Текст книги "Запомните нас такими (ЛП)"

Автор книги: Шеридан Энн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 37 страниц)

Она поднимается по тропинке и становится рядом со мной, потирая рукой мою спину, как делала, когда я болел в детстве.

– Все в порядке, Ной, – успокаивает она. – С Зои все в порядке. У нее ремиссия с семи с половиной лет, и с тех пор она живет полной жизнью, не останавливаясь ни на минуту.

Агония невыносима, и я падаю на тротуар, обхватив голову руками.

– Я лишил ее жизни, – говорю я. – Я украл три года ее счастья. Как она должна это простить?

Мама качает головой, опускаясь на колени рядом со мной.

– Это решать Зои, – говорит она мне. – Но ты никогда не узнаешь, пока продолжаешь держать ее на расстоянии вытянутой руки. Она через многое прошла. Не заставляй ее страдать. Она хочет быть частью твоей жизни, и я знаю тебя, Ной. Ты скорее пожертвуешь своей жизнью, чем увидишь, как ей снова причинят боль.

Я не отвечаю, не в состоянии подобрать слова или даже понять, как ко всему этому относиться, и пока я сижу в агонии, мама направляется к двери, оставляя меня одного разбираться с этим всепоглощающим горем. Она уже почти внутри, когда я оглядываюсь на нее.

– Что за рак? – спрашиваю я, мой голос звучит напряженно.

Она натянуто улыбается мне, маяча в дверях.

– Это острый лимфоцитарный лейкоз, – говорит она мне.

– Лейкемия, – говорю я, и это слово звучит так чуждо на моем языке. Конечно, я слышал об этом раньше, но мне никогда не приходило в голову проводить какие-либо исследования. Я никогда не знал, что мне это нужно. Когда кто-то слышит слово "лейкемия", вы автоматически думаете о худшем.

– Это рак крови, верно?

– Да. Это агрессивная форма рака крови, которая начинается в костном мозге. Я, конечно, не врач, и прошло довольно много времени с тех пор, как я изучала факты, но, насколько я понимаю, из-за некоторой формы мутации пациенты с ОЛЛ создают приток раковых клеток крови, и вместо того, чтобы вымирать, как следовало бы, они продолжают расти и размножаться, по сути вытесняя здоровые клетки крови.

Я с трудом сглатываю и киваю, мне не терпится провести некоторое исследование и полностью понять, через что именно Зои пришлось пройти в детстве, пока я сидел рядом с ней, чертовски невежественный, вероятно, жалуясь, что мы не можем выйти на улицу и поиграть.

– И он агрессивен?

– Да, – говорит она, не желая приукрашивать ситуацию. – Однако у Зои были замечательные врачи, и ее симптомы были обнаружены на ранней стадии, так что у нее были лучшие шансы побороть это. Она действительно воин, Ной. Она хорошо отреагировала на химиотерапию, и через восемнадцать месяцев с ней все было в порядке.

Я прерывисто вздыхаю и киваю, услышав то, что мне нужно было услышать.

– Ладно, – говорю я, поднимаясь на ноги и пытаясь подавить страх, который пульсирует в моих венах, несмотря на то, что беспокоиться не о чем. Все это было в прошлом. Почти десять лет назад. Мне не нужно бояться за нее, и если бы она знала, что я сейчас боюсь, она бы, наверное, разозлилась.

Зои не из тех, кто использует свои битвы как опору. Она растет на своем опыте и использует его как оружие, чтобы черпать силу. Я могу только представить, какую силу она получила бы от этого. Как сказала мама, она воин.

А я? Черт возьми, она намного сильнее меня.

Оглядываясь на маму, я надуваю щеки, наконец-то обретая контроль над собой.

– Я, э-э... мне нужно выйти, – говорю я ей. – Не жди меня.

Она хмурит брови.

– Уже поздно, – ворчит она. – Куда ты вообще можешь сейчас идти?

Роясь в кармане, я достаю ключи от машины и покачиваю ими перед собой.

