отступничество всевозможными уважительными причинами, начиная с болезни любимой троюродной тети и кончая слабой нервной системой прямых родственников.

Подобные случаи возникали и позже, уже в самолетном спорте, где до промежуточного финиша – начала полетов доходили далеко не все. Зато те, кто оставался, заболевал авиацией всерьез, на всю жизнь, и чем бы потом этот человек ни занимался, в душе он всегда считал себя в первую очередь летчиком.

Надо сказать, что мы не винили тех, кто уходил, никогда не "обсасывали" мотивов разочаровавшихся романтиков, но про себя понимали, что это просто не их дело. Шел своеобразный естественный отбор, без которого любой спорт немыслим, тем более авиационный. А вот тем, кто остался, предстояло пройти еще и искусственный отбор, где далеко не все зависело от желания прыгать с парашютом или летать.

Такой отбор предстояло пройти и нам, после того как Галя научила нас всему, что было ей под силу. Потом она передала нашу довольно поредевшую группу своему инструктору. Это был молодой человек лет двадцати семи, спокойный, даже несколько флегматичный. Михаил Борисович Сапоровский – так его звали – всей своей крепкой, широкоплечей фигурой и неторопливыми повадками внушал какую-то надежную уверенность в правильности всего, что он делал. Прежде всего он принял у нас зачеты по теории – тут у нас все было в порядке, и этот этап мы миновали благополучно. Потом началась проверка того, как мы научились укладывать парашют. Дотошное око Сапоровского мгновенно замечало, кто допустил небрежность в выполнении хоть одного элемента укладки. Вроде бы и не вглядываясь в работу своих подопечных, он вдруг подходил и невозмутимо спрашивал:

– Ну как, уложил стропы?

– Уложил!

– Ну а теперь распускай их и делай все сначала.

– Почему?

– А потому. Видишь, ты пропустил одну стропу. При прыжке может быть перехлест купола… – и Сапоровский начинал подробно повторять то, что было хорошо нам всем известно в теории, но теперь, на практике, начисто забылось.

Проштрафившийся уныло принимался исправлять свои огрехи, а остальные с удесятеренным вниманием продолжали работу – никому не хотелось быть уличенным в небрежности.

Самой трудной для девушек была заключительная операция – затяжка ранца парашюта, здесь требовалась поистине мужская сила. Подходя к этому этапу, я представляла, как он скажет:

– Не можешь – нечего лезть не в свое дело!

Однако Михаил Борисович девушкам делал маленькую поблажку и при необходимости помогал нам стягивать тугие клапана ранца. В общем, и этот этап обучения все мы миновали благополучно. Впереди была медкомиссия. Я, конечно, помнила о том, что для ее прохождения мне не хватает почти года, но после того как ушла с головой в занятия в аэроклубе, острота этой проблемы как бы стерлась для меня. И вот теперь она встала во весь рост. Сразу вспомнились легенды о различных способах прохождения комиссии, ходившие среди начинающих парашютистов. По одной из них можно было прыгать с шестнадцати лет, если у тебя имелся разряд по какому-то другому виду спорта. Вариант этот мне очень понравился, и, недолго думая, я отправилась в школьный спортзал к нашему учителю физкультуры.

– Георгий Иванович! Помните, мы играли в баскетбол на первенство района?

– Помню.

– И выступили там хорошо, призовое место заняли.

– Все верно, да в чем дело-то?

– Вы говорили, что теперь нам можно спортивный разряд получить.

– Можно. Только я пока документы не оформил, да никто и не спрашивал.

– Ну вот, а мне нужно удостоверение об этом разряде. Я хочу в другую спортивную секцию записаться, а там без разряда не берут. Можете вы хоть справку дать, что он у меня есть?

– Так бы и сказала, – облегченно вздохнул Георгий Иванович.

Он направился к своему шкафу, вытащил белую книжечку незаполненного удостоверения, взялся за ручку.

– Какой тебе разряд писать?

– Не знаю. А какой нам положено?

– Вообще-то третий юношеский, но, если его мало, могу и первый написать.

