Текст книги "Вчера и всегда"

Автор книги: Светлана Савицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

После этого всегда возможный провал на экзаменах в институт не выглядел, как это бывает, трагедией. С успокоенной душой можно было опять попытаться совместить прыжки с экзаменами.

Для получения необходимого летчику образования следовало, конечно, учиться в авиационном вузе, и выбор мой пал на МАИ. Но на какой факультет поступать? Привлекали и самолетостроительный, и систем управления, и двигателей летательных аппаратов. Определиться здесь помогло то, что в нашем 3-м московском городском аэроклубе занималось тогда много студентов МАИ. Каждый из них хвалил свой факультет, свою специальность, и разобраться сразу в разнобое мнений было трудно. Но вот однажды Сережа Мандрусов, рассказывая о своем институте, сказал:

– Нас готовят по профилю Генерального конструктора!

А на вопрос, что это значит, пояснил:

– Понимаешь, я учусь по специальности "самолетостроение", и преподаватели нам говорят, что мы будем понемногу знать обо всем: и о прочности, и об аэродинамике, и о двигателях, и о радиооборудовании, и о системах управления летательных аппаратов, но много знать не будем ни о чем. Для этого есть более узкие специалисты. Мы же будем инженерами широкого профиля. Примерно как Генеральные конструкторы, – так нам сказал один лектор.

– Думаю, он пошутил. Генеральный знает много обо всем, – вступила я, было, в полемику.

Но Сергей тут же согласился:

– Конечно, это шутка, но доля истины в ней есть. Закончив наш факультет, можно работать по любой из авиационных специальностей, да и круг знаний о технике у нас шире, чем, скажем, у "радистов" или "управленцев". Нет, наш факультет, что ни говори, самый универсальный.

Этот довод и склонил меня поступать на факультет самолетостроения.

В конце июня в школе состоялся выпускной вечер. Аттестаты были вручены, торжественные слова сказаны, все принялись танцевать. Наши учителя сидели на стульях, расставленных вдоль стен, и смотрели, как их вчерашние питомцы проводят свой последний школьный вечер. Наверное, им было грустновато сознавать, что еще один выпуск покидает школу, но мы радовались шумно и откровенно. Тем более что ждать последнего звонка нам пришлось целых одиннадцать лет.

В самом начале шестидесятых годов, когда ввели одиннадцати летнее обучение и многие школы получили явно выраженный профессиональный уклон, некоторые наши одноклассники после восьмилетки перешли в различные спецшколы: математическую, биологическую, английскую. Иногда у них чувствовалась при встречах с нами некоторая снисходительность, особенно у тех, кто усиленно изучал иностранные языки. Но в ней не проявлялось того снобизма и даже аристократизма, который выносили многие другие выпускники спецшкол семидесятых годов, когда чуть ли не каждый из них считал себя будущим дипломатом или журналистом-международником, хотя для большинства это так и осталось лишь сладкой мечтой. Так, наверное, часто бывает с теми, кто конъюнктурно прагматичен, ищет быстрого успеха, но стремится взять ношу полегче.

В 1963 году, помнится, почти весь наш класс вступил в комсомол, но было несколько ребят, не захотевших сделать этого шага. Для нас было странным их желание остаться в стороне, но я не поверила, когда кто-то сказал об одном из этих парней:

– Вот увидите, через три-четыре года вступит!

– Почему? Ведь он отказался, – удивилась я.

– А он захочет после школы в институт поступить, так на всякий случай и вступит. Вдруг это поможет?

– Не может быть! – еще не хотелось верить в такую расчетливость.

Но собеседник оказался прав. В одиннадцатом классе парень вдруг подал заявление о приеме. Горячим было то собрание. Ведь каждый понимал, что Этим парнем движет отнюдь не желание "быть в первых рядах". Были выступления "за", были "против". То собрание запомнилось своим неравнодушием, внутренним неприятием потребительского отношения к комсомолу у большинства моих одноклассников. Словом, не все так просто и однозначно складывалось в нашей школьной жизни, но это не разъединяло нас. Потому, наверное, всех огорчало, что некоторые ребята перешли в другие, специальные школы или техникумы.

Однако большая часть нашего класса осталась в своей школе. "Уклон", правда, у нас тоже возник, ведь везде ввели профессиональное обучение и практику по специальности. Но "уклон" оказался самый обыкновенный – мы осваивали одну из трех рабочих специальностей: слесаря, токаря или сборщика точных приборов.