– Мне нужно найти машину, – напоминаю я ей.

– Ах, – говорит она с пониманием, на ее губах играет ухмылка. – Я не собираюсь лгать. Я впечатлена, что ей удалось провернуть это и не попасться. Эта Зои, безусловно, полна сюрпризов.

Она чертовски в этом уверена.

С этими словами мама направляется внутрь, надеясь сразу же отправиться спать, а я проверяю, заперта ли дверь, прежде чем развернуться и зашагать по улице. Вытаскивая пачку сигарет, спрятанную в кармане, я быстро прикуриваю одну и делаю глубокую затяжку, никотин успокаивает мой организм.

У меня так и не нашлось времени спросить Зои, где, черт возьми, она бросила мою машину. Вот и вся причина, по которой я с самого начала оказался в ее комнате, не считая, конечно, получения ключей, и какая-то часть меня была разочарована. Я думал, что она, по крайней мере, попыталась бы спрятать их, но они были просто свалены прямо там, в центре ее стола. Но как только она вошла, одетая только в полотенце, все мои мысли пошли под откос, и мне вдруг стало наплевать, где находится моя машина. Но мне все равно не нужно было спрашивать.

Как я уже говорил своей маме, я знаю Зои лучше, чем кто-либо другой. Все, что она делает, было тщательно продумано, так что если бы она собиралась где-нибудь бросить мою машину, это было бы осмысленное место. А где лучше, чем в том единственном месте, которое, как мы привыкли говорить, было нашим?

В парке.

Это по меньшей мере пятнадцатиминутная прогулка, но я совсем не против. Свежий воздух – это сейчас именно то, что мне нужно. У меня сейчас в голове полный бардак. Поцелуй. Комментарий Зои. Лейкемия. Я не знаю, как с этим справиться, но одно могу сказать точно – хотя поцелуй был абсолютно идеальным, и я прокручивал его в голове миллион раз, я все равно возвращаюсь мыслями к ее болезни.

Несмотря на то, что это было почти десять лет назад, непреодолимая потребность обнять ее мучает меня, повторить, что с ней все в порядке, и успокоить, извиниться за то, что не заглянул глубже, чтобы понять, что с ней на самом деле происходило. Но у меня больше нет на это права. Итак, на данный момент у меня нет выбора, кроме как согласиться с заверениями моей мамы, что ей сейчас лучше.

Добравшись до парка, я быстро нахожу свою машину на пустынной стоянке и направляюсь к ней, качая головой, чертовски хорошо зная, что это Зои вот так подняла дворники на моем лобовом стекле. Я могу только представить глупую ухмылку на ее губах, когда она это делала.

Подходя к водительской двери, я издаю стон, увидев следы губной помады на стекле. Не потому, что она там есть, а из-за изображения руки, которую она нарисовала, руки, которая специально подбрасывает мне птицу. Мне нужно будет не забыть смыть это дерьмо утром перед школой.

Отпирая дверь, я поражаюсь очередным нелепым маленьким шалостям Зои, каждая из которых действует мне на нервы именно так, как она и надеялась.

Хорошо сыграно, Зои Джеймс.

Чертовски хорошо сыграно.

Полностью отодвинув водительское сиденье назад и зафиксировав положение зеркала заднего вида, я закрываю центральную консоль и, наконец, вставляю ключ в замок зажигания. В ту секунду, когда я поворачиваю ключ зажигания и двигатель заводится с оглушительным ревом, моя машина оживает, как будто в нее вселился дьявол.

– Что за черт? – Я рычу, физически подпрыгивая, когда из динамиков гремит музыка, в то время как дворники летают взад-вперед по лобовому стеклу так быстро, что я боюсь, что они действительно могут отлететь.

Мигают аварийные огни, освещая пространство вокруг моей машины, и я быстро беру все под контроль, приглушая музыку ровно настолько, чтобы не лопнули барабанные перепонки.