Растерявшись от легкости, с какой он жонглировал цифрами, я все же прикинула, что с первым разрядом скорее пройду медкомиссию.

– Пишите первый.

Через пять минут заветная книжечка с первым юношеским разрядом по баскетболу лежала у меня в кармане, и, еще не веря до конца в удачу, я поспешила уйти вместе со своей не совсем чистой совестью. На сердце долго скребли кошки. И лишь зарок никогда больше не идти на подобные авантюры приблизил меня к прежнему равновесию духа.

Теперь, казалось, дело оставалось за малым – пройти медкомиссию. В то время она, как и многие организации московского ДОСААФа, ютилась в одном из подвалов в старой части города. В двух или трех комнатушках размещались все врачи, а в коридоре и на лестнице толпились обследуемые. Партиями по пять-шесть человек нас запускали в кабинет, где сразу несколько разных специалистов проводили осмотр. Это был своеобразный живой конвейер, на выходе разделявшийся на два потока – годных и не годных к летной работе людей. Приглядевшись, я решила, что такая суматошная обстановка мне даже на руку – глядишь, и не станут разбираться, сколько кому лет, тем более что пока ни один специалист не спросил об этом. В моей медицинской карте одна за другой появлялись записи: "годна к парашютным прыжкам". Наконец все графы были заполнены, и я предстала перед председателем комиссии. Им оказался врач нашего аэроклуба – Лев Маркович. Он сидел в тесной каморке за своим столом, просматривал заключения, ставил свою подпись и печать. И вот тут-то прозвучало: "Паспорт, пожалуйста". Оказывается, еще была проверка, не проходит ли кто комиссию друг за друга – такое случалось.

Сличив фотографии на документах, председатель уже занес руку для подписи, но вдруг отложил перо:

– А сколько тебе лет? – как бы про себя произнес он и, беззвучно шевеля губами, принялся считать. – Э, так тебе не хватает восьми месяцев… Жаль, все врачи признали здоровой. Ну да ничем не могу помочь – рано! – и председатель отложил мои бумаги в сторону.

Пришлось выкладывать "козырную карту".

– А у меня есть спортивный разряд, значит, можно прыгать с шестнадцати!

– Да? А по какому виду спорта, если не секрет? – странно улыбнувшись, спросил врач.

– По баскетболу.

– Ну, слава богу, хоты не по шахматам, – рассмеялся он. – А то один тут приходил, весь больной, но шахматист, тоже требовал к прыжкам допустить. Нет, деточка, разряд здесь не поможет, это тебя обманули. У нас инструкция. Раньше срока разрешить прыгать не могу, – подытожил врач.

– Как же так? Ведь все говорят, что можно с разрядом? Вы что-то путаете! – я решила спорить с ним до победного конца. – Меня же все специалисты признали здоровой!

Пререкания наши длились почти полчаса. Лев Маркович был неумолим. Очередники за дверью, которых мы задерживали своим спором, стали уже роптать. Пришлось забрать документы и отправиться восвояси. Было, конечно, очень досадно, но существовал еще запасной вариант.

В среде начинающих парашютистов ходили рассказы о различных способах проскочить медкомиссию, и один из них подкупал внешней простотой. Надо было просто не показывать свой паспорт врачам – сказать, что он находится на прописке, но в таком случае требовалось предъявить справку об этом. Вот добыванием такой бумаги мне и пришлось заняться. Нанеся визит в домоуправление и потолкавшись между столов, поняла, что получить ее навряд ли удастся.

Совершенно не представляя, что еще можно предпринять, я отправилась в аэроклуб. Наша группа должна была через пару недель совершить первый парашютный прыжок, а передо мной непреодолимой преградой стояла стена медкомиссии, не пропускавшей меня по возрасту. Было обидно: очень многих на моих глазах браковали по здоровью, а тут этого здоровья и сил было через край, но тебе говорят: подожди.

Все, что кипело во мне, я выложила Сапоровскому. Тот аж крякнул от досады: и без того уже поредевшая группа уменьшилась еще на одного человека.

– Пойдем к медицине вместе, – решил он после некоторого раздумья, – я попробую за тебя поручиться, скажу, что ты моя сестра. А ты поддакивай. Может, и уговорим Льва Марковича.