Большинство девочек записалось в сборщики. В течение трех лет по нескольку часов в неделю мы учились этому делу. Практику предстояло проходить на приборостроительном заводе, и мы досконально разбирали, что же такое диоды, триоды, пентоды – устройство этих электроламп выучили, можно сказать, "назубок" так, что физический смысл их действия мог объяснить каждый из нас, даже разбуженный среди ночи. В специально оборудованном школьном классе несметное количество проводов мы запаивали в электроразъемы, а на следующем занятии их же распаивали. И так последние два года. В конце концов дело это довели до совершенства. Теперь впереди была заводская практика.

Поздней осенью пришли мы на завод и, естественно, ожидали, что будем паять на сложных схемах, покажем класс. Однако нас привели в цех сборки ширпотреба и объявили:

– Здесь у нас собираются механические бритвы. Положение сложное, до конца года два месяца, а план выполнен только на тридцать процентов. Придется наверстывать, так что мы на вас рассчитываем.

И началась гонка за планом. Получая отдельно пластмассовый корпус и механизм, мы собирали их в единое целое. Затем оставалось взять одну из головок с тонкой металлической сеткой, надеть ее на нож – и готово. Но не тут-то было. Вся загвоздка коренилась в этих злополучных сетках. Почти все они оказывались то слишком тонкими и гнулись – нож задевал сетку, то слишком толстыми – нож застревал. Бритвы не брили.

Мастер и начальник цеха, опробовавшие на себе собственную продукцию, ходили по цеху мрачные и обросшие щетиной. Сетки не годились. Мы сидели, окруженные горами собранных механизмов, но не могли подобрать к ним головки. Год подходил к концу, а воз и "ныне был там". Где-то в других цехах принимались экстренные меры, чтобы выправить положение, отлаживалась штамповка сеток, нашему цеху оставалось лишь ждать. Словом, работой не баловали, и некоторые кадровые работницы уже начали рассуждать о том, что практикантов-де надо обеспечивать заготовками в последнюю очередь, им заработок не важен, отсидят свое и в школу уйдут. Мастер старался быть справедливым, но обстановка вокруг нас накалялась. В общем, все прелести неполной занятости начинали проявляться со всех сторон. Но вот наладили штамповку сеток, они пошли точно нужной толщины, ровненькие и блестящие. Сразу всем нашлось дело, и мы едва успевали собирать и окончательно комплектовать наборы с бритвами для упаковки. Работа шла в две смены, и нам нравилось вечером, часов в одиннадцать, выходить из проходной на освещенный и уже опустевший Кутузовский проспект, подолгу ждать своего троллейбуса, почти в полночь добираться до дома, с тем чтобы на следующий день вновь отправиться на завод.

В начале декабря практика закончилась, и мы вернулись в школу, хотя заводу до выполнения плана по бритвам оставалось еще очень далеко. И не успели мы проучиться два дня, как учителя объявили:

– Ребята, к нам пришли представители завода, из комитета комсомола. Просят вас поработать еще, до конца года. Завод не справляется с планом ширпотреба, а от этого сильно зависит его финансовое положение. Заставить мы вас не можем, но если сами захотите, то школа не возражает.

Конечно, было приятно, что нас признали в цехе и теперь просят помочь. Да и самостоятельная заводская жизнь нравилась нам куда больше уже надоевшего школярства. Короче говоря, мы с удовольствием вернулись в цех и до конца декабря сокращали счет бритвам, выпустить которые оставалось для выполнения плана. Сначала счет шел на десятки тысяч, потом на тысячи. Работа спорилась. Начальник цеха каждый день объявлял, сколько нам еще осталось собрать, и просил не сбавлять темпа. Но внезапно, дня за три до конца года, он успокоился, нас уже не заваливали деталями, и напряжение в цехе спало. Мы не понимали, отчего это произошло, ведь до выполнения плана оставалось еще порядочно. В предновогоднюю ночь, 31 декабря, мы работали во вторую смену. Плана еще не было, и мы ушли вечером домой, искренне сожалея об этом. Но наша и так затянувшаяся практика кончалась, впереди ожидали зимние каникулы. Вернувшись после них в школу, мы встретили в ее вестибюле знакомого сотрудника завода, зашедшего сюда по делам практики.

– Ну как там дела? – набросились мы на него. – Ведь план не выполнили, что же теперь будет?

– Почему не выполнили? Выполнили! Все нормально, – успокоил он нас.

– Как же так? Ведь тридцать первого декабря не хватало несколько тысяч бритв.

