Текст книги "Запомните нас такими (ЛП)"

Автор книги: Шеридан Энн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 37 страниц)

44

Зои

Через пять дней после футбольного матча Ноя я вылезаю из окна своей спальни и сижу на крыше, наблюдая, как солнце выглядывает из-за горизонта. Сегодня моя жизнь изменится, и в течение следующих нескольких месяцев я не собираюсь знать, будет ли это к лучшему или к худшему.

Мои руки на коленях дрожат, когда я пытаюсь взять себя в руки. Ной не отходил от меня ни на секунду с тех пор, как я сказала ему, что мой рак вернулся в пятницу вечером, даже рискуя вызвать гнев своего отца, требуя, чтобы он спал здесь. Ной всегда с величайшим уважением относился к моим родителям и их правилам, но нет ни одной черты, которую он не переступил бы, чтобы остаться рядом со мной.

Утренние лучи почти так же ярки, как раньше моя решимость, но они дают мне надежду.

Сегодня я начинаю химиотерапию, и от одной этой мысли я готова сложиться вдвое.

Я в ужасе.

Я помню день, когда я начала химиотерапию более десяти лет назад, и не помню, чтобы я чувствовала себя так. Я вошла с высоко поднятой головой, готовая сражаться. Возможно, это потому, что я была так юна. Я действительно не понимала, что со мной происходит. Я не знала, чем рискую, но теперь, в семнадцать лет, я точно знаю, чего хочу от жизни, и я в ужасе от мысли умереть и оставить этот мир позади еще до того, как у меня появится реальный шанс пожить.

Я сижу на крыше, пока солнце не поднимается над верхушками деревьев, и когда я поворачиваюсь, чтобы вернуться в дом, я вижу Ноя, стоящего у окна и наблюдающего за мной с невероятной печалью в глазах. Я подкрадываюсь к нему ближе, и когда возвращаюсь внутрь, он подходит ко мне, прислоняя мою задницу к оконной раме и проводя пальцами по моему лицу, как будто я была самой драгоценной вещью в мире.

– Ты готова? – спрашивает он.

Я качаю головой, пытаясь взять себя в руки.

– Ни капельки, – признаю я.

Он подходит ближе, притягивая меня в свои теплые объятия.

– У тебя все получится, Зо, – говорит он мне. – Не думай о том, как это будет ужасно, думай об этом как о начале всей нашей оставшейся жизни.

Моя нижняя губа выпячивается, и я прижимаюсь лбом к его груди.

– Я бы хотела, чтобы ты остался сегодня, – говорю я ему, ненавидя то, что лечебный центр разрешает только одному человеку оставаться с пациентом во время химиотерапии, и на сегодня это будет мама.

– Я знаю, – говорит он мне, проводя рукой по моим волосам на затылке. – Но как только ты закончишь, я буду рядом.

Я киваю.

– Ты возвращаешься в колледж?

– Да, как только ты устроишься в своей палате, я поеду обратно, – говорит он мне. – Я попросил о встрече с тренером Сандерсоном и деканом, чтобы узнать, могут ли они проявить ко мне какое-либо снисхождение. Тренер не собирается менять мой график тренировок, но, возможно, он разрешит мне регистрировать часы занятий в Ист-Вью. Что касается моей учебы, надеюсь, что мне разрешат транслировать лекции в прямом эфире или посещать онлайн-занятия, чтобы я мог бывать здесь чаще.

Я поднимаю голову с его груди и встречаю его мягкий взгляд.

– Я не хочу таким образом усложнять твою учебу, особенно если из-за этого у тебя будут неприятности.

– Я знаю, но именно об этом и будет идти речь на этой встрече. Мне нужно видеть, где они проводят черту, чтобы я знал, что не стоит ее пересекать.

В уголках моих губ появляется ухмылка.

– То есть надо просто подойди к этому вплотную и познакомиться с ним поближе, что ли?

Его улыбка ослепительна, заставляя бабочек порхать внизу моего живота.

– Именно.

Я закатываю глаза и тяжело выдыхаю, когда вижу, как мама появляется в дверях, ее взгляд устремлен прямо на меня.

– Ты готова, милая? Нам нужно выезжать через пятнадцать минут.