Как только мое сердце снова уверенно бьется в груди, я нажимаю на газ, не в силах удержаться, чтобы не бросить взгляд в сторону парка, который я не мог посетить со дня смерти Линка. С Линком и Зои здесь связано так много воспоминаний, каждое из которых лучше предыдущего.

Мое сердце болит обо всем, что я потерял, и когда выезжаю из парка обратно на главную дорогу, я выбрасываю мысли из головы и сосредотачиваюсь на песне, играющей из динамиков. Я ее не узнаю, и мои брови хмурятся, когда я смотрю на экран.

Это песня под названием Fall Out Of Love Алисии Кара, и когда я вчитываюсь в душераздирающие слова, я понимаю, что Зои оставила эту песню играть не просто так. Как я уже говорил, она не делает ни одного шага, не продумав все до мелочей. И вот это – не что иное, как послание.

Певица спрашивает, когда я разлюбил, но с таким же успехом это мог быть голос Зои, доносящийся из динамиков. Каждый раз, когда слова песни повторяются, это поражает меня сильнее, чем в прошлый раз. Это способ Зои спросить меня, когда она перестала быть всем моим гребаным миром, но, конечно же, она знает, что я никогда не переставал любить ее.

Мне было, наверное, семь, когда я понял, что проведу с ней остаток своей жизни, но мне было около двенадцати или тринадцати, когда эта любовь к ней действительно начала перерастать во что-то более серьезное. Я не просто хотел провести с ней свою жизнь, я хотел сделать ее всем моим миром. Я хотел любить ее так, как никто никогда не любил раньше. Я хотел быть ее защитником, человеком, который заставлял ее улыбаться, и причиной, по которой она просыпалась по утрам. И пока Линк не умер, я был именно таким.

Боже. Хотел бы я снова стать таким для нее.

Песня подходит к концу, и, когда я плыву по улицам, я ловлю себя на том, что начинаю слушать ее сначала, потому что я никто иной, как любитель наказаний. Я еду еще десять минут, а когда останавливаюсь и смотрю в окно, то обнаруживаю, что смотрю не на свой дом.

Это дом Зои.

19

Ной

Поскольку учитывая, что Зои теперь более чем осведомлена о моих склонностях к преследованию, когда дело доходит до нее и моих выходок за последние несколько лет, я не утруждаю себя тратой времени на стук в дверь. Вместо этого я взбираюсь прямо по стене дома к ее окну.

Я не совсем в настроении разбираться с ее отцом сегодня вечером, не то чтобы он плохой парень или что-то в этом роде, но у меня нет ни малейших сомнений, что он послал бы меня нахуй. Ну, может быть, не совсем так, но идея была бы в том, чтобы потребовать, чтобы я поговорил с Зои в школе, а не мешал ей спать. И я чертовски уверен, что он не одобрит идею проникнуть в ее спальню через окно. Так что пока этот небольшой визит будет держаться в секрете.

Заглянув в ее комнату, я нахожу ее свернувшейся калачиком в постели, натянутой одеялом до подбородка, когда она лежит на боку, засунув одну руку под подушку.

Мне не следовало быть здесь. Я должен был дать ей побыть одной после всего, что произошло сегодня вечером. Тот поцелуй что-то значил, но потом я снова разбил ей сердце, и эта боль, должно быть, еще свежа в ее памяти. Так же грубо и болезненно, как это было всегда.

Схватившись за нижнюю часть окна, я открываю его, мне приходится слегка покачивать, чтобы открыть искореженный замок, который мы с Зои сломали, когда были детьми. Подняв его, я проскальзываю в ее спальню, и в ту секунду, когда мои ноги касаются пола, по комнате разносится испуганный вздох.

– Это всего лишь я, – говорю я ей, не желая, чтобы она предполагала худшее, но я знаю, что она могла. Что еще она могла подумать, увидев мужчину, залезающего к ней в окно посреди ночи?