– А мы их собрали после Нового года и засчитали план.

– Но ведь так же нельзя! – изумились мы.

– Почему нельзя? Нам разрешили несколько дней января работать в счет старого года. Так бывает, – снисходительно объяснял наш знакомый.

– А зачем же тогда нас просили помочь? Ведь говорили, что до первого января надо все закончить, – не унимались мы.

– Ну, тогда никто не знал, разрешат или нет. Вот и просили. Но вы нам все равно здорово помогли, – бодро заключил заводчанин.

Двойственное чувство осталось после этой первой в нашей жизни настоящей работы, первого заработка. С одной стороны, что-то сделано своими руками, мы видели конкретный результат своего труда. В течение нескольких последующих лет, к "своим" бритвам, увиденным в магазинах, возникало почти родственное чувство. Но, с другой стороны, осталось ощущение чего-то не того в этой жизни, ощущение какой-то нечестности. Лишь позднее, когда с авралами и приписками стала постепенно разворачиваться борьба и в печати появились первые материалы на эту тему, стало ясно, что, будучи школьниками, мы столкнулись с весьма распространенным явлением и по своей "неотертости" не поняли всего до конца.

Ну а главное, что дали два месяца на заводе, – так это уверенность в своей взрослости, возможности хоть завтра самостоятельно работать. И вот довольные тем, что аттестат и свидетельство о присвоении рабочей квалификации у нас в кармане, мы веселились, как это водится, на выпускном вечере и в выпускную ночь.

Протанцевав до утра, наш класс с рассветом отправился гулять по Москве, закончив выпускную программу по неизвестно кем и когда заведенной традиции на Красной площади.

Со всей столицы сюда стекались группы выпускников. Они, как и мы, пребывали в некоторой озадаченности: что делать дальше традиция умалчивала. И тут мы не нашли ничего лучшего игры– в "ручеек". Кто из моих одноклассников подал эту идею – уже не вспомнить, но через несколько минут весь наш класс, разбившись на пары, с увлечением занялся этой детской игрой. Чуть погодя рядом с нами стал утекать другой "ручеек" детства, потом еще, еще и еще…

После выпускного вечера родители с удвоенной энергией возобновили свои атаки:

– Ты решила наконец, куда пойдешь учиться? – допытывалась мать. Она явно не приняла всерьез мое заявление о том, что пойду работать.

– Может, в университет имени Патриса Лумумбы? – снова и снова подступала она ко мне. – Там разные факультеты есть. Выбор большой.

За этим следовали мои возражения, потом опять родительская реклама уже другого вуза и так далее. Короче говоря, после очередных малоприятных и для родителей, и для меня разговоров снова были сборы, интенсивные тренировки. Но не только.

Как только в прыжках наступил небольшой перерыв, мы с Ирой Мухиной отправились подавать документы в институт. Ира окончила школу на год раньше меня, но никуда не поступала. Теперь же она тоже решила пойти в МАИ. Экзамены должны были начаться через несколько дней, и мы начали усиленно готовиться. И на этот раз дома, застав меня с учебниками, родители снова поставили вопрос – коротко, но ребром: "Куда?"

– Видно будет, – продолжала я скрывать хотя бы свой выбор, не без оснований опасаясь отговоров и суеты вокруг экзаменов. Не добившись прямого ответа, родители все же вытянули из меня согласие, если не на репетитора, то хотя бы на одну консультацию у опытного, кем-то рекомендованного преподавателя. Его посещение на следующий день по указанному мне адресу почему-то оживило детские представления о Бабе Яге.

Дверь мне открыла высокая массивная старуха. Говорила она хриплым басом, и вид у нее был довольно грозный. Проведя меня в комнату, плотно заставленную старинной мебелью, хозяйка уселась на древний диван. Тут же на колени к ней прыгнула огромная черная кошка. Вторая, серая, пристроилась на плече. Еще одна взобралась на стол, под которым бродили еще несколько кошек, и сосчитать их было невозможно. Казалось, что их в комнате не меньше десятка. Глазами я невольно стала искать метлу. А старуха, неожиданно ласково порокотав со своими домочадцами, громовым голосом вернула меня к действительности:

– Так вот, деточка, прошу учесть, что никаких гарантий на поступление в институт дать вам не могу. За два часа занятий восполнить пробелы образования невозможно.

Стало ясно, что ее уже успели "проинформировать". Взяв учебник физики, она стала спрашивать меня по всем его разделам и к своему удивлению обнаружила, что мне удалось ответить почти на все ее вопросы.