Нервы пульсируют по моим венам, когда я киваю и бросаю взгляд в сторону упакованных сумок, которые ждут у изножья моей кровати. Это будет пятинедельное пребывание в лечебном центре – пять недель полного ада, – но у меня будет отдельная палата, и за это время я смогу обустроить ее самостоятельно.

Мама связалась со школой в пятницу, чтобы сообщить им, что происходит, так что в то время, когда я буду чувствовать себя хорошо, у меня будет много школьных дел. Только по большому счету решение математических уравнений едва ли кажется приоритетом.

Я всегда гордилась тем, что я круглая отличница. Моя работа, как правило, выполняется вовремя, и я прилагаю много усилий к учебе, но с учетом того, что я буду здесь, в лечебном центре, плюс мой следующий курс химиотерапии через несколько месяцев, я не вижу возможности получить диплом. Я слишком сильно отстану ... Конечно, при условии, что мне удастся выбраться с другого конца этого пути.

Мама ободряюще улыбается мне, но я вижу боль в ее глазах. Она уходит, и Ной обнимает меня за талию, помогая слезть с оконной рамы. Я беру пару спортивных штанов и майку, прежде чем направиться в ванную, прохожу мимо спальни Хейзел и, заглянув внутрь, обнаруживаю, что она сидит в кровати, прижимая к груди плюшевого мишку -того, который раньше был моим.

Новые слезы наворачиваются на глаза, но я сдерживаю их. Мне нужно быть сильной ради нее. Она уже думает, что я умираю.

Я продолжаю идти в ванную и одеваюсь, мой взгляд задерживается на катетере под кожей. Я была права. Это чертовски неудобно, но он поможет спасти мне жизнь, так что я собираюсь научиться любить его.

Почистив волосы и зубы, я засовываю расческу и зубную щетку в свою маленькую косметичку и направляюсь обратно по коридору, останавливаясь в комнате Хейзел и посиживая с ней минутку. Ни один из нас не произносит ни слова, обе просто сидим, погруженные в свои мысли и боль, когда она прижимается ко мне. А потом, слишком скоро, наступает время уходить.

До лечебного центра сорок минут езды, и всю дорогу у меня трясутся руки. К тому времени, как папа останавливает машину на стоянке, я уже в полном беспорядке.

Ной несет мои сумки в одной руке и держит меня в другой, пока мы впятером направляемся в вестибюль клиники. Я с трудом сглатываю, теребя руками подол рубашки.

Приемная медсестра ведет меня прямо в мою отдельную палату и быстро впускает, и не успеваю я опомниться, как папе, Хейзел и Ною уже пора уходить. Паника действительно начинает нарастать, и папа делает шаг вперед, заключая меня в свои сильные объятия. Он целует меня в висок и говорит, как сильно он меня любит, прежде чем Хейзел подходит и прижимается ко мне, вытирая слезы о мою майку.

Папа оттаскивает ее, и тут появляется Ной.

Его взгляд задерживается на мне, ни один из нас не хочет что-то предпринимать, потому что, как только мы это сделаем, это приблизит нас на шаг к прощанию.

Я смотрю, как он тяжело сглатывает, в его глазах читается явная боль.

То, что он оставляет меня сегодня, противоречит всему, чем он является, и, черт возьми, я достаточно эгоистична, чтобы на коленях умолять его остаться, но я знаю, что он не может, по крайней мере, не сегодня. После моих первых нескольких сеансов, я уверена, наступит момент, когда мама с радостью позволит ему занять ее место. До тех пор я буду видеться с ним во второй половине дня, как только откроются часы посещений, и я уверена, что он будет первым, кто переступит порог.

Наконец он подходит ко мне, окутывая теплом своих любящих рук, и его губы тут же приникают к моим. Его поцелуй нежен и полон страсти, когда он обхватывает мое лицо одной рукой, а другой обхватывает меня и прижимает к своему телу.

Когда он неохотно отстраняется, то прижимается своим лбом к моему, и каждый из нас вдыхает друг друга так, как будто этот момент может никогда больше не повториться.

– Я люблю тебя так чертовски сильно, – говорит он мне срывающимся голосом. – Ты же знаешь, что можешь позвонить мне в любое время, и я отвечу, даже если тебе нечего будет сказать.