Зои сонно стонет, ей нужно время, чтобы ее сердце перестало бешено колотиться, и когда ей это удается, она взбирается на кровать, устраиваясь чуть повыше на подушках и глядя на меня сквозь темноту. Она прижимает одеяла к груди, точно так же, как держалась за полотенце, чтобы оно не упало.

– Что ты здесь делаешь? – бормочет она, бросая взгляд на электронные часы на прикроватном столике. – Почти полночь.

Я подкрадываюсь ближе, пока она наблюдает за мной, как ястреб, и даже в темноте я вижу ее покрасневшие глаза, без сомнения, вызванные моим желанием уйти от нее сегодня вечером. Я ненавижу, что мои действия вызвали слезы из ее прекрасных глаз, но какой, черт возьми, у меня был выбор?

– Хороший выбор песен, – говорю я ей.

Она отводит взгляд, в ее глазах появляется самодовольство.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Я усмехаюсь, прежде чем сделать еще один шаг.

– Лейкемия, Зои, – заявляю я, позволяя ей услышать муку в моем голосе, муку, которую я испытываю с тех пор, как эти слова слетели с уст моей матери.

Она отводит взгляд, и вспышка стыда мелькает в ее глазах, прежде чем она заставляет себя слегка улыбнуться, как будто каким-то образом пытается облегчить мне задачу.

– Недолго же ты искал ответы, да? – шепчет она, и в ее голосе слышится грусть.

– Как, черт возьми, ты могла мне не сказать?

– Зачем мне это? – спрашивает она, устраиваясь поудобнее на подушке. – Ты всегда хотел защитить от того, что могло бы напугать меня, а я хотела защитить тебя от всей этой мерзости. – Она на мгновение замолкает, отводя от меня взгляд. – Ты был единственным человеком, который не смотрел на меня как на бомбу замедленного действия, и я нуждалась в этом больше, чем ты можешь себе представить. Мне нужен был мой лучший друг, и, возможно, с моей стороны было эгоистично не говорить тебе точно, с чем я столкнулась, но мне нужен был настоящий, непримиримо удивительный Ной, которого я любила всем, что у меня было. Если бы ты начал смотреть на меня так, как все остальные ... Я бы не выжила.

Беспокойство сжимает мою грудь, и я стискиваю челюсти. Мысль о том, что маленькая Зои не выживет, калечит меня.

– Не смей, блядь, так говорить.

– Ной, – шепчет она. – Это правда. Я все еще здесь из-за тебя. Ты спас меня. Ты помог мне пройти через это. Помню, во время тех мучительных сеансов химиотерапии я думала, что все, что мне нужно сделать, это пройти через это, и когда я закончу, я снова увижу тебя. Это твой оптимизм и эта глупая улыбка заставили меня бороться.

Я качаю головой.

– Я знал, что ты больна, и что это плохо, но никогда не думал ... – Я замолкаю, не могу заставить себя произнести остаток этого предложения вслух. Что я мог потерять тебя.

Она просто сидит там, уютно устроившись на своей кровати, и смотрит на меня, как будто не зная, что сказать, но это Зои, блядь, Джеймс, она всегда знала, что сказать.

– Наверное, я просто предположила, что в какой-то момент твоя мама или кто-то еще сказал бы тебе.

– Тебе следовало сказать мне.

Зои усмехается.

– И есть много вещей, которые тебе тоже следовало бы сделать, но ты не видишь, как я прокрадываюсь через окно твоей спальни, чтобы покопаться в прошлом.

– Зо, – шепчу я, придвигаясь ближе. – Я спрашиваю тебя не потому, что хочу, чтобы тебе пришлось заново переживать все это дерьмо. Я просто... мне, блядь, нужно знать.

– Я не хочу, чтобы тебе было больно из-за меня, Ной, – говорит она. – Тебе и так уже достаточно больно за нас обоих.

Боль пронзает мою грудь, и я опускаюсь на край ее кровати, держась вне досягаемости, чтобы не поддаться искушению броситься к ней и прижать к своей груди, прямо там, где ей всегда было место.