– Деточка, ваши дела не так уж плохи! Оказывается, вы что-то знаете. Не понимаю, зачем вас ко мне прислали, – пробасила она с нотками искреннего возмущения.

– Вот, пожалуйста, и скажите это моим родителям, когда они позвонят, – попросила я, подведя черту под идеей о репетиторстве.

Еще одно "удивительное рядом" ожидало меня дома:

– А мы знаем, ты в МАИ собираешься!

Пришлось раскрыть карты. Надо сказать, что чем меньше я рассказывала родителям о своих планах, тем с большей энергией они стремились их узнать. Успешнее это удавалось отцу. И он так заинтриговывал меня, что порой в голову приходила мысль о частных детективах. Так, например, он с невинным видом сообщал мне о сроках предстоящих сборов, хотя я об этом ему и не говорила. Или вдруг, хитро взглянув, спрашивал, сколько у меня прыжков, и тут же, не получив ответа, сам называл их количество. Долгое время я не могла понять, откуда он черпает такую точную информацию, но потом случайно узнала, что в нашем аэроклубе работает его бывший однополчанин, с которым они когда-то вместе летали…

Несмотря на все опасения, экзамены мы с Ирой сдавали успешно. Оставался последний – письменный по математике. Начинался он в девять утра, а в час дня наша команда должна была отправляться на соревнования в Волгоград. Самолет вылетал из Внуково, и мы очень боялись на него опоздать. На экзамене сидели как на иголках, то и дело поглядывая на часы. Наконец выскочили как угорелые и, схватив в коридоре приготовленные заранее сумки с пожитками, помчались в аэропорт. По дороге успела позвонить домой.

– Ну как, все решила? – тотчас спросила дежурившая у телефона мать.

– Решить-то решила, но не уверена, все ли правильно. Короче, наверное, меня не примут, – на всякий случай высказала я худшее предположение. – Вернусь из Волгограда, тогда и узнаю. Ну, пока. Опаздываем.

К самолету мы примчались за пять минут до вылета, а вечером того же дня были в Мариновке, под Волгоградом. Нам с Ирой впервые предстояло выступать за основной состав сборной команды Москвы. Поэтому мы начисто забыли все перипетии с экзаменами.

В то лето стояла сильная жара. Даже ночью от нее приходилось спасаться, выбираясь из кровати на пол и накрываясь мокрыми простынями. Пока простыня высыхала, можно было подремать, но потом приходилось сновать прибегать к холодной воде. В итоге – простуда. Дня два держался сильный жар, но приходилось прыгать, скрывая болезнь от врачей. Киселев, наш тренер, переживал за меня больше, чем я за прыжки. По утрам он так придирчиво разглядывал мою физиономию, что, казалось, вот-вот отстранит от соревнований и отправит в санчасть. К счастью, все обошлось.

Через несколько дней жара спала, но задул порывистый, на пределе допустимого для нас ветер. Как назло, оставалось выполнить упражнение на точность приземления. Судьи все время поглядывали на маленький приборчик, указывающий силу ветра. Если бы его стрелка зашкалила за десять метров в секунду, прыжки были бы прекращены. Но она устойчиво стояла на предельной допустимой десятке и не думала ее переступать.

Приходилось прыгать, хотя на высокие результаты рассчитывать было трудно. Многим не удавалось попасть в специально подготовленный, мягкий, керамзитовый десятиметровый круг, и несколько человек, приземлившись на жесткое поле аэродрома при сильном ветре, получили травмы. И вот тут, несмотря на желание показать результат получше, я решила, что самое важное – это… уберечь кости. Осенью я собиралась подступиться к самолетам, а сломанная рука или нога стали бы, хоть и временным, но серьезным препятствием. Конечно, заход на цель у меня был выполнен по всем правилам, но думала я больше о благополучном приземлении, чем о точном попадании в цель. К удивлению, результаты оказались без малого самыми высокими. Один не в меру ретивый судья, жаждущий, очевидно, сенсаций, на втором приземлении даже закричал:

– Ноль! Рекорд есть!