Я киваю, на глаза наворачиваются слезы.

– Со мной все будет в порядке, – обещаю я ему.

– Я знаю, что ты это сделаешь. Ты сильнее всех, кого я знаю, – говорит он мне, прежде чем сунуть руку в карман и вытащить старый телефон. Он протягивает его мне. – Я хочу, чтобы ты взяла его.

Мои брови хмурятся, когда я поднимаю на него глаза, встречаясь с его пристальным взглядом.

– Что это?

– Просто то, что помогло мне пережить действительно тяжелые времена после смерти Линка, – говорит он мне. – Это спасло меня от горя, и если это может дать мне хоть немного покоя, то, надеюсь, может сделать то же самое и для тебя.

Я киваю, приподнимаясь на цыпочки и прикасаясь губами к его губам.

– Спасибо.

Раздается стук в дверь, и я неохотно отвожу взгляд от Ноя и поворачиваюсь на звук, обнаруживая доктора Санчес с блокнотом под мышкой и натянутой улыбкой на лице.

– А, ты добралась, – говорит она, входя в палату, ее взгляд перемещается на меня. – Как сегодня мой пациент? Чувствует себя хорошо?

Я выгибаю бровь и усмехаюсь.

– Я чувствую себя так, словно меня приклеили суперклеем к середине дороги, а муравьи кусают меня за задницу. На меня движется полуприцеп с отказавшими тормозами, и я просто жду столкновения.

Доктор Санчес кивает и бросает быстрый взгляд в сторону моих родителей, вероятно, обеспокоенная моим психическим здоровьем.

– Это было, э-э... странно описано.

– Подтверждаю, – ворча, соглашается Ной.

Доктор Санчес поворачивается к нему и задерживает взгляд на секунду дольше, чем необходимо, наблюдая за ним с яростным любопытством, словно пытаясь что-то вспомнить.

– Ты кажешься знакомым, – говорит она ему, прежде чем ее глаза расширяются, и она переводит взгляд на меня, затем на моих родителей. – Это малыш Ной, не так ли? Тот самый ребенок, который брыкался и кричал под дверью Зои, пока я его не впустила.

Мама широко улыбается.

– Единственный в своем роде.

– Боже мой, – говорит доктор Санчес. – Время действительно летит. Приятно видеть, что вы двое выдержали все эти годы и по-прежнему лучшие друзья.

Улыбка растягивает мои губы, и я не утруждаю себя тем, чтобы поправлять ее. Я уверена, у нас будет достаточно времени, чтобы разобраться в драме, которая разыграется в моей жизни и жизни Ноя в течение следующих пяти недель. Черт возьми, в течение следующих нескольких лет.

Входит медсестра, готовая подготовить меня к предстоящему дню, и, как по команде, доктор Санчес бросает взгляд на моих родителей и начинает перечислять все, что должно произойти сегодня. Пока она объясняет, на что нам нужно обратить внимание, медсестра подводит меня к кровати.

Я забираюсь внутрь, и прежде чем она успевает подключить меня к аппаратам, Ной подходит ко мне и наклоняется, целуя меня в губы, пока я сжимаю в руке его старый телефон.

– Скоро увидимся, хорошо?

Я киваю, стараясь быть храброй ради него, зная, что если он увидит, как я ломаюсь, то проведет весь свой день, сидя под моей дверью, пиная и крича, пока кто-нибудь его не впустит, совсем как тогда, когда мы были маленькими.

– Я позвоню тебе, как только закончу.

С этими словами он широкими шагами выходит из моей комнаты, останавливаясь у двери, чтобы оглянуться на меня. Между нами проходит миллион сообщений, но когда папа и Хейзел уходят, он должен продолжать двигаться.

Медсестра начинает фиксировать мои жизненно важные показатели и проводить все свои проверки, пока доктор Санчес остается с нами, рассказывая обо всем, что произойдет сегодня, и вкратце описывая любые реакции, которые у меня могут возникнуть на лекарства.