– Расскажи мне об этом, – умоляю я ее. – Каждую, последнюю, мучительную деталь, и даже не думай о том, чтобы щадить мои чувства. Я справлюсь с этим.

– Так же, как ты сейчас справляешься со своими чувствами?

– Ради всего святого, Зои, – стону я, не в силах больше оставаться в темноте ни секунды. – Пожалуйста, просто скажи мне. Ты хоть представляешь, блядь, каково это – узнать, что произошло нечто огромное, монументальное, через что ты прошла, что-то, что могло легко лишить тебя жизни, а я просто стоял рядом, ничего не понимая?

– Ты не просто стоял в стороне, Ной, – говорит она мне. – Ты знал достаточно, чтобы помочь мне пройти через это, и это было все, что мне было нужно. Мы были всего лишь детьми. Тебе было семь, когда мне поставили диагноз. Я едва понимала, что со мной происходит, и не похоже, чтобы кто-то из наших родителей был готов взвалить всю тяжесть этого на твои плечи.

Наклоняясь вперед, я упираюсь локтями в колени.

– Пожалуйста, Зои, – шепчу я дрожащим голосом.

Зои кивает, хватая запасную подушку рядом с собой и прижимая ее к груди, как будто это может каким-то образом дать ей хоть каплю утешения, и, черт возьми, никогда в жизни я не нуждался в том, чтобы предложить ей это так сильно.

– Мне было шесть, – говорит она. – На самом деле я мало что помню из этого.

– Просто расскажи мне, что тебе известно.

Она снова кивает, и пока ее слова разносятся по темной комнате, я опускаю голову на руки, впитывая каждую деталь.

– Все произошло очень быстро. Только что я была в кабинете врача, потому что моя мама думала, что у меня грипп, а в следующую минуту я уже лежала на больничной койке, подключенная к миллиону различных аппаратов, и надо мной суетились медсестры. Помню, я думала, что просто хочу выбраться оттуда и увидеть тебя, – говорит она. – Вначале тесты были действительно пугающими. Я не понимала, что происходит и почему я все время должна ходить к врачу. Они всегда брали анализы крови, а потом была биопсия костного мозга. Это было ужасно, и пока мне делали местную анестезию, я помню, как кричала. Не потому, что это было больно или что-то в этом роде, я просто ... испугалась.

Она делает глубокий вдох, покусывая нижнюю губу, но я сохраняю молчание, впитывая каждую деталь.

– Люди, казалось, много плакали, – продолжает она. – Были люди, которых я никогда по-настоящему не знала, которые обнимали меня на улице и желали мне добра. На самом деле, многое из этого я усердно пыталась вычеркнуть за последние десять лет, но эти воспоминания, казалось, просто застряли. Хуже всех с этим справлялись наши мамы. Каждый раз, когда они смотрели на меня, они разражались слезами, но ты закатывал глаза, как будто это было смешно, и в конце концов мы начинали смеяться.

Мои губы сжимаются в жесткую линию, отчасти вспоминая об этом. Казалось, все, с кем мы разговаривали, знали, что Зои больна, и я помню, как подумал, что все они преувеличивают и заставляют ее чувствовать себя сломленной. Я ненавидел это. Особенно учитывая, что она пыталась поправиться, а все эти придурки из кожи вон лезли, чтобы напомнить ей, насколько она больна. Ей это было не нужно. Я был нужен ей.

– Черт возьми, Зо, – бормочу я.

– Я могу остановиться, – предлагает она. – Если это слишком...

– Нет, – говорю я ей. – Продолжай.

– Хорошо, – говорит она немного дрожащим голосом. – После постановки диагноза мы практически сразу отправились в больницу, чтобы начать мое химиотерапевтическое лечение. В течение восемнадцати месяцев было проведено три курса химиотерапии. И они действительно были отстойными, Ной.

Ее голос дрожит, и я ловлю себя на том, что протягиваю руку к ее ноге, которая скрыта под одеялом, и она вздрагивает, убирая ногу.