Через несколько дней мы были в уже хорошо знакомом подвале. Оставив меня за дверью, Михаил Борисович зашел к председателю комиссии. Минут через пять дверь приоткрылась и Сапоровский пригласил меня зайти.

– Так я и говорю, Лев Маркович, сестра она мне двоюродная. Подготовил я ее сам. Ручаюсь: все будет нормально.

Лев Маркович, ехидно прищурившись, посмотрел на меня:

– Сестра говоришь? Что-то не видно фамильного сходства… Слушай, Сапоровский, кончай дурака валять! Знаю я этих твоих родственников – спортсменов своих проталкиваешь. Ничего не выйдет, пусть подрастет. Подумаешь, ты ручаешься! Да случись что – мне же шею намылят. Нет и еще раз нет!

– Так у нее же и спортивный разряд есть, – выдвинул последний аргумент Михаил Борисович.

– Ну и что? Нигде не сказано, что в этом случае надо обязательно пропускать. Можно, но не нужно– пусть подождет до конца лета. Не буду я на себя такую ответственность брать. Ничего с ней не случится, потерпит.

Вся эта словесная перебранка не принесла нам успеха, но из нее я поняла, что легенды о разряде – не блеф. Просто никто не хочет делать то, что можно не делать. Кроме того, стало ясно, что ручательства Сапоровского для врачей мало, нужен такой поручитель, который всю ответственность может взять на себя.

– Надо искать кого-то поавторитетнее, – сказал мне Михаил Борисович, – иначе их не прошибешь.

Прошло долгих три недели, когда наконец за мою подготовку поручился старый опытный парашютист, хорошо известный в авиационном спорте Гурген Амбарцумович Сеймов. Его слова оказалось достаточно, чтобы председатель медкомиссии вспомнил пункт из правил, разрешающий в отдельных случаях прыгать и в шестнадцать лет. Когда Гурген Амбарцумович сказал мне об этом, я все еще не слишком верила в удачу. Все время казалось, что в самый последний момент вопрос о возрасте опять возникнет и, как оказалось, предчувствие не обмануло меня. Но это было позднее, а тогда, пройдя в конце концов медкомиссию, я с удвоенной энергией принялась готовиться к первому прыжку.

Надо сказать, что среди парашютистов ходит много рассказов о различных, порой необычных случаях в этом виде спорта. И заметная доля их относится к так называемым "отказникам", то есть к тем, кто собрался выполнить первый прыжок, поднялся в воздух, но в самый последний момент испугался и ни при каких уговорах не соглашается подойти к открытой двери самолета. Нет большего позора для начинающего парашютиста, если он вернулся на землю в самолете из-за своей трусости. Правда, иногда некоторым из "отказников" удается взять себя в руки, снова подняться в воздух и прыгнуть, но бывает это крайне редко. В основном же тот, кто не смог с первого раза шагнуть за борт самолета, бросает парашютный спорт. Причем зачастую среди них бывали довольно бравые ребята, и, глядя на их спортивные, крепкие фигуры, никто бы не предположил подобного исхода.

Конечно, и меня перед первым прыжком волновал вопрос: "А вдруг и я в самый последний момент сдрейфлю?" Особой лихости да храбрости за собой не замечала. Поэтому, трезво поразмыслив, я решила подстраховать себя и занялась своеобразной психологической подготовкой. В аэроклубе на тренажерах мы отрабатывали различные действия парашютиста в воздухе, досконально знали, что и как нужно делать в каждый момент прыжка. И вот дома я принялась проигрывать все эти действия как бы в реальной обстановке. Вечером, перед сном, я становилась у кровати с закрытыми глазами и начинала представлять себе, что уже нахожусь в самолете, что мы набрали высоту, что открылась дверь и прозвучал сигнал к прыжку. Потом помногу раз проигрывала подход к двери, отделение от самолета и все то, что следовало дальше. Представляла себе и звук мотора, и вид земли с высоты полета, и все то, что сопровождает прыжок. Конечно, это была игра воображения, но она помогла мне психологически подготовить себя. Складывалось ощущение, что мне уже не раз приходилось покидать самолет, слышать хлопок раскрывшегося парашюта над головой, приземляться. Как показала практика, ощущения эти были очень схожи с теми, которые действительно испытывает парашютист. Кроме того, вся эта самодеятельная подготовка вселила убежденность, что нет ничего сверхсложного в том, чтобы шагнуть за борт самолета.