В то время рекорды определялись по среднему отклонению от центра мишени в двух прыжках, и если бы действительно удалось попасть в "ноль", то по сумме двух результатов это был бы рекорд. Но я-то видела, что до нуля мне не хватило какой-то пары сантиметров. Правда, в отличие от песчаного круга, где след приземления четко сохранялся, керамзитовый позволял допускать некоторую вольность в замерах. Сыпучие шарики керамзита тут же скатывались в углубление, и, после того как судья втыкал в землю маленький флажок, трудно было определить, где, с точностью до сантиметра, приземлился спортсмен. И вот, видимо, мечтавший зафиксировать рекорд судья продолжал настаивать на своем замере, фактически призывая меня в лжесвидетели.

– Не было ноля, – сказала я ему негромко, полагая, что этого будет достаточно для восстановления истины.

– Ноль! Ноль! Надо рекорд оформлять, – еще громче закричал представитель спортивной Фемиды. Его коллега, замешкавшийся со встречей другого спортсмена, не видел моего приземления, поэтому, услышав настойчивые возгласы своего напарника, пребывал в растерянности. Ему надо было теперь либо подписать протокол, либо сознаться, что не успел зафиксировать мой результат. Видя препирательство между мной и первым судьей, он выжидал, однако был склонен, как мне показалось, скорее положиться на слова коллеги, чем признать свою нерасторопность. Вот тут я уже по-настоящему обозлилась: получалось, что из-за желания выделиться одного и нерешительности другого мне предстояло стать обладательницей дутого мирового рекорда.

– Не было ноля! – пришлось сказать уже во весь голос.

– Да как же! Я видел, ты попала в мишень, – судья не собирался сдаваться.

– Не было! Вот мой отпечаток! – я тыкала в почти исчезнувший след на месте приземления и уже кричала, чтобы было слышно у судейского столика, где оформлялись результаты. – Не было ноля! Двух сантиметров не хватает. Вы неправильно замерили!

Второй судья, поняв, что дело все-таки нечисто, начал внимательно рассматривать нечеткие отпечатки на земле и в конце концов провозгласил:

– Да, ноля не было. Она и сама говорит…

После прыжков ко мне подошел Киселев и сказал, что, дескать, сегодня я работала в воздухе очень грамотно, правильно строила план прыжка, потому и результат показала хороший. Похвала эта вызвала во мне чувство неловкости перед Сергеем Александровичем, заставила внутренне съежиться. Ведь прыгая в тот день, я мечтала только об одном: не сломать ноги. Рассказать об этом Киселеву мне было стыдно. Единственным утешением стало лишь то, что норматив мастера спорта я все-таки выполнила.

После Мариновки наша команда отправилась на всесоюзные соревнования в Краснодар. Мы с Ирой Мухиной снова вошли в состав команды и с каждым прыжком набирались опыта. Особенно порадовало, что Киселев разрешил нам выполнить на соревнованиях прыжок с передачей эстафеты в воздухе. Это было своеобразным признанием того, что мы теперь равноправные члены команды.

Обычно при выполнении этого упражнения спортсменов подстерегали три сложности. Во-первых, надо суметь сойтись в падении. Во-вторых, успеть передать из рук в руки эстафетную палочку, что не так просто, учитывая, что оба парашютиста падают к земле со скоростью около пятидесяти метров в секунду. Ну и, в третьих, все это следует сделать как можно быстрее, что напрямую зависит от спортсменов.

Мы с Ирой понимали, что не сможем показать хорошее время: слишком мало опыта. Но вот выполнить первые два условия считали для себя обязательным. Уж очень хотелось оправдать доверие тренера, пустившего нас на эстафету. Выпрыгнув из самолета вслед за Мухиной, я начала ее догонять, работая в воздухе руками, как рулями. После того как мы оказались с ней на одной высоте и уравняли скорости падения, начали сближаться. Бесконечно долго мы делать это не могли, ведь на все отводилось тридцать секунд, после чего следовало раскрыть парашюты. Ира, держа эстафету в вытянутой руке, во все глаза смотрела, как я стараюсь приблизиться к ней, чтобы схватить заветную палочку, и, со своей стороны, делала все, чтобы не оплошать, не оказаться в числе тех, про кого на земле судьи скажут обидное: "не сошлись!"

Наконец удалось выхватить палочку, и тут же мы бросились "врассыпную", чтобы не помешать друг другу при открытии парашютов. Глянув на секундомер, я поняла, что в призеры мы, конечно, не попадем, но окажемся где-то в середине турнирной таблицы. Так оно и получилось.

Наша сборная в целом выступила неплохо, заняв по некоторым упражнениям призовые места, и все довольные возвратились в Москву, где нас с Ирой, новоиспеченных мастеров спорта, ожидало радостное известие о зачислении в институт.