– Не надо, —предупреждает она меня, ее тон полон боли. Я встречаю ее взгляд, мои брови хмурятся. Я думал, она хотела этого от меня, хотела почувствовать, что я возвращаюсь к ней. Видя замешательство в моем взгляде, она объясняет сама. – Не так. Прежний Ной, которого я любила и в котором нуждалась, он уже помог мне пройти через это. Он уже дал мне то, в чем я нуждалась. Этот новый ты, этот незнакомец, сидящий в изножье моей кровати, мне не нужна его жалость.

– Мне не жаль тебя, Зои, – говорю я, убирая руку и принимая ее доводы без вопросов. – Нет.

– Хорошо, – шепчет она с легким кивком, прежде чем сжать губы в жесткую линию. Что-то смягчается в ее глазах, как будто она глубоко задумалась, и на мимолетную секунду я вижу ту шестилетнюю девочку, которая так отчаянно нуждалась во мне рядом с ней. Мгновение спустя она откидывает одеяло и переползает через кровать, забираясь прямо ко мне на колени и оседлав меня.

Она садится достаточно далеко назад, ее задница упирается в мои бедра, между нами достаточно места, совсем не так, как мое тело было прижато к ее телу в ее шкафу ранее сегодня вечером. Я опускаю руки, не смея прикоснуться к ней, несмотря на непреодолимую потребность сделать именно это.

Затем, встретившись со мной взглядом, она поднимает руку к вырезу пижамной кофты и отводит ее в сторону, показывая небольшой шрам чуть ниже ключицы, о котором я всегда знал, но никогда не думал спросить почему.

– Здесь был порт для моей химиотерапии, – говорит она мне. – Первый раунд был жестоким. Я помню, что меня все время тошнило от этого, и я плакала без остановки. Я почти уверена, что в том первом раунде я пробыла всего несколько недель, а потом мне нужно было ехать домой.

– Я помню, – говорю я ей как раз в тот момент, когда кто-то появляется в дверях Зои. Мой взгляд скользит по комнате, чтобы найти маму Зои, которая явно слышала здесь голоса, и я жду, что она скажет мне уйти, но вместо этого она просто парит, слушая рассказ Зои о ее химиотерапии.

– Второй раунд был напряженным, – бормочет она, явно не осознавая, что ее мама слушает, поскольку она сосредотачивает все свое внимание на мне, ее взгляд устремлен куда-то вдаль, пока она вспоминает те болезненные воспоминания. – Но я думаю, что была лучше подготовлена, потому что знала, чего ожидать. Только тот раунд был намного длиннее. Я не могу точно сказать, сколько времени длилось мое пребывание в больнице. Может быть, несколько месяцев? Я не знаю. Детали сейчас расплывчаты.

– А третий? – Спрашиваю я.

– Третий был не так плох, – говорит она мне. – К тому моменту первый и второй раунды уже убили все раковые клетки. Я была в значительной степени вне подозрений, но мне все еще нужно было завершить полное лечение. Они называют это поддерживающим раундом. Это как убить жука, а потом снова на него наступить, просто чтобы убедиться, что он действительно мертв. Ну, знаешь, на всякий случай.

Я киваю.

– На всякий случай.

Краем глаза заметив легкое движение Эрики, я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как она вытирает случайную слезинку со своей щеки, и, заметив мой пристальный взгляд, грустно улыбается мне, прежде чем уйти.

– Именно так, – говорит Зои, ее взгляд опускается, когда ее рука поднимается и нежно прижимается к моей груди, сжимая мягкий материал моей рубашки и перекатывая его между пальцами. – Я ненавидела эти долгие пребывания в больнице, но знала, что, когда вернусь домой, ты будешь там, и для тебя не имело значения, насколько я больна. Ты просто сидел рядом со мной все это время, не заботясь о том, что я заснула в середине игры. Ты просто натянул на меня одеяло и убедился, что мне удобно.

Уголок моих губ растягивается в кривой улыбке, и я не могу удержаться, чтобы не протянуть руку и нежно не провести пальцами по ее щеке, наблюдая, как она наклоняет голову в ответ на мое прикосновение.