Она объясняет, как мы начнем с взятия крови и проведения некоторых анализов. Как только эти результаты вернутся, и все будет выглядеть хорошо, я получу какое-нибудь лекарство от тошноты и подключусь к химиотерапевтическому коктейлю, которого мне хватит на весь день, до ужина. После этого в мою капельницу введут физиологический раствор, и я смогу провести остаток ночи так, как захочу ... в безопасности своей комнаты, конечно.

– Итак, – продолжает она после того, как со всеми мелкими подробностями покончено. – У нас есть свой процедурный кабинет, и есть еще несколько девочек твоего возраста, которые сегодня будут проходить там курс лечения. Мы более чем рады, если ты пойдешь туда, или можешь остаться в своей палате.

Я бросаю взгляд на маму, которая удобно устроилась в кресле рядом с моей кроватью, из сумки у нее торчат вязальные спицы, журналы, книга и ноутбук. Она просто смотрит прямо на меня, оставляя это полностью на мое усмотрение.

– Я, эм ... Думаю, я останусь здесь, – говорю я ей. – По крайней мере, пока я не узнаю, как отреагирует мое тело. Я не хочу набрасываться на всех, кто там находится.

– Это совершенно нормально, – говорит она, прежде чем кивнуть в сторону медсестры. – Как только сестра Келли закончит брать у тебя кровь, мы сделаем анализ и, надеюсь, лечение начнётся в течение нескольких часов. У тебя есть какие-либо вопросы?

Я качаю головой, почему-то чувствуя, что вопросы, которые вертятся у меня в голове прямо сейчас, не совсем уместны, и, учитывая, через что мне предстоит пройти, я должна попытаться избежать ругани со стороны матери.

Доктор Санчес улыбается мне, прежде чем подойти прямо к моей кровати и показать маленький пульт дистанционного управления.

– Если тебе что-нибудь понадобится или возникнут вопросы, просто нажми эту кнопку, и кто-нибудь придет, – говорит она мне. – Все твои блюда будут доставлены прямо в палату. Я знаю, что еда – это последнее, чего ты хочешь, но очень важно, чтобы ты поела, даже если это будет совсем немного. Также следи за тем, чтобы у тебя было достаточное количество жидкости.

Я киваю, зная, что мама запихнет это мне в глотку, если это поможет мне поправиться.

– Я могу это сделать.

– Чудесно, – говорит она, легонько сжимая мою ногу. – Я зайду проведать тебя позже, но помни, я всего в одном шаге, если понадоблюсь.

Я искренне улыбаюсь ей, мне нравится, что она заставляет меня чувствовать себя так непринужденно перед лицом чего-то столь ужасающего. Она уходит, вероятно, проведать другого пациента, и не успеваю я опомниться, как проходит два часа, и я уже полностью готова, а лекарство висит на подставке для капельницы и медленно проникает в мой организм.

Я очень нервничаю, и вскоре чувствую тошноту. Я могу только представить, как было бы плохо, если бы я отказалась от лекарства от тошноты. Я получаю постоянный поток сообщений от Ноя, папы и Хейзел, и я делаю все, что в моих силах, чтобы ответить на них всех, но я чувствую себя такой уставшей, и сонливость быстро одолевает меня.

Я закрываю заплаканные глаза, пока мама держит меня за руку, ее большой палец проводит взад-вперед по костяшкам моих пальцев. Она делала все, что могла, чтобы оставаться позитивной, утешать меня в худшие моменты, но это так чертовски трудно.

Я проваливаюсь в сон, прежде чем мне приходится подтягиваться в постели, хватаясь за свой маленький голубой пакетик для рвоты, и, черт возьми, мне никогда в жизни не было так плохо. Мама похлопывает меня по спине, когда меня тошнит.

– Хорошая девочка, – успокаивает она, и звучит это так, словно она вот-вот разрыдается. – Постарайся вытащить все это наружу.

– Я не могу этого сделать, – плачу я. Сегодня только первый день, а этого уже слишком много.

– Ты сможешь это сделать, – говорит она мне, глядя на часы на стене. – Ты почти наполовину приняла первую дозу. Тебе просто нужно набраться сил, чтобы пережить это, и на сегодня все закончится, и ты сможешь расслабиться.