И вот настал день первого прыжка. Было воскресенье – тогда наши аэроклубы работали по выходным дням, приспосабливаясь к свободному времени спортсменов. К сожалению, сейчас молодежь зачастую должна приспосабливаться ко времени работы аэроклуба. Аэродром наш находился около Подольска. Рано утром спортсмены с инструкторами усаживались в старенький зеленый автобус и отправлялись за город. Рядом сидел Сапоровский, и мне все время хотелось спросить у него, позволит ли погода сегодня прыгать, ведь шел легкий снежок, и в небе висела сероватая облачность. Вдруг сидевшая впереди нас девушка глянула в окно и с бывалым видом заявила:

– Высоты нет.

Это обычное в авиационной среде выражение, означавшее, что облачность слишком низкая, я тогда услышала впервые, и оно показалось мне чересчур напыщенным.

– Рисуется, – подумала я и неодобрительно покосилась на говорившую.

Откуда мне было знать, что это выражение станет и моим собственным всякий раз, когда низкая облачность будет препятствовать прыжкам.

И все-таки тогда, 16 февраля 1965 года высота была. Подъезжая к Подольску, мы увидели, что в разрывах облаков просвечивает солнце, а когда высадились из автобуса, над аэродромом уже было безоблачное небо. Все летное поле было покрыто блестящим снегом. На самом краю его стоял длинный деревянный дом. Неподалеку на стоянке виднелись зеленые Ан-2.

Перед прыжками предстоял в общем-то рутинный медосмотр, и здесь сбылось не покидавшее меня предчувствие, что история с возрастом не закончена. Войдя в кабинет, я увидела там не привычного уже Льва Марковича, допустившего меня в конце концов к прыжкам, а совершенно незнакомого врача. Открыв мои бумаги, он пожевал губами и как-то угрюмо произнес:

– Тебе нет семнадцати, прыгать не пущу.

– Как не пущу! – чуть не подскочила я. – Да мне же разрешили, у меня же все подписи на медкарте есть.

– Ничего не знаю, не пущу.

Это уже был явный произвол. Пришлось отправиться искать какое-нибудь начальство. Выйдя из домика, я стала вглядываться в проходящих работников аэроклуба, пытаясь определить, кто же из них тут главный, и вдруг, о счастье, вдали показалась знакомая фигура – Лев Маркович. Я бросилась к нему, как к родному:

– Что ж это такое, ведь Вы меня допустили, а теперь опять не дают прыгать! Когда же это кончится?

Врач усмехнулся:

– Кончится, когда хоть один прыжок сделаешь. Ладно, пойду разберусь. в чем там дело.

Я двинулась вслед за ним до злополучных дверей ожидать решения. Минут через пять Лев Маркович вышел и коротко сказал:

– Иди готовься, будешь прыгать.

Боясь опоздать, я ринулась к скамейкам, стоявшим на краю летного поля, у самой стоянки самолетов. Там на линии проверки парашютистов перед прыжком хозяйничал Сапоровский.

– Михаил Борисович! Разрешили! Можно мне с первой группой?

– С первой – нет, туда уже набрался народ, а со второй – полетишь. Одевай парашют.

Через полчаса с парашютом за плечами я уже сидела в Ан-2. Хотелось, чтобы поскорее захлопнулась дверь самолета и он поднялся в воздух. Наконец-то мы взлетели. Инструктор еще раз осмотрел нашу амуницию. После всей беготни на земле у меня уже не было каких-то особых эмоций по поводу предстоящего воздушного крещения. Лишь еще раз заставила себя вспомнить все, что должна сделать при прыжке.

Из кабины высунулся пилот в наушниках и подозвал к себе инструктора.