– Я помню тот день, когда моя мама сказала мне, что ты больше не болеешь, – говорю я ей, воспоминание заставляет мою улыбку стать шире. – У нее были гости, но я заставил ее выгнать их, только чтобы мы могли примчаться сюда.

Глаза Зои светятся нежностью, которая согревает мое холодное, мертвое сердце.

– Я помню, – шепчет она. – Ты ворвался в дверь и чуть не сбил Хейзел с ног. Но потом ты поцеловал меня прямо там, в гостиной, прямо на глазах у моих родителей.

Дерзкая ухмылка широко растягивается на моем лице.

– Чертовски, блядь, верно, я это сделал.

Зои смеется, ее рука убирается с моей груди, опускаясь между нами, и пока длится тишина, я ловлю себя на том, что отчаянно хочу заполнить ее.

– Прости, что заставляю тебя переживать все это заново, – говорю я ей, когда мой контроль начинает ускользать, и мои руки нежно перемещаются к ее бедрам. – Потеря Линка была самым тяжелым испытанием, через которое мне когда-либо приходилось проходить. Это испортило мне жизнь так, что я не уверен, что когда-нибудь оправлюсь, но если я потеряю тебя ... Я не уверен, что смогу это пережить.

Ее брови хмурятся, и она мгновение наблюдает за мной, прежде чем наклониться и обнять меня. Ее лицо зарывается в изгиб моей шеи, и я не могу удержаться, чтобы не обнять ее и не притянуть в свои объятия, ее тело прижимается прямо ко мне. Она вдыхает мой запах, ее грудь поднимается и опускается синхронно с моей.

– Так вот почему ты оттолкнул меня? – шепчет она мне в шею.

Я закрываю глаза, не зная, хватит ли у меня сил рассказать ей всю глубину причин, по которым мне нужно было увеличить дистанцию между нами.

– Это и другие вещи, – говорю я ей, желая предложить ей хотя бы что-то, что поможет ей понять, даже если это совсем немного.

– Мне жаль, что я не боролась усерднее за нас, – говорит она мне.

Мои брови хмурятся, и я кладу руки ей на плечи, мягко отталкивая ее назад, чтобы я мог видеть ее прекрасное лицо.

– Что ты имеешь в виду?

– После Линка, – говорит она мне со слезами на глазах. – Когда ты впервые оттолкнул меня. Я была нужна тебе больше, чем когда-либо, а я была слишком ослеплена собственной болью, чтобы видеть это. Я должна была стараться сильнее и не позволить тебе оттолкнуть меня. Ты всегда был рядом, когда я нуждалась в тебе, а когда ты нуждался во мне, я была слишком сломлена, чтобы видеть это. Я боролась не за тебя.

– Зои...

– Нет, – говорит она, обрывая меня. – Если бы Хейзел сбил тот пьяный водитель, и я бы сказала тебе оставить меня в покое, ты бы сказал мне заткнуться и просто держался крепче. Это то, что я должна была сделать для тебя.

– Ты права. Если бы это была Хейзел и это ты оттолкнула меня, я бы выломал твою гребаную дверь и отказался уходить, но это была не Хейзел. Это был Линк. И независимо от того, боролась ты сильнее или нет, держалась ли ты за меня физически и отказывалась отпускать, я все равно оттолкнул бы тебя, но это было бы только больнее.

Слезы текут у нее из глаз, и я протягиваю руку, чтобы вытереть их.

– Не плачь, Зозо, —говорю я ей. – Ты же знаешь, я никогда не мог вынести твоих слез.

– Ничего не могу с собой поделать, – бормочет она.

Выдыхаю, моя рука снова обвивается вокруг ее спины, притягивая ее к себе, и она снова прижимается ко мне. Ее руки обвиваются вокруг моих плеч, а лицо зарывается в изгиб моей шеи.