Негодование пульсирует в моих изъеденных раком венах. Ей легко говорить. Это не у нее лейкемия. Она не из тех, кому в организм вводят лекарство, от которого ей хочется умереть.

Откидываясь на подушку, я пытаюсь устроиться поудобнее, свернувшись калачиком на боку, пока слезы катятся по моим щекам. Когда приносят мой обед, от его запаха меня снова начинает подташнивать, и, делая глубокие, успокаивающие вдохи, я замечаю старый телефон Ноя на маленьком столике рядом с моей кроватью.

Быстро схватив его, я разблокирую экран, усмехаясь про себя, когда обнаруживаю, что на нем тот же код доступа, что и на его шкафчике в школе в прошлом году – мой день рождения.

На моих губах появляется улыбка, когда я вижу нашу старую фотографию в качестве обоев. Мне было девять или десять, а Ной был всего на год старше. Его рука обнимает меня, мы оба, как идиоты, ухмыляемся в камеру, совершенно не подозревая о том аде, который нас ждал.

Я роюсь в телефоне, гадая, зачем он дал его мне. Он практически пуст. Никаких сообщений. Никаких электронных писем. Даже нескольких скучных игр нет, чтобы занять меня, но когда я открываю галерею и нахожу всю нашу с Ноем совместную жизнь, задокументированную на фотографиях и видео, я наконец понимаю.

Мое сердце переполняется, и я прокручиваю страницу до конца, пропуская годы изображений, прежде чем, наконец, добираюсь до тех, что были сделаны сразу после моего рождения. Когда Ной впервые встретил меня. Он выглядывает из-за края моей люльки, его большие глаза так широко раскрыты.

Я перехожу к следующему, а затем дальше, каждое фото наполняет меня такой радостью, что я забываю о том, как мощная химиотерапия прокачивается по моему телу. Одно за другим я слежу за ходом нашей жизни, больше всего мне нравятся видео.

Проходят часы, и я наблюдаю, как мы растем, наблюдаю, как дружелюбный взгляд Ноя превращается в нечто большее, в то, чего я никогда по-настоящему не понимала, пока мы не стали старше. Есть видео того дня, когда я вынудила Ноя сделать мне предложение во дворе, наши мамы сидели на террасе и смотрели на нас, они обе плакали, и я понимаю, что, должно быть, тогда мама впервые рассказала тете Майе о моей лейкемии.

Это продолжается снова и снова, все наши выходные, проведенные вместе, все те разы, когда мы проказничали, и те разы, когда он заключал меня в объятия и так крепко прижимал к себе, когда думал, что никто не видит.

Это все. Весь наш мир заключен прямо здесь, в этом маленьком телефоне, и тот факт, что он держался за него, что он нуждался в нем в те мрачные годы после смерти Линка, говорит о многом. Ной всегда был всем моим миром, но, видя, какой я была для него, я только сильнее хочу бороться.

Я хочу такого будущего с ним, я хочу жить, я хочу построить дом и завести семью с миллионом маленьких Ноев, бегающих вокруг, потому что ничто другое не сделало бы меня счастливее.

Не успеваю я опомниться, как до моей первой процедуры остается всего два часа, и я обнаруживаю, что сижу в постели с новым вдохновением.

– Что ты делаешь, милая? – Спрашивает мама, отрываясь от книги, когда я достаю свой ноутбук.

Глупая улыбка растягивает уголки моего рта, когда я открываю чистый документ. Тепло разливается по моей груди, заставляя меня осознать, что, несмотря ни на что, со мной все будет в порядке, потому что Ной рядом.

– Ничего, – бормочу я, почти стесняясь этого. – Просто хотел кое-что записать.

– Хорошо, – говорит она, снова утыкаясь в книгу.

Только мне этого недостаточно, я не могу просто двигаться дальше, ничего не сказав, и ловлю себя на том, что отдаю старый телефон Ноя.

– Взгляни на это.

Мама берет телефон из моих рук, и когда она смотрит на экран, видя все невероятные воспоминания из моего детства, нежная улыбка растягивается на ее лице.

– О боже. Я не знала, что он хранил все это, – бормочет она, прокручивая фотографии одну за другой, смеясь и вздыхая в нужное время. – Ты всегда была так дорога ему – солнце на всем его небосклоне. Он никогда не переставал смотреть на тебя так.