– Прости, что причинил тебе боль сегодня вечером, – шепчу я. – Это не входило в мои намерения, когда я вошел в твою комнату.

– Я знаю. Я не должна была подпускать тебя так близко, – говорит она, ее пальцы запускаются мне в волосы, точно так же, как они это делали в том проклятом шкафу. – Не пойми меня неправильно, тот поцелуй был ... У меня даже нет слов, чтобы описать, что это было, но в ту секунду, когда ты последовал за мной в гардеробную, я знала, что ты собираешься сделать, и я знала, что ты все равно собираешься отстраниться, но я не остановила тебя, и это моя вина. Ты дал мне все шансы сказать тебе «нет».

– Это было эгоистично. Мне не следовало заходить туда, – говорю я ей, прежде чем усмехнуться. – Мне следовало уйти, как только я получил ключи, но ты знаешь так же хорошо, как и я, что я никогда не мог контролировать себя, когда дело касалось тебя. – Я замолкаю, моя рука движется вверх и вниз по ее спине. – Я просто не хочу, чтобы у тебя сложилось неправильное представление о том, что здесь происходит.

– Что здесь происходит? – спрашивает она, отстраняясь, чтобы встретиться со мной взглядом. – Потому что я никогда в жизни не была так сбита с толку. Я предполагаю, ты просто собираешься притвориться, что не перевернул мой мир в моем шкафу, и сразу же продолжишь обращаться со мной как с мусором.

– Черт, Зои, – говорю я, и в груди у меня болит, когда она использует это грязное слово. – Ты знаешь, я никогда не хотел, чтобы это произошло.

– Я справлюсь с Шеннан, – говорит она мне. – Чего я не могу вынести, так это смотреть, как она набрасывается на тебя, прекрасно зная, что ты ее терпеть не можешь.

– Я не прикасался к ней, – говорю я, не понимая, почему мне кажется важным, чтобы она это знала.

– Я знаю, – говорит она. – Вся школа узнала бы, если бы ты это сделал.

Я стону, понимая, насколько она права, прежде чем сжимаю губы в жесткую линию и встречаю ее опечаленный взгляд.

– А что касается нас с тобой? – Спрашиваю я.

Зои пожимает плечами, и печаль в ее глазах только усиливается.

– Ты знаешь, чего я хочу, Ной. Это никогда не менялось, – говорит она мне. – Я придерживаюсь того, что сказала в том шкафу. Когда ты будешь готов вернуться ко мне, я буду ждать прямо здесь. Просто пообещай, что если когда-нибудь наступит момент, когда ты передумаешь или решишь, что я не та, кто тебе нужен, отпусти меня, потому что я никогда не смогу отстраниться сама.

Мои руки снова сжимаются вокруг нее, и я крепко прижимаю ее к своей груди.

– Ты всегда будешь той, в ком я нуждаюсь, – обещаю я ей.

– Тогда я никогда не перестану бороться за тебя.

Я закрываю глаза, мой лоб прижимается к ее лбу, пока мы сидим в этой уютной тишине, крепко обнимаясь. Затем, когда она начинает зевать, я подхватываю ее на руки и поднимаю нас с края ее кровати. Я делаю два шага к изголовью ее кровати и укладываю ее обратно под простыни, натягивая одеяло до самого подбородка, как раз так, как ей нравится.

– Спи, Зозо, – шепчу я, наклоняясь и целуя ее в висок.

Я отстраняюсь и, прежде чем успеваю убедить себя остаться, поворачиваюсь и иду обратно через ее комнату, вцепившись пальцами в окно.

– Я буду скучать по тебе, Ной, – говорит она, и по ее тону мне кажется, что прощание разрывает меня на части, но это не меньшее, чем я заслуживаю.

Оглядываясь назад, я вижу, как ее глаза сияют в темноте, одна идеально круглая слеза скатывается по ее щеке.

– Я тоже буду скучать по тебе, Зо. – И с этими словами я вылезаю обратно через ее окно и сижу прямо там, на крыше, пока солнце не показывается из-за горизонта.