– Я знаю, – говорю я, мои щеки краснеют.

– Однажды он женится на тебе, – говорит она мне так, словно это уже высечено на камне.

Моя улыбка становится шире, и, не зная, что на это ответить, я сосредотачиваю свое внимание на пустом документе передо мной и начинаю писать.

– Зои Эрика Джеймс, – говорит он, не смея отвести от меня глаз, пока мягкий весенний ветерок треплет мои волосы, развевая каштановые пряди вокруг лица. – Ты выйдешь за меня замуж?

45

Зои

Мой взгляд опускается на телефон, я в миллионный раз перечитываю сообщение Хоуп, не зная, как реагировать.

Хоуп: Земля пухом живым мертвецам? Ты все еще жива? Где ты была? Я начинаю беспокоиться о тебе. Люди разговаривают, удивляются, почему тебя здесь нет, и поверь мне, это некрасиво!

Прошло больше недели с тех пор, как я в последний раз показывалась в школе, и до сих пор я была Хоуп ужасной подругой. Я ни словом не обмолвилась о своем диагнозе и не объяснила, почему меня не было в школе. Не говоря уже о тех полутора неделях до моего диагноза, когда я была всего лишь призраком, бродившим по школе. Она писала мне несколько раз в течение недели, проверяя, появлюсь ли я, но я не ответила ни на одно из них. Я не знаю, что сказать, но мое молчание заставляет меня чувствовать себя дерьмовым человеком.

Сегодня пятница, а я уже два с половиной дня нахожусь взаперти в этой клинической тюрьме. Если не считать того, что я на самом деле прохожу химиотерапию, все было не так уж плохо. Я устала, меня тошнило, и я время от времени спала.

Доктор Санчес заверила меня, что это все действие лекарств, но я хотела бы знать наверняка. Мне не стоит ожидать чуда после всего лишь одного раунда.

Хейзел живет здесь с той секунды, как закончила школу. Мои четыре стены скучны, но она сделала своей жизненной миссией сделать мою комнату уютной. Она принесла вещи из дома и занята тем, что расставляет их по моей комнате, и я должна признать, что ее маленькие штрихи действительно помогают. Это меньше похоже на тюрьму, а больше на дом вдали от дома.

Было бы лучше, если бы у меня был друг, который мог бы написать мне, когда дела пойдут плохо. Кто-то, кто понял бы и не давил на меня, когда мне нужно было перевести дух. Конечно, у меня есть Ной и моя семья, но иметь друга – это совсем другое дело.

Затянув Хоуп во все это ... Мы все еще новые друзья, и я прошу от нее многого. Она не подписывалась на то, чтобы быть подругой больной девочки. Все, чего она хочет, – это пережить выпускной год, не будучи чьей-то развлекательной игрушкой. Но, с другой стороны, даже после того, как я рассказала ей обо всем, что произошло в младших классах, она осталась со мной, не заботясь о том, что это сделает ее изгоем.

Она была мне хорошим другом, когда я больше всего в этом нуждалась, так каким же человеком я была бы, если бы сорвалась с места и убежала, когда стало трудно? Я должна ей все объяснить, и тогда, я полагаю, именно она сможет решить, подписывается ли она на это. Я не прошу ее быть здесь круглосуточно или быть моей системой поддержки. Мне просто нужен друг, который заставит меня улыбнуться, когда станет тяжело.

Уже зная свой ответ, я быстро набираю ответ и нажимаю отправить, прежде чем даю себе шанс передумать.

Зои: Ты можешь встретиться со мной сегодня днем? Я тебе все расскажу.

Хоуп: Ну, это было расплывчато...

Хоуп: Но я полагаю, что да. У тебя дома?

Зои: Вообще-то, нет. Центр лечения рака.

Я отправляю ей ссылку с адресом, и в ту секунду, когда нажимаю отправить, у меня начинают дрожать руки.

Хоуп: ЧТО ЗА ХУЙНЯ НА САМОМ ДЕЛЕ???? Почему я встречаюсь с тобой в центре лечения рака? Это как-то связано с тем, что у тебя в детстве был рак? Потому что как будто... фуууууух!

Зои: Ты придешь?

Хоуп: Да. Буду там через час.

Следующий час проходит в смятении эмоций: страха, нервозности, беспокойства и непреодолимой потребности постоянно ходить в туалет. Почему всякий раз, когда я нервничаю, мне вдруг постоянно хочется в туалет? Это смешно.

Медсестра Келли обходит мою палату, охая и ахая вместе с Хейзел по поводу того, как она обставила мою палату, прежде чем проверить мои показатели и убедиться, что со мной все в порядке.

– Как ты себя чувствуешь сегодня днем? – спрашивает она, записывая что-то в моей карте.

– Просто устала, – отвечаю я ей, ничем не отличаясь от миллиона других вопросов, которые она задавала за последние несколько дней.

– Этого следовало ожидать, – говорит она мне. – Хотя постарайся побольше отдыхать. Следующая доза назначена на утро понедельника.

Я стону. Я знала, что это произойдет, но осознание того, что мне придется пройти через все это снова, заставляет мой желудок скручиваться. Но я не собираюсь лгать, последние несколько часов, проведенных за старым телефоном Ноя и моим ноутбуком, действительно помогли. Это все, что я делала за последние несколько дней. Маме пришлось заставить меня открыть пару учебников, просто чтобы я была в курсе школьных заданий, но как только я закончила, я вернулась к своему ноутбуку, записывая каждую мелочь, которую помню, документируя нашу историю – хорошую, плохую и уродливую.

– Где сегодня твой задумчивый бойфренд? – спрашивает она, пока Хейзел сдерживает смех над идеальным описанием Келли Ноя. – Обычно он уже отпугивает медсестер, не так ли?

Я смеюсь, устраиваясь поудобнее в постели и опуская экран ноутбука, мне не нравится, когда другие могут видеть, над чем я работаю.

– Как обычно, – отвечаю я ей. – Но у него сегодня важная игра. Ему нужно быть там, но я уверена, что он прорвется к дверям после часа посещений сегодня вечером или рано утром.

– Знаешь что? —Говорит Келли, готовясь взять еще крови. – Я занимаюсь этой работой уже некоторое время, и я никогда не встречала такого настойчивого члена семьи или партнера, как твой Ной. Это впечатляет и в то же время немного пугает.

Хейзел смеется.

– Ты должна была быть там, когда мой отец пытался сказать ему, что он не может пойти в гости с ночевкой на следующий день после того, как узнал, что у нее снова лейкемия. Это было безумие. По-моему, папу даже слегка трясло.

Я закрываю лицо руками, пряча злую ухмылку на своем лице. Мне не следовало бы так радоваться этому конкретному моменту, но, видя, как Ной делает для меня все возможное, я всегда буду таять. Даже если для этого придется обрушить его гнев на моего отца.

– Могу только представить, – говорит Келли как раз в тот момент, когда раздается стук в дверь.

Я резко поворачиваю голову и вижу Хоуп, стоящую в дверном проеме с пакетами продуктов в руках. Она бросает на меня один взгляд, затем обращает внимание на иглу, торчащую из моей руки, тренажеры и комнату, заполненную цветами и «поправляйся быстрее», сделанными другими детьми из отделения, которые хотели, чтобы я почувствовала себя желанной гостьей.................

Я ожидаю, что она накричит на меня, завизжит или заплачет, но она просто разевает рот и поднимает пакеты с продуктами.

– Я купила закуски.

Хоуп, спотыкаясь, входит в мою комнату, бросает сумки на край кровати, прежде чем забраться прямо на нее и скрестить ноги, так что мы сидим лицом к лицу. Затем, прежде чем она произносит хоть слово, она начинает распаковывать закуски и вручает мне полную коробку мороженого и ложку, прежде чем ее глаза расширяются. Она снова убирает ее.

– Подожди. Тебе это разрешено?

– Да, – смеюсь я, забирая мороженое обратно. – Но не удивляйся, если меня вытошнит.

– Фу, гадость, – бормочет она себе под нос.

Келли тепло улыбается мне, и я закатываю глаза. Она только сегодня утром сказала, что заметила, что у меня не было никаких посетителей, кроме моей семьи, Ноя и, конечно, тети Майи. Она конкретно не сказала, что, по ее мнению, я должна открыться и впустить людей, но ее послание было громким и ясным. Я начинаю понимать, что Келли относится к тому типу людей, которые более чем счастливы совать свой нос в чужие дела, но только по правильным причинам, и я обнаруживаю, что она действительно начинает нравиться мне.

– Лекарства, которые принимала Зои, очень сильнодействующие, поэтому не нужно сидеть близко. Обязательно пользуйся гостевыми ванными комнатами, расположенными в фойе, и регулярно мой руки. Химиотерапия – это не шутка. Вам обоим нужно быть осторожными.

– Да, мэм, – кивает Хоуп, хотя я уверена, что она уже получила это предупреждение от медсестер на стойке регистрации.

С этими словами Келли извиняется, и я остаюсь с опечаленным взглядом Хоуп, устремленным на меня.

– Химиотерапия, да? – спрашивает она, ее плечи поникли, пока Хейзел ходит по комнате, поправляя рамки для фотографий, притворяясь, что не слушает. – Значит ли это, что у тебя случился рецидив? Лейкемия вернулась?

– Да, мы узнали об этом в прошлую среду, и дальше все пошло очень быстро, – говорю я ей. – Извини, я ничего не сказала. Я все еще приходила в себя, а потом оказалась здесь, чтобы начать лечение, прежде чем успела опомниться.

– Дерьмо, – бормочет она, выпячивая нижнюю губу. – Я не знаю, можно ли мне тебя обнять.

– Конечно, ты можешь, – говорю я ей. – Но об интенсивных поцелуях не может быть и речи.

Хоуп смеется и переползает через мою кровать, обнимая меня, стараясь быть как можно осторожнее, более чем осознавая все эти механизмы. Я подхожу, и она устраивается рядом со мной, подтаскивая пакет с закусками к себе на колени и показывая мне всю вкуснятину, к которой у меня не было аппетита почти целых три дня.

– Хреново быть Ноем, – мрачно бормочет она с ухмылкой на губах. – Держу пари, он воспринял это не очень хорошо.

– Ни капельки, – отвечаю я, вспоминая выражение его лица, когда он понял, что ему нельзя целовать меня до тех пор, пока я не выпишусь из лечебного центра через пять недель.

– Итак, что это значит? – Спрашивает Хоуп, почти используя закуски как отвлекающий маневр, чтобы сдержать слезы. – Ты останешься здесь ненадолго, пройдешь курс химиотерапии, и тогда тебе станет лучше?

– Это общая идея, – говорю я ей. – Только химиотерапия – учитывая, конечно, что она работает – будет проводиться в три этапа, и между каждым этапом я смогу вести хоть какое-то подобие нормальной жизни. Я пойду в школу, когда смогу, и тогда, надеюсь, меня вылечат, и я смогу забыть обо всем этом.

– Сколько времени это займет?

Я пожимаю плечами.

– На этот вопрос ответить не так-то просто, – признаю я. – Все зависит от того, как мой организм отреагирует на химиотерапию.

– Предполагается, что все пойдет по плану?

– Два, может быть, три года, пока я полностью не поправлюсь.

Хоуп ахает, ее глаза расширяются.

– Черт! Так долго? Срань господня. Тебе будет лет ... двадцать, прежде чем все это закончится.

– Угу, – говорю я, более чем осознавая, как долго я собираюсь жить с этим.

Хоуп ненадолго замолкает, глубоко задумавшись.

– Тебе ... тебе больно?

Я опускаю взгляд, не в силах справиться с эмоциями, горящими в ее голубых глазах, и не упускаю из виду, как Хейзел замирает в другом конце комнаты, ожидая моего ответа.

– Нет, шепчу я. – Это не больно. Просто я очень устаю, как будто все время вялая, без энергии. Иногда у меня по-настоящему кружится голова, и я теряю сознание. Но если я продолжу пить и буду следить за тем, чтобы есть достаточно, я смогу избежать этого.

– А химиотерапия? – спрашивает она. – Все так плохо, как говорят в фильмах?

Я киваю, слегка улыбаясь, не желая, чтобы она грустила из-за